Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

На улице было промозгло. Низкое свинцовое небо лежало прямо на крышах, мелкий дождь висел в воздухе, не столько падая, сколько просто существуя – петербургская осенняя взвесь, от которой намокаешь незаметно и основательно. Я поднял воротник.

Через Литейный мост, по набережной, мимо казарм и складов. Выборгская сторона встретила мокрыми заборами, рабочими бараками и запахом мыловаренного завода. Военно-медицинская академия – огромный комплекс зданий красного кирпича – выросла на горизонте как крепость. Я остановился на углу и перевел дух.

Что я делаю? Явлюсь в одно из лучших медицинских учебных заведений Империи – не по рекомендации, не по направлению, не по протекции, а просто так, с улицы.

Но если я не попробую, то не успокоюсь.

Я одернул сюртук, провел ладонью по волосам, расправил плечи и пошел к главному входу.

Парадный вестибюль встретил меня гулкой тишиной. Высокие своды, мраморный пол, портреты бородатых профессоров по стенам – Пирогов, Боткин, Сеченов. Академия была живой легендой, и я стоял в ее прихожей – безработный секретарь с гимназическим аттестатом в кармане.

У стола в углу сидел служитель в темной форменной куртке – немолодой человек с пышными рыжеватыми бакенбардами и скучающим выражением лица. Он посмотрел на меня без особого интереса.

– Вам к кому?

– Я хотел бы навести справку об условиях сдачи испытаний на звание лекаря, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – К кому мне следует обратиться?

Лекарь – официальное слово в те годы, а врач – разговорное, обыкновенное, постепенно вытесняющее архаичного «лекаря», но все еще не сделавшее это до конца.

Служитель оглядел меня с головы до ног. Как оценщик принесенную ему вещь. Потертый сюртук, чищеные, но старые ботинки. Не офицер, не чиновник, не профессорский сын.

– По делам учебы – канцелярия, – сказал он после паузы. – Второй этаж, направо по коридору, третья дверь. Только там неприемный день сегодня.

– А когда приемный?

– По средам и пятницам. С десяти до двух.

Сегодня был вторник. Я мог уйти. Вернуться в среду, по правилам, в установленные часы. Это было бы разумно. Однако мой поступок был изначально не слишком разумен.

– Но кто-нибудь на месте? – спросил я.

Служитель пожал плечами.

– Кувшинников на месте, делопроизводитель, видел его. Но он вас скорее всего не примет.

– Попробую, – сказал я. – А вдруг.

– Второй этаж, направо, третья дверь.

Второй этаж был длинным, полутемным коридором с высокими дверями. Мои шаги гулко отдавались от каменного пола. Мимо прошли двое студентов в форменных тужурках с золотыми пуговицами – молодые, краснощекие, о чем-то оживленно спорившие. Один из них покосился на меня и тут же забыл.

Третья дверь справа оказалась обита тканью и снабжена латунной табличкой: «Канцелярия Конференции Императорской Военно-медицинской академии». Я постоял перед ней секунд пять, потом постучал.

– Войдите! – голос был высокий и раздраженный.

Кабинет оказался невелик – несколько столов, шкафы с бумагами до потолка, окна во двор. За дальним столом, заваленным папками и рапортами, сидел человек лет пятидесяти: сухощавый, с аккуратной седоватой бородкой, в чиновничьем вицмундире с потертыми обшлагами. На носу – очки в тонкой стальной оправе.

Он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня поверх стекол.

– Я к вам по делу об испытании на степень лекаря, – сказал я, закрыв за собой дверь. – Прошу простить, что не в приемный день.

– Не в приемный, – подтвердил он, но не указал на дверь, а только покачал головой. – Ну, садитесь. Как ваша фамилия?

Я сел на стул перед его столом.

– Дмитриев, Вадим Александрович.

– Звание?

– Мещанин.

Он записал что-то на листке.

– Образование?

– Полный курс гимназии.

– Аттестат при вас?

Я достал аттестат из кармана и протянул ему. Кувшинников взял его двумя пальцами, развернул, пробежал глазами. Я заметил, как его брови чуть приподнялись.

– Одни «отлично», – сказал он негромко. – Редкость. – Он аккуратно положил аттестат на стол. – Так что вы хотите, Дмитриев?

– Я хотел бы быть допущенным к испытанию на звание лекаря при Конференции академии.

Кувшинников снял очки, протер их и снова надел. Этот жест, видимо, заменял ему паузу для размышлений.

– Вы учились где-нибудь, помимо гимназии?

– Нет.

– В какой-нибудь медицинской школе?

– Нет. Я изучал медицину самостоятельно.

Он посмотрел на меня внимательнее, и явно со скрытой насмешкой. Так смотрят на человека, который объявляет, что собирается переплыть Неву в ноябре.

– Самостоятельно, – повторил он. – И давно вы ее изучаете?

– Много лет. Анатомия, физиология, патологическая анатомия, хирургия, терапия, фармакология. Я готов ответить на любой вопрос по программе.

– Ну, вопросы задавать буду не я, – Кувшинников позволил себе слабую улыбку. – Это дело профессоров. Моя часть – бумажная. Скажите-ка, Дмитриев, вы где-нибудь служите?

– В настоящее время нет.

– А ранее?

– Был конторским служащим, – сказал я уклончиво. – Но медицина – мое настоящее призвание. Я чувствую, что готов к испытанию, и прошу только об одном: о возможности его пройти.

Кувшинников побарабанил пальцами по столу. Пальцы были длинные, с чернильными пятнами.

– Я понял, – сказал он. – Сейчас я вам все объясню. Порядок допущения к испытаниям определяется уставом и решениями Конференции…

* * *

Глава 3

Чиновник сделал небольшую паузу и продолжил.

– И академия не поощряет стремления к сокращённому пути, – он произнёс это ровно, безразличным голосом. – Подобные попытки, как правило, не встречают сочувствия экзаменационной комиссии, даже если дойдёт дело до экзаменов. Могу вам по опыту сказать, что никто на моей памяти без серьёзной протекции и серьезных оснований не приступал к сдаче экзаменов без обучения по тем или иным причинам, хотя формально такая процедура предусмотрена. А я работаю здесь очень долго.

Он замолчал и снова посмотрел на меня поверх очков. Выжидательно, как смотрят на человека, которому только что объяснили очевидное.

– Формально, – повторил я.

– Именно так. Формально, – Кувшинников кивнул. – Устав допускает испытания для лиц, не прошедших курса обучения. Предусмотрена подача прошения на имя начальника Академии, оно рассматривается Конференцией. Конференция запрашивает мнение кафедр, назначает комиссию… Процедура длительная, и на каждом этапе может быть остановлена. В вашем случае – скорее всего, будет остановлена быстро.

– На каком основании?

Кувшинников снял очки и принялся протирать стёкла рукавом.

– На любом. Конференция не обязана мотивировать отказ. Недостаточная подготовка, отсутствие рекомендаций, сомнения в серьёзности намерений… – Он водрузил очки обратно. – Я вам это говорю не для того, чтобы огорчить. А для того, чтобы вы не испортили себе репутацию. Человек, получивший отказ, запоминается. К нему относятся с предубеждением.

Вот оно. Мягко, почти заботливо, но смысл ясен. Не просто не допустят – запомнят. Прошение останется в канцелярии, подшитое в дело. Дмитриев – тот самый, который пытался пролезть без образования. А потом, через год, я приду поступать на общих основаниях, и на мне уже будет невидимое клеймо.

– Благодарю вас, – сказал я. – Вы мне очень помогли.

Кувшинников слегка кивнул и пододвинул к себе какой-то документ.

– Не стоит благодарности. Если надумаете подавать на общих основаниях – среда и пятница, с десяти до двух.

Я поднялся и вышел. В коридоре мимо прошли четверо студентов в шинелях, молодые, довольные. Смеялись и разговаривали. Один нёс стопку книг – на верхней я разобрал корешок: «Оперативная хирургия». Я отвернулся и зашагал к выходу.

На улице сеял мелкий дождь. Я миновал охранника у ворот и остановился на набережной. Нева тянулась свинцовой полосой, ветер нёс запах воды.

Подведу итог. И ничего не получится, и требованием экстерна я мог помешать себе даже на следующий год поступить на общих основаниях. На меня здесь будут злы. Будут считать проходимцем. Хорошо, что хватило ума не подавать прошения.

Я пошел домой, но потом замедлил шаг. Мариинская больница. Костров мог быть там. Он ко мне относился хорошо и он давно в медицине. Может, он что-то подскажет.

…Я спросил у швейцара, на месте ли доктор Костров, тот не знал, и я пошел искать его по коридорам. Затем остановился около перевязочной – в прошлый раз, когда по поручению Извекова я заезжал за Костровым, он находился в это же время здесь. Я сел на скамью и стал ждать.

Костров появился минут через двадцать. Шел по коридору торопливой походкой. Увидел меня и побледнел. Кровь буквально отхлынула от лица.

– Вадим Александрович, – выговорил он полушёпотом. – Что вы здесь делаете?

– Мне нужен ваш совет.

– Совет? Какой? Не знаю, что я могу вам посоветовать! – с нервозностью в голосе произнес Костров и оглянулся.

Мимо прошла сестра с подносом, на котором позвякивали склянки.

Костров схватил меня за локоть.

– Идёмте. Быстро.

Он потащил меня по коридору, свернул раз, другой, открыл дверь, и мы оказались в тёмной кладовой для белья. Простыни лежали высокими стопками на деревянных полках, пахло крахмалом и сыростью.

Костров прикрыл дверь.

– Вадим Александрович, вы понимаете, чем мне это грозит… – Он махнул рукой. – Говорите, только быстро.

– Экстернат для меня закрыт. Я был в Академии. Без протекции к экзаменам не допустят, а допустят – завалят.

– Ну разумеется, – произнес Костров с интонациями, с которыми говорят о чем-то очевидном. – А вы что ожидали?

– А вдруг…

Костров в ответ только покрутил головой, удивляясь моей наивности.

– Насколько далеко зайдёт Извеков? – задал я очень интересующий меня вопрос.

Костров прислонился к стеллажу. Стопка простыней поехала, он машинально придержал её.

– Далеко. Дальше, чем вы думаете. Слушайте. После того, как всё… вскрылось, то есть после скандала с графом, Алексей Сергеевич был вне себя. Он считает, что вы его опозорили и лишили денег.

– Я спас его пациентку.

– Это не имеет значения. Для него – не имеет. Он потерял Батуриных, потерял деньги, потерял лицо. И он ездил к дяде.

– К Евгению Аркадьевичу?

– Специально из-за вас. Вернулся злой, но довольный. А это может означать только одно – дядя пообещал помочь.

– Помочь в чем?

– Догадайтесь сами, пожалуйста. Он вам обещал, что медицина будет для вас закрыта – и он так и сделает.

Я молчал. Вице-директор Департамента полиции – это не чиновник. Это человек, у которого есть связи в каждом университете, в каждом ведомстве, в каждой канцелярии от Варшавы до Владивостока. Одна записка – и фамилия «Дмитриев» будет значить примерно то же, что «чума».

– А если я уеду? В Москву, в Казань? Поступлю на медицинский там?

Костров посмотрел на меня так, как врачи смотрят на больных, спрашивающих «а может, само пройдёт?».

– Вадим Александрович, – сказал он медленно. – Вы не понимаете. Тот, кто решает вопросы в Петербурге, – решает их по всей стране. Ректоры, деканы – все зависят от Министерства, от Департамента, от десятка чиновников. Никто не станет ссориться ради вас с Извековым-старшим. Никто. Вас тихо не примут, и вы даже не узнаете почему. Найдут предлог. В крайнем случае, тупо завалят на экзамене. Хотя до этого и не дойдет.

Он помолчал.

– Забудьте о медицине.

Последние два слова он произнёс почти шёпотом.

– Забудьте, – повторил он. – Найдите другое занятие. Вы человек способный. Устроитесь. Главное – не лезьте к Извекову. И будьте довольны, если к вам не придёт Кудряш со своими людьми.

– Я понял, – сказал я. – Спасибо.

– И ещё, – Костров положил руку мне на плечо.– Не приходите больше. Пожалуйста. Если Алексей Сергеевич узнает – у меня будут очень серьёзные неприятности.

– Хорошо, – вздохнул я. – Прощайте, Павел Михайлович.

– Прощайте, – отозвался он.

Он открыл дверь, выглянул в коридор и вышел.

На лестнице навстречу поднимались санитары с носилками. Я прижался к стене, пропуская.

На улице дождь усилился. Мимо прогрохотала конка, чуть не обдав грязью. Я поднял воротник и зашагал к Суворовскому.

Через полчаса я был уже дома. Слова Кострова всё ещё стояли в ушах: «Забудь о медицине. И больше ко мне не приходи».

Графиня спускалась по лестнице. Честно говоря, разговаривать не хотелось. А вот ей, похоже, наоборот. Она окинула меня взглядом с ног до головы и выпрямилась, уперев руки в бока.

– Батюшки, Вадим Александрович. А что это на вас лица нет? И что это вы не на службе в такой час? Середина дня!

– Я ушёл от Извекова, – сказал я коротко.

Графиня помолчала, осмысливая услышанное.

– Ушли, – повторила она. – Это как же – сами?

– Поругались. Я больше у него не служу. Вот так! – ответил я, разведя руками и надеясь, что на этом разговор закончится.

– Догадываюсь, что так и вышло, – Графиня качнула головой. – Вы-то, Вадим Александрович, и раньше возвращались со службы такой, будто лимон проглотили. А теперь, стало быть, безработный?

Я промолчал. Она и так всё поняла.

– И куда теперь пойдёте?

– Думаю. Ищу варианты.

– Зря вы с ним поругались. Зря. Я вот что вам скажу, Вадим Александрович: в Петербурге сейчас с местами плохо. Можно месяцами пороги оббивать, и без толку. А вы – без рекомендательного письма, надо полагать?

Я не ответил.

– Вот то-то, – она кивнула сама себе. – Надо было терпеть. Хотя, люди говорят, у вашего доктора характер не сахар. Да только характер – это одно, а кусок хлеба – другое.

– Я не хочу сейчас об этом разговаривать, – сказал я. – Может, как-нибудь потом.

Графиня поджала губу. Наверное, обиделась.

– Ну и ладно. Не хотите – не надо. Дело ваше. – она посторонилась, пропуская меня на лестницу. – А ребята, между прочим, уже работают. С утра начали, едва вы ушли.

Я поднялся на четвёртый этаж. Дверь в квартиру номер десять была распахнута настежь. Я заглянул внутрь.

Тимофей стоял у дальней стены. Он работал, поддевал широким скребком пласты старых обоев и сдирая их вместе со штукатуркой. Обои отходили тяжёлыми влажными лоскутами, и под ними обнажался кирпич – тёмный, местами чёрный от въевшегося грибка. Бумажные ошмётки падали на расстеленную по полу рогожу, и в этой куче мусора отчётливо виднелись чёрно-зеленоватые пятна плесени.

Его напарник – молодой парень, совсем ещё мальчишка, в заляпанной известью рубахе, стоял на коленях у противоположной стены и жёсткой щёткой оттирал кирпичную кладку. Рядом с ним виднелось ведро с раствором карболки – мутно-розоватой жидкостью, от которой по комнате плыл тяжёлый аптечный дух. Парень макал щётку в ведро и с силой скрёб по кирпичу, выбивая из швов чёрную труху.

Пыль висела в воздухе. Мельчайшие частицы – обойная крошка, засохшая плесень, известковая взвесь – кружились в полосе света из окна, которое Тимофей догадался открыть.

– Тимофей, – сказал я с порога. – Дышите через тряпку. Оба. Намочите ее и повяжите на лицо, чтоб не тянуть эту дрянь в лёгкие. Плесень – штука скверная.

Тимофей обернулся со стремянки, утёр лоб предплечьем и пожал плечами.

– Да ладно. Мы и не такое видели. Справимся.

– Точно, – подтвердил парень, не отрываясь от стены. – Мы привычные.

Я не стал спорить. Объяснять им про аспергиллёз – всё равно что объяснять стене, которую они скребли. Привычные. Пока не закашляют кровью через пять лет – будут привычные.

Я заглянул в комнату поглубже. Работа шла основательно: две стены уже были ободраны до кирпича, третью Тимофей заканчивал. Карболкой обработана была пока только нижняя часть, от пола до пояса. где грибок сидел особенно густо. Известь стояла в углу в жестяном корыте, готовая к побелке.

Ладно. Хоть здесь что-то двигалось в правильном направлении.

Я спустился вниз, на кухню Графини. Надеюсь, она накормит меня, хотя время завтрака прошло, а для обеда еще немного рановато.

Я вернулся от Графини сытый – щи были жидкие, но горячие, и хлеба она не пожалела. Жить стало хоть и немного, но веселее. Поднялся на четвёртый этаж, отпер дверь, снял сюртук, повесил на гвоздь.

И тут на лестнице загрохотали шаги. Тяжёлые, уверенные. Так ходят люди, которые имеют право ходить где угодно и знают об этом. Два человека. Каблуки стучали в такт, как на плацу.

Стук в дверь был не просительный. Три удара кулаком – гулко, увесисто.

Это еще что такое⁈

Я открыл.

На пороге стояли два городовых. Оба в длинных шинелях, при шашках. Первый – рослый, рыжеусый, с обветренным лицом и тяжёлым подбородком; второй – пониже, но плотнее, круглолицый, с маленькими внимательными глазами. За их спинами, на полшага дальше, маячила Графиня. Она заглядывала из-за широкого плеча рыжеусого с выражением человека наблюдающего пожар: смесь страха и невозможности оторваться.

– Дмитриев Вадим Александрович? – хмуро спросил рыжеусый.

– Он самый.

Рыжеусый повернул голову к Графине.

– Вы свободны, голубушка. Ступайте.

Графиня открыла рот, закрыла, снова открыла – и наконец ушла. Медленно, с оглядкой, и по тому, как затихали её шаги на лестнице, я понял, что ушла недалеко. Встала площадкой ниже. Такое пропустить она не может.

Весь подъезд замер. Я это почувствовал физически – так чувствуешь перемену давления перед грозой. Где-то внизу скрипнула дверь – приоткрылась на вершок и застыла. В десятой квартире, где с утра стучали скребками и скрежетали щётками, наступила абсолютная тишина. Тимофей с Егором, надо полагать, замерли с инструментами в руках и навострили уши, вытянувшиеся от любопытства на манер эльфийских. Ещё бы. Когда к соседу приходят два городовых – это событие интересное.

– Прошу, – сказал я и отступил в сторону.

Городовые вошли. В моей каморке они заняли, казалось, всё свободное пространство.

Я закрыл дверь, чтоб жильцы не слышали наш разговор. Сердце застучало.

Что я нарушил? Мысли побежали быстро, одна за другой. Извеков что-то придумал? Донос? Незаконная медицинская практика – лечил Анну без диплома? Или что я замешан еще в чем-то криминальном. Может, решили, что я соучастник того бомбиста. Но зачем мне тогда было его задерживать⁈

Лица у городовых были суровые. Особенно у рыжеусого. Хотя, может, у него одно выражение лица на все случаи жизни.

Бежать нельзя. Четвёртый этаж, окно во двор-колодец, внизу булыжник. Сопротивляться – тем более… Да и незачем. Если арестуют – буду доказывать, что не виноват. В чём бы меня не обвинили.

А вдруг, черт побери, не арестовывать пришли? Бывает же, наверное, такое!

– Слушаю вас, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. Как у честного человека, каковым я с некоторыми оговорками все-таки являюсь.

Рыжеусый откашлялся.

– Вы, Вадим Александрович, давеча на Невском проспекте совершили задержание террориста, покушавшегося на жизнь действительного статского советника Рахманова Николая Петровича, чиновника особых поручений при Министерстве путей сообщения, а также его супруги и малолетнего сына. Было такое?

– Было, ага, – медленно произнес я. – Припоминаю. Хотя имени чиновника я не знал.

Надо было купить утреннюю газету. Наверняка об этом писали. Впрочем, мне было не до газет.

– Так вот, – продолжил рыжеусый, и лицо его стало ещё суровее, хотя, казалось бы, куда уж больше. – Спасти-то вы спасли, Вадим Александрович. А с места происшествия скрылись. Непорядок!

– Непорядок в том, что спас? – решил пошутить я.

– Нет, – серьезно объяснил мне городовой. – Что спасли – порядок, а то, что скрылись – отсутствие оного.

– Я человек скромный, – ответил я. – К славе не стремлюсь. Не хотел участвовать во всём этом. Случайно помог – и ладно.

– Скромный, – хмыкнул второй, круглолицый. – Скромный-нескромный, а придётся. Вам надлежит проследовать с нами к судебному следователю окружного суда. Для дачи показаний.

– Когда?

– Сейчас прямо, – сказал рыжеусый. – Немедля. Затем мы и пришли.

– Что, времени совсем нет? – спросил я.

– Нету, – подтвердил рыжеусый.

– Ну хорошо, идем.

– Документы с собой возьмите, – добавил круглолицый. – Все, какие есть.

Паспортную книжку я и так постоянно ношу с собой, подумал я. Затем надел сюртук, застегнулся. День складывался замечательно. Вот оно мне нужно, идти к какому-то следователю.

Мы вышли на лестницу. Дверь десятой квартиры была приоткрыта: Тимофей стоял со скребком в руках и смотрел на нас с выражением человека, присутствующего при историческом событии. Его напарник выглядывал из-за его плеча.

Мы спустились вниз. Во дворе стояла Графиня, скрестив руки на груди. Рядом – Николай Степанович в своём неизменном старом сюртуке. Дворник Федор подпирал метлой стену и глядел из-под мохнатых бровей, как старый сторожевой пёс.

Варвара, жена Смородина, застыла у крыльца. Сам Смородин, толстый и красный, торчал в открытом окне. Ольга, вдова-учительница, виднелась в другом, смотрела через мутное стекло.

Глаза у всех были одинаковые. Прощальные. Так смотрят на покойника – с жалостью и облегчением, что не ты на его месте.

– Я был свидетелем преступления, – сказал я громко, обращаясь ко всем сразу. – Потому и вызвали. Вернусь скоро.

Смородин крякнул, но промолчал. Графиня поджала губы. Федор отвернулся к стене, делая вид, что подметает.

– Да полиция завсегда так говорит! – раздался голос Николая. – Когда к себе вызывает! Свидетель, мол, ничего не бойся, пойдём спокойно! А на месте скажут, зачем на самом деле привели!

Рыжеусый городовой обернулся к нему.

– А ну тихо! – рявкнул он. – Много ты знаешь, как полиция говорит! Занимайся своим делом!

Николай втянул голову в плечи и замолчал.

Мы вышли на Суворовский. Шли молча. Я – впереди, городовые – по бокам, чуть позади. Прохожие оглядывались. Некоторые останавливались и провожали нас взглядами. Двое городовых при шашках, а между ними – молодой человек в потёртом сюртуке. Красноречивая картина.

С Суворовского свернули на Кирочную, с Кирочной – на Литейный. Здесь стало людно, и наша маленькая процессия перестала привлекать внимание. По Литейному громыхали конки, извозчики объезжали друг друга, расплёскивая лужи. Ветер нёс мелкий, почти невидимый дождь.

Здание окружного суда стояло на Литейном, в ряду казённых построек, – массивный четырёхэтажный корпус жёлтого камня, с колоннами по фасаду и высокими арочными окнами. Над парадным входом темнел имперский герб. У подъезда стояли несколько извозчиков; по ступеням поднимались и спускались люди в чиновничьих вицмундирах, адвокаты в сюртуках с портфелями, какой-то офицер с ординарцем.

Мы вошли через боковой вход. Длинный коридор с каменным полом, высокие потолки, запах бумаги. Стены выкрашены масляной краской в оттенок тёмно-зелёного, который встречается только в государственных учреждениях и нигде больше. На скамьях вдоль стен сидели какие-то люди – мужики в армяках, бабы в платках, мелкие чиновники с измятыми лицами. Кто-то дремал, кто-то тихо переговаривался.

Рыжеусый городовой провёл меня мимо нескольких дверей, остановился перед одной – обычной, без таблички – и постучал.

– Войдите! – раздался негромкий голос.

Кабинет оказался маленьким – два на три сажени, не более. Стол, два стула, шкаф с папками. Окно выходило во внутренний двор, и света давало мало. Горел электрическая лампа. На столе виднелся стакан остывшего чая с лимонной долькой.

За столом сидел человек в штатском. Лет сорока, с продолговатым сухим лицом и коротко подстриженными усами. Одет в тёмный сюртук, без мундира, без знаков отличия. Волосы гладко зачёсаны назад. Глаза серые, неподвижные, как у рыбы. Он смотрел на меня, не мигая. Неприятный взгляд. Смотрит, как на вещь. Как на документ, который можно перечеркнуть и выбросить.

– Дмитриев? – спросил он.

– Так точно.

– Садитесь. – Он кивнул на стул перед столом, потом повернулся к городовым. – Свободны. Подождите в коридоре.

Городовые вышли. Дверь закрылась.

– Моя фамилия Зуров, – сказал человек за столом. – Ротмистр Зуров, Санкт-Петербургское охранное отделение.

Охранка. Та самая, легендарная во всех смыслах слова. Не судебный следователь. Я сел на стул и положил руки на колени. Постарался, чтобы лицо ничего не выражало.

– Следователь немного задерживается, будет позже, – продолжил Зуров спокойным голосом. – А пока мне поручено предварительно опросить вас. Для ускорения процедуры. Потом следователю напишете то же самое. Экономия времени.

Он достал из ящика стола чистый лист бумаги, обмакнул перо и аккуратно вывел что-то в верхнем углу.

– Итак, Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать. Верно?

– Верно.

– Род занятий?

Я помедлил.

– В настоящее время без определённых занятий.

– Расскажите, что произошло вчера на Невском проспекте.

Я рассказал. Куда ж деваться! Коротко, сухо, без лишних подробностей. Шёл по Невскому. Увидел молодого человека, бегущего к карете с предметом в руке. Предмет был похож на бомбу – жестяной цилиндр. Бросился наперерез, повалил на землю, удерживал до прибытия полиции. Бомба при падении не взорвалась. Террорист был задержан городовыми. Я ушёл. Меня никто не останавливал. Скрываться я не собирался.

Зуров записывал, не перебивая. Железное перо скрипело по бумаге, лампа немного мерцала. Когда я замолчал, он дописал последнюю фразу и поднял голову.

– Вы сказали – молодой человек бежал к карете.

– Да.

– Бежал молча?

– Молча. Просто бежал. Я увидел предмет в его руке, похожий на бомбу, и схватил его.

Зуров отложил перо. Потёр переносицу указательным и большим пальцем. Потом посмотрел на меня каким-то другим взглядом. Доверительным, что ли.

– Вадим Александрович, – сказал он. – Я понимаю, что вы человек порядочный. Это видно. Поступок ваш – геройский, тут и спорить не о чем. Но вы, вероятно, понимаете, что дело это не простое. Покушение на чиновника – это государственное преступление. Будет суд. Будут адвокаты. Защитники. Вы знаете, какие сейчас адвокаты? Они любое дело вывернут наизнанку. Скажут: а может, он не покушался? Может, просто бежал? Начнут путать присяжных. Найдут сотни зацепок.

Он помолчал, давая мне время осмыслить.

– Поэтому нам очень важно, – продолжил Зуров, – чтобы показания свидетелей были… полными. Исчерпывающими. Не оставляющими сомнений. Вы понимаете?

– Пока понимаю, – сказал я настороженно.

– Вот и отлично. – Зуров пододвинул к себе бумагу. – Когда террорист бежал к карете – он что-нибудь кричал? Подумайте хорошенько, вспомните.

– Нет. Я уже сказал. Бежал молча.

– Молча, – повторил Зуров. – А вот другие свидетели утверждают иное. Они показали, что террорист выкрикивал: «Смерть самодержавию!» Вы могли не расслышать – шум улицы, крики, стук копыт. На Невском в это время людно. Вполне возможно, что вы просто не обратили внимания.

– Нет, – сказал я. – Я обратил внимание. Я был ближе всех к нему. Он бежал молча.

Зуров откинулся на спинку стула.

– Вадим Александрович, – произнёс он терпеливо, как учитель, объясняющий простую задачу тупому ученику. – Я сейчас объясню вам ситуацию. Дело – государственной важности. Покушение на чиновника четвёртого класса, у которого, между прочим, семья. Жена. Восьмилетний сын. Они стояли рядом и всё видели. Они могли пострадать. Мальчик до сих пор заикается. Этот террорист – часть организации, и нам нужно, чтобы суд прошёл безукоризненно. Чтобы ни один присяжный, ни один адвокат не усомнился. «Смерть самодержавию» – это прямое доказательство умысла. Политического умысла. Это переводит дело из разряда обычного в государственное, с другой квалификацией и другим приговором.

Он подвинул ко мне бумагу.

– Напишите собственноручно: «Хочу дополнить, что человек бежал к карете с криком 'Смерть самодержавию"». Больше ничего не прошу. То есть напишите правду.

– Этого не было, – сказал я.

– Было, – мягко возразил Зуров. – Просто вы не расслышали. Улица шумная. Я даю вам возможность вспомнить правильно.

– Вспомнить правильно, – повторил я. – Понятно. Но нет. Он бежал молча, и я напишу то, что видел и слышал. Ни больше ни меньше.

Глаза Зурова сузились.

– Вы понимаете, – произнёс он другим голосом, – что ваш отказ выглядит очень странно? Человек совершил подвиг – и вдруг не хочет помочь следствию. Не хочет дать полные показания. Не хочет, чтобы террорист получил заслуженное наказание. Это наводит на размышления, Дмитриев. На нехорошие размышления.

– Я не отказываюсь помочь следствию. Я отказываюсь лгать.

– Лгать? – Зуров усмехнулся. – Лгать… Интересное слово для человека без определённых занятий, без рекомендаций, который ушёл с места происшествия, не дождавшись полиции. Который, по собственному признанию, совершенно случайно оказался рядом с бомбистом. Вы знакомы с задержанным, Дмитриев?

– Нет… что вы вообще такое спрашиваете⁈

– Точно? – Зуров подался вперёд. – Точно не знакомы? Потому что ваше поведение – поведение человека, который пытается выгородить подельника.

Кровь ударила в лицо. Я сжал зубы.

– Это нелепость, – сказал я. – Я задержал его. Своими руками.

– Всякое бывает, – Зуров пожал плечами.

– Бомба упала на мостовую, – процедил я. – Она могла взорваться. Я рисковал жизнью.

– Уже бывало, что подельники бомбистов в последний момент мешали им. Нервы не выдерживали, совесть взыграла. Но они все равно виноваты. – сказал Зуров

И добавил, глядя мне в глаза.

– Вот что, Дмитриев. Раз вы не желаете давать правдивые показания, раз вы упорствуете в своей версии, которая расходится с показаниями других свидетелей, – я вынужден принять меры. Вы задержаны.

– На каком основании?

– Подозрение в даче ложных сведений. – Зуров встал и одёрнул сюртук. – Посидите несколько дней в камере, подумайте. Вспомните. Память – штука ненадёжная, она иногда освежается за решеткой. А потом мы решим, как быть дальше. Может, возбудим уголовное дело по статье о лжесвидетельстве. Другие свидетели – все до единого – подтвердили, что террорист кричал «Смерть самодержавию». Вы – единственный, кто утверждает обратное. Подумайте, Дмитриев, на чьей стороне вы хотите оказаться.

Он подошёл к двери и открыл её.

– Ермилов! Зайдите.

В дверном проёме возник рыжеусый городовой.

* * *

Глава 4

И тут дверь за спиной Ермилова вдруг распахнулась шире, и в кабинет вошёл ещё один человек. Невысокий, плотный, лет пятидесяти пяти, в тёмном сюртуке хорошего сукна. Лицо широкое, спокойное, с короткой седеющей бородкой и густыми бровями. Глаза карие, внимательные, без того рыбьего холода, что был у Зурова. Скорее просто усталые.

Он окинул взглядом кабинет – меня на стуле, Зурова у двери, достающего наручники Ермилова, и остановился.

– Что тут происходит? – спросил он негромко.

Зуров выпрямился.

– Свидетель по делу Дашкова, – сказал он. – Дмитриев. Отказывается давать показания в соответствии с фактами. Упорствует. Я принял решение задержать его до выяснения.

– До выяснения чего?

– Обстоятельств. Его поведение вызывает подозрения. Возможна связь с организацией.

Вошедший посмотрел на Зурова долгим взглядом. Потом на меня. Потом снова на Зурова.