Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Я осмотрел комнату. Для полноценной операционной она, конечно, не годилась, но для обработки ран, наложения швов и первичной помощи при переломах – вполне. Стол я застелил чистой простыней и обработал спиртом. Инструменты прокипятил в жестяной кастрюле, которую тоже купил для этой цели, на маленькой спиртовой горелке. Отдельно подготовил жгут и набор деревянных шпателей для осмотра ротовой полости.

Если что-то делать – то делать хорошо. По-другому не умею.

…Через день я пришел к семи вечером, как договаривались. Народ уже потихоньку собирался. Захар стоял у «ринга», давая кому-то указания, и при виде меня одобрительно кивнул.

Я подошел к нему.

– У меня условие, – сказал я.

Захар повернулся и удивленно посмотрел на меня.

– Какое?

– Каждый боец после поединка проходит через мой осмотр. Каждый. Без исключений.

– Зачем? Которые целые – и так видно.

– Не видно, – возразил я. – Человек может стоять на ногах, разговаривать и шутить, а у него тем временем медленно набухает гематома внутри черепа. Через час он упадет и умрет. Или у него трещина ребра – он потерпит, пойдет домой, ляжет спать, а ночью острый край кости проткнет ему легкое. Или разбитый кулак – рана с виду пустяковая, а через три дня нагноение, через неделю – флегмона, через две – ампутация.

Захар слушал, медленно кивая.

– Вот для того ты мне и нужен, – сказал он одобрительно. – Ладно. Осмотр так осмотр. Я ребятам скажу.

– Не просто скажи. Скажи так, чтобы поняли – это обязательно.

Захар усмехнулся.

– Не бойся. Когда я говорю – понимают.

…Первые бои прошли без серьезных происшествий. Два поединка, четыре бойца. По окончанию каждый из них направлялся ко мне – кто-то сам, кто-то после окрика Захара.

Энтузиазма на их лицах я, мягко говоря, не наблюдал. Первый – жилистый парень лет двадцати пяти с рассеченной бровью – сел на стул с таким видом, будто его привели к зубодеру.

– Само заживет, – буркнул он, отводя глаза.

– Садись ровно и не дергайся, – сказал я.

Он покосился на меня, видимо вспомнил мою драку с Кудряшом, и сел ровно.

Я осмотрел рассечение – неглубокое, кровь почти остановилась. Промыл перекисью, обработал края йодной настойкой и стянул рану двумя полосками напугавшего бойца лейкопластыря – шить не было необходимости. Потом проверил зрачки: симметричные, реакция на свет живая. Попросил проследить взглядом за моим пальцем – движения глаз плавные, нистагма нет. Спросил, не тошнит ли, не кружится ли голова. Парень отрицательно мотнул головой. Сотрясения не было.

– Руки покажи.

Он нехотя вытянул кулаки. Костяшки правой руки были ободраны – сорвана кожа на втором и третьем пястно-фаланговых суставах, типичная травма при ударе в зубы противника. Ссадины неглубокие, но именно такие пустяковые на вид ранки и давали самые злые нагноения – ротовая полость человека кишит стрептококками и стафилококками, и при ударе в зубы вся эта флора попадает прямо в рану.

Я промыл ссадины спиртом и аккуратно нанес тонкий слой пенициллиновой мази. Можно было сейчас этого не делать, но я решил попробовать. Парень принюхался.

– Чем это воняет?

– Лекарством. Через два дня снимешь повязку, если нет покраснения и гноя – просто промой чистой водой. Если есть – придешь ко мне.

Он ушел, с сомнением рассматривая забинтованный кулак. Но молчал.

Второй боец – здоровенный мужик, похож на борца, отделался ушибом ребер. Я пропальпировал грудную клетку: болезненность в области седьмого и восьмого ребер справа, но крепитации нет, при глубоком вдохе боль умеренная, подкожной эмфиземы не определяется. Перелом я исключил, но велел неделю не драться.

– Неделю? – переспросил он, нахмурившись. – Захар не обрадуется.

– Захар обрадуется еще меньше, если ты с треснувшим ребром выйдешь на ринг и тебя добьют до пневмоторакса. Неделя!

Третий вышел из боя чистым, без единой царапины. Я все равно проверил зрачки, расспросил о самочувствии и отпустил.

Четвертый – его противник – сидел у стены и баюкал левую руку. Я осмотрел кисть: припухлость в области пятой пястной кости, резкая болезненность при пальпации и осевой нагрузке. Классический перелом боксера – пятая пястная кость, та самая, которая ломается при неправильно поставленном ударе.

– Шевельни пальцами.

Он пошевелил, морщась от боли. Движения сохранены, чувствительность не нарушена – значит, смещение минимальное.

Я наложил шину из проволоки Крамера, зафиксировав кисть в функциональном положении, и примотал бинтом.

– Шину не снимать три недели. Драться – не раньше чем через месяц.

– Месяц? – он жалобно поднял на меня глаза.

– Месяц. Кость должна срастись. Выйдешь раньше – сломаешь снова, и тогда рука уже не срастется нормально. Будешь с кривым кулаком до конца жизни.

Он мрачно кивнул и ушел, прижимая шинированную руку к груди.

Захар заглянул ко мне.

– Ну как?

– Одно рассечение, ушиб ребер, перелом пястной кости. Могло быть хуже.

– Тот, со сломанной рукой – надолго?

– Месяц минимум.

Захар поморщился, но спорить не стал.

– Ладно. Значит, через месяц. Ты, доктор, когда говоришь – тебе верят. Это хорошо. Бойцы тебя слушают, я заметил.

Потом Захар ушел в зал. Бои продолжились.

Не знаю, правильно или нет, но я решил, что можно перевести дух. Судьба подкидывает приключения, но у меня появилась все-таки некоторая передышка – есть работа, есть зарплата, и, что очень важно, есть время, которое я могу посвятить науке. То есть своей лаборатории.

Не так давно начал делать зеленку – но была завершена только первая стадия. Теперь пора заканчивать. Несколько дней меня отвлекали разные события, но теперь надо доделать начатое, и я, так сказать, «вернулся в свой чулан».

…На дне склянки и по стенкам выросли кристаллы – темно-зеленые, с металлическим отливом, похожие на мелкие чешуйки. Красивые, надо признать. Раствор над ними потемнел и помутнел – верный знак, что часть дряни осталась в жидкости, а не в кристаллах. Уже хорошо.

Я осторожно слил раствор в отдельную склянку, стараясь не потревожить осадок. Потом взял чистый лист фильтровальной бумаги, вложил в воронку и перенес туда содержимое склянки – кристаллы вместе с остатками жидкости. Раствор просочился сквозь бумагу, а на ней остались зеленые чешуйки. Я подождал, пока стечет последняя капля.

Теперь промывка. Я достал склянку со спиртом и выставил ее на подоконник. Утро было холодным, стекло в колодце покрылось изнутри испариной, и спирт быстро остудился. Я проверил на ощупь – склянка ледяная. То что нужно. Холодный спирт – это ключ: он смоет с поверхности кристаллов остатки грязи, но не успеет растворить сами кристаллы обратно. Тут важна скорость. Промедлишь – и весь выход пропадет.

Я набрал спирта в пипетку и быстро, в три приема, промыл кристаллы прямо на фильтре. Капнул, подождал, пока стечет, капнул снова. Стекающая жидкость была слегка окрашена – значит, еще уносила примеси. Третья порция прошла почти прозрачной. Достаточно.

Я снял фильтр с воронки и разложил на чистом листе бумаги. Кристаллы выглядели чище, ярче. Но для медицинского препарата одной перекристаллизации мало. Технический порошок бриллиантового зеленого – фабричный краситель для шерсти и шелка, не более того. Его синтезируют без оглядки на человеческий организм, и в нем может оставаться что угодно: соединения цинка, следы мышьяка, свинцовые соли. Одна перекристаллизация убрала грубую грязь, но чтобы класть это на открытую рану, не отравив при этом пациента, нужно повторить процедуру.

Я собрал кристаллы с бумаги, ссыпал обратно в промытую колбу, залил свежей порцией спирта и снова зажег горелку. Потянулся к оконцу, проверил тягу – пламя спички чуть отклонилось к колодцу. Порядок.

Вторая перекристаллизация шла по тому же сценарию. Нагрел, растворил, снял с огня, отфильтровал горячий раствор через свежую бумагу. На этот раз на фильтре осталось совсем немного осадка – бледная, едва заметная пленка. Хороший знак. Основная масса грязи ушла при первой очистке, но вот эти жалкие крупинки на бумаге – именно они могли бы отравить кого-нибудь, попади препарат на рану без второй фильтрации.

Я обернул склянку с горячим фильтратом тряпкой и убрал в угол. Теперь – ждать. Кристаллизация занимала несколько часов, торопить процесс не стоило. Чем медленнее остывает раствор, тем крупнее и чище выпадают кристаллы, тем меньше примесей захватывают они из жидкости. Это элементарная физическая химия, но именно на такихвещах держится разница между лекарством и ядом.

Я погасил горелку, закрыл оконце и вышел из чулана.

…День прошел в обычных заботах. Я спустился к Графине, забрал у нее записку – кто-то приходил утром, просил доктора, оставил адрес. Я покрутил записку в руках, перечитал. Адрес был на Лиговке, недалеко. Но ходить по вызовам я больше не мог – двадцать рублей штрафа за первое нарушение, три месяца тюрьмы за второе. Запросто могла быть полицейская «подстава». Я сложил записку и убрал в карман. Нет, увы. Обращайтесь к другому доктору.

К вечеру я снова заглянул в чулан. Склянка остыла. Я размотал тряпку, поднес к свету. На дне – россыпь кристаллов, ярче и чище, чем после первой перекристаллизации. Раствор над ними был почти прозрачным, с легким зеленоватым оттенком. Я слил жидкость, перенес кристаллы на фильтр, промыл холодным спиртом – на этот раз двумя порциями. Стекающий спирт был чистым.

Я разложил влажные кристаллы на двух листах фильтровальной бумаги и оставил сохнуть. Чулан хорошо проветривался через оконце, и к утру спирт должен был полностью испариться. Торопить сушку нагреванием нельзя – при нагревании кристаллы могут частично разложиться, а мне нужен чистый, стабильный продукт.

На следующее утро я снял с бумаги сухие кристаллы – невесомые темно-зеленые чешуйки с золотистым блеском. Растер несколько штук. Порошок был однородный, мелкий, без посторонних вкраплений. Пальцы тут же окрасились в стойкий изумрудный цвет, который толком не отмывался ни водой, ни мылом, ни даже спиртом.

Теперь – самый ответственный этап. Сами по себе кристаллы – не лекарство. Порошком рану не обработаешь. Мне нужен раствор строго определенной концентрации. Слишком слабый – не даст антисептического эффекта. Слишком крепкий – сожжет ткани. Химический ожог от концентрированного бриллиантового зеленого – штука серьезная, по последствиям сопоставимая с ожогом кислотой.

Я поставил весы на стол и принялся за расчет. Для двухпроцентного раствора мне нужно два грамма чистого порошка на сто миллилитров растворителя. Растворитель – спирт, разведенный до шестидесяти градусов крепости. Не чистый – чистый спирт слишком быстро испаряется с кожи и не успевает обеззаразить рану как следует. Шестидесятипроцентный держится дольше, проникает глубже и при этом не сушит ткани до некроза.

Я отмерил дистиллированную воду и спирт, смешал в нужной пропорции. Потом взвесил порошок на аптекарских весах – ровно два грамма, чашечка замерла в равновесии. Ссыпал в чистую склянку, залил спиртовым раствором. Порошок растворился мгновенно – очищенный бриллиантовый зеленый расходится в спирте без нагрева, без остатка. Жидкость в склянке стала густо-зеленой, прозрачной на просвет, без мути и взвеси.

Я заткнул склянку пробкой, наклеил полоску пластыря и написал карандашом: «Viride nitens, sol. spirit. 2%». На секунду задумался и приписал дату.

Потом приготовил еще три склянки. Итого – четыре флакона по сто миллилитров. Этого хватит надолго. Расход у двухпроцентного раствора небольшой: несколько капель на рану, тонким слоем по краям. Антисептик работает на поверхности, глубоко лить его не нужно и вредно.

Я выставил склянки в ряд на полке и посмотрел на них. Ничего особенного на вид. Но это был антисептик, которого не существовало ни в одной аптеке Петербурга. Все здешние антисептические средства – карболка, сулема, йодная настойка – либо ядовиты в рабочих концентрациях, либо просто «жгут» ткани. Бриллиантовый зеленый – другое дело. Сильнейший антисептик при минимальной токсичности, не всасывается в кровь, не вызывает отравлений. И стоит копейки.

Я вымыл колбу и воронку, протер весы, убрал горелку. Выбросил использованные фильтры, слил растворы. Закрыл оконце и дверь чулана.

Потом вышел из квартиры и запер дверь на ключ. На лестнице столкнулся с Графиней.

– Вадим Александрович, – сказала она. – К вам опять приходили. Какая-то женщина, вроде с Лиговки. Я сказала – доктора нет.

– Правильно сказали, – вздохнув, ответил я.

* * *

Глава 21

* * *

…Азеф пришел первым. Он снял пальто, аккуратно повесил его на крючок и прошел в комнату, не зажигая верхнего света. Керосиновая лампа на столике давала достаточно. Он налил себе коньяку, сел в кресло и стал ждать, положив на колени толстые короткие пальцы.

Куратор появился через двадцать минут. Войдя, он плотнее задернул портьеру плотнее и только после этого поздоровался.

– Добрый вечер, Евгений Филиппович.

Азеф кивнул и указал на второй бокал. Куратор сел напротив, но к коньяку не притронулся.

– У меня мало времени, – сказал он. – Что срочного?

Азеф помолчал. Он всегда выдерживал паузу перед тем, как заговорить о серьезных вещах.

– Слетов, – сказал он наконец.

Куратор коротко кивнул.

– Что с ним?

– Он становится опасен. Для всех.

– В каком смысле?

Азеф поднял бокал, посмотрел коньяк на свет лампы и сделал маленький глоток.

– Пару дней назад в абсолютно неадекватном состоянии он пришел ко мне ночью и потребовал немедленно расширить список целей. Убивать чуть ли не каждого околоточного надзирателя. Я спросил, где он предлагает взять столько людей и столько динамита. Он ответил, что динамита не нужно – достаточно револьвера и решимости. Именно. Стрелять во всякого, кто носит мундир. Он называет это «перманентным давлением».

Куратор потер переносицу.

– Он всегда был странным.

– Он регулярно употребляет кокаин. Слетов подозревает всех. У него мания преследования.

– Вы полагаете, что Слетова необходимо арестовать?

Азеф не стал разыгрывать колебания.

– Да. И чем быстрее, тем лучше.

– Мы подумаем над этим.

Азеф кивнул.

– Наши обнаружили наружное наблюдение. На явочной квартире на Забалканском и у типографии на Васильевском.

Куратор поднял голову.

– Когда?

– Вроде бы совсем недавно. Точно сказать не могу. Уверенности ни у кого нет, но тем не менее.

– Еще что-нибудь есть? – спросил куратор.

– Нет, на сегодня все.

Куратор поднялся, застегнул пальто, надел шляпу и попрощался.

Его шаги простучали по лестнице и стихли.

Азеф остался один. Он подошел к окну и чуть отодвинул край портьеры. Внизу, на тротуаре, куратор уже садился в поджидавшую его пролетку. Лошадь тронулась, экипаж растворился в сыром октябрьском сумраке. Азеф отпустил портьеру.

* * *

…Зелёнка поначалу вызвала бунт.

Первым возмутился Федор, здоровенный грузчик с Гутуевского острова. Рассечение над бровью было неглубоким, но кровило обильно, заливая левый глаз.

– Это что за дрянь? – испугался он, увидев, как я макаю ватный тампон в склянку с ярко-изумрудной жидкостью.

– Антисептическое средство. Обеззараживает рану и предохраняет от нагноения.

– Не буду я этим мазаться! – Федор мотнул головой так. – Меня ж на улице засмеют. Зелёная морда – как леший из балагана.

– Садись, – я сказал это таким тоном, что грузчик осёкся. – Рассечение кровит. Я сейчас стяну края пластырем и обработаю. Если не сделать – через два дня будешь ходить с гнойником размером с грецкий орех. Видел таких?

– Видел, – нехотя признал Федор.

– Тогда сиди и не дёргайся.

Он замер. Шипел сквозь зубы, когда спиртовой раствор зеленки коснулся края раны, но терпел. Вышел из моей каморки с ярко-зелёной полосой над бровью и чёрным от злости лицом.

Следующий боец, коренастый финн по прозвищу Репа, попытался стереть зелёнку рукавом ещё до того, как я закончил перевязку.

– Не трогай, – я перехватил его руку. – Средство должно оставаться на коже. Оно действует долго, не даёт заразе попасть в рану. Смоешь – считай, я зря работал.

– А скоро сойдёт?

– Дня через три-четыре. Может, пять.

– Пять дней зелёной мордой ходить? – Репа выпучил глаза.

– Зелёной мордой – или с флегмоной, которую потом будут резать в больнице. Выбирай.

Что такое флегмона, Репа не знал, но решил не спорить.

Скоро обработал зелёнкой человек шесть. Захар поначалу смотрел на это с кривой ухмылкой, но не вмешивался – после того, как я спас его бойца трепанацией, организатор давал мне полную свободу в медицинских вопросах. Бойцы ворчали, но подчинялись. Некоторые пытались отмыть зелёные пятна керосином или уксусом – без особого успеха. Бриллиантовый зелёный въедался в кожу жестко. Плюсом этого являлся длительный антисептический эффект, который невозможно случайно нарушить.

Перелом в настроениях случился недели через две. Ко мне зашёл Гриша Молот – кряжистый портовый рабочий, один из доверенных лиц Захара.

– Слышь, доктор. Я тебе скажу кое-что.

– Говори.

– Я тут дерусь четвёртый год. Часто костяшки трескаются, гноятся, распухают. Один раз палец чуть не потерял, еле-еле обошлось. А сейчас, – он покрутил перед моим лицом широкими ладонями, – смотри. Чисто. Ни одного нарыва. Зажило как на собаке. Это из-за твоей зелёной гадости?

– Из-за неё.

– Ну, – Гриша помолчал, подбирая слова, – значит, мажь дальше. И скажи ребятам, чтоб не смывали. Я сам скажу своим, кого знаю, если хочешь.

Он сказал. Авторитет у Гриши был весомый – после его слов недовольное ворчание прекратилось почти полностью. Бойцы стали подставлять мне рассечённые брови и разбитые кулаки без возражений. Некоторые даже просили обработать старые ссадины, полученные вне ринга. Порт, как известно, место травматичное.

Я использовал и пенициллиновую мазь – для глубоких рассечений и рваных ран, где одной зелёнки было недостаточно, и йод. Но основным средством ежедневной обработки стал бриллиантовый зелёный. Дёшево, надёжно, эффективно. Она лучше позволяет тканям зажить, по сравнению с йодом, хотя его действие считается более мощным. Бойцы после вечера на ринге расходились по домам с зелёными бровями, зелёными скулами, зелёными костяшками – и, что важнее, без гнойных осложнений.

Захар оценил это по-своему.

– Меньше больных – меньше простоев, – сказал он мне после одного из вечеров. – Раньше у меня каждый месяц кто-нибудь выбывал на две-три недели. Руки гнили, рожа распухала. А теперь вон – все на ногах. Ты полезный, доктор. Тот, кому ты голову резал, живой, поправляется! А я, сказать, честно, в такое не верил!

Я кивнул. Похвала от человека вроде Захара стоила немного в моральном смысле, но в практическом – дорогого. Деньги, да и кудряшовские бандиты, думаю, в открытую не полезут. Я ведь практически состою в банде – и в куда более сильной, чем его.

Впрочем, о Захаре я довольно скоро узнал кое-что ещё.

Один из бойцов получил глубокое рассечение – пришлось накладывать швы, возиться. Я закончил около полуночи и вышел в коридор.

Там было темно. Тусклый свет керосинового фонаря, висевшего у дальней двери, едва добивал до середины прохода. Но я услышал голоса и шарканье множества ног. Потом – глухие удары, характерный стук ящиков, которые ставят один на другой.

Мимо меня, в пяти шагах, прошли четверо мужчин. Каждый тащил на плечах объёмистый тюк. За ними ещё двое с деревянным ящиком, который они несли за верёвочные ручки. Замыкал процессию знакомый силуэт – широченные плечи, приплюснутый нос, походка вразвалку. Захар.

Грузчики свернули к складским помещениям в глубине здания. Захар шёл за ними.

Я выждал минуту и тихо ушёл через боковой выход.

Контрабанда. Портовые склады, ночные разгрузки, тюки и ящики. Скорее всего, сигареты, алкоголь, может быть, ткани или готовое платье – товары, на которые таможенные пошлины были особенно высоки. Перегружали прямо с прибывших кораблей, минуя таможенную заставу. Подпольные бои были, вероятно, лишь частью дохода Захара, причём не самой крупной.

Я решил в это не лезть и ни о чем не спрашивать. Мне хватало собственных проблем – «волчий билет» в медицине, угроза тюрьмы за незаконное врачевание, Кудряш, который после нокаута затаился, но скорее всего не исчез. Контрабанда Захара – не моё дело. Пусть полиция разбирается, я от этого в стороне.

Хотя полиция, по всей видимости, и так была в курсе. Немыслимо представить, чтобы портовые власти не знали о еженедельных кулачных боях в складском помещении у причала. Десятки, а то и сотни зрителей, шум, свет, приезжающие извозчики – всё это невозможно скрыть. И тем не менее ни один городовой ни разу не появился у дверей. Ни разу. Очевидно, кто-то наверху получал свою долю за закрытые глаза, и она была достаточно щедрой, чтобы глаза оставались закрытыми и на бои, и на ночные разгрузки.

Система работала. Я был частью этой системы. Мне это не нравилось, но выбора у меня никакого.

В один из вечеров – холодных, промозглых, с мелким дождём, который сёк лицо, как крупа – зал был набит плотнее обычного. Захар устроил что-то вроде турнира: восемь бойцов, четвертьфиналы, полуфиналы, финал. Ставки были высокие, публика – разгорячённая, шумная, пьяная.

Среди зрителей я заметил несколько лиц, которых раньше здесь не видел. Люди явно состоятельные – дорогие пальто, шляпы, трости. Один из них, высокий седеющий мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, стоял в первом ряду рядом с молодой женщиной. Женщина была яркая, заметная: высокая, каштановые волосы, тёмные глаза, прямая осанка. Одета хорошо, но без вычурности – тёмно-синее платье, меховая горжетка на плечах.

Затем я ушел – между раундами нужно было осмотреть бойца с рассечённой губой. Едва я закончил, ко мне постучали.

– Доктор! – один из людей Захара (с любопытным прозвищем Клещ), стоял в коридоре, поддерживая ту самую женщину за плечи. Она была бледна, глаза полуприкрыты, ноги подкашивались. – Барышне дурно. Захар велел к тебе нести.

– Сюда, на лавку, – я освободил место, убрав саквояж. – Когда потеряла сознание?

– Только что. Стояла-стояла и повалилась. Счастье, люди поймали.

– Хорошо. Иди.

Клещ ушёл. Я расстегнул верхние крючки на воротнике женщины.

Я поднёс к её носу склянку с нашатырным спиртом. Она дёрнулась, отвернула голову, потом открыла глаза.

– Что… где я?

– Вы потеряли сознание. По всей видимости, от духоты. Лежите спокойно. Дышите глубоко, насколько можете.

Она вдохнула.

– Хорошо.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. Взгляд был уже осмысленный, цепкий.

– Вы врач?

– Я тот, кто здесь лечит. Лежите, вам пока рано вставать.

– Я поняла…

– Вам лучше?

– Лучше. – Она все-таки села, не послушалась. – А мой…?

Она запнулась, видимо не зная, как назвать своего спутника.

– Мужчина с бородкой? Не знаю. Вероятно, смотрит бои.

Она усмехнулась.

– Разумеется. Константин Львович предпочтёт зрелище обмороку. Это вполне в его духе. Ничего же особо страшного не случилось. А может, вышел и не видел, что произошло.

Через несколько минут в каморку заглянул тот самый седоватый мужчина. Окинул взглядом помещение, меня, женщину на лавке.

– Лиза, ты в порядке?

– В полном, – сказала она. – Благодаря вот этому молодому человеку.

– Прекрасно, – кивнул мужчина. – Тогда я вернусь в зал. Там очень интересно!

Он ушёл. Женщина проводила его взглядом и тихо рассмеялась.

– Вот и весь Константин Львович Велижанский. Слышали о таком?

Имя мне ничего не говорило, и я покачал головой.

– Художник, – сказала Лиза. – Весьма известный. Академик. Его последнюю выставку вся Москва обсуждала. А теперь он увлёкся боями. Говорит, что хочет написать серию картин о «первобытной мужской силе». – Она произнесла последние слова с иронией.

– И давно он этим увлечён?

– Боями? Третий месяц. А мной – второй год. Хотя «увлечён» – слишком сильное слово для того, что между нами сейчас осталось. Раньше с ним было интересно. Он водил меня на вернисажи, в мастерские, знакомил с художниками, писателями. А теперь… – она повела плечом. – Теперь всё выдохлось. Он ищет вдохновение в кулачных боях, а я сижу рядом и зеваю. Сегодня, как видите, дозевалась до обморока.

Она говорила легко, спокойно. Просто констатировала факт.

– А вы сами чем занимаетесь? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Перевожу. С французского и немецкого. Коммерческие документы, деловую переписку, иногда – литературу. Елизавета Аркадьевна Данилова. – Она протянула руку, и я пожал её.

– Дмитриев Вадим Александрович.

– Дмитриев… – она наклонила голову, и в тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. – Подождите. Это ведь вы дрались с одним страшным человеком? С перебитым носом? Несколько недель назад? Велижанский рассказывал мне. Восхищался, говорил, «ловкость победила грубую силу» и прочее. Раньше он показывал вашего противника, говорил, что он бил тут всех.

– С Кудряшом. Да.

– Велижанский думал, что он вас убьёт. Он крупнее, злее и двигался как… как хищник. А потом вы его уложили одним ударом. – Она смотрела на меня с неприкрытым любопытством. – И теперь выясняется, что вы ещё и врач. Лечите бойцов. Странное сочетание.

– Почему странное?

– Обычно те, кто лечит, не бьют. А те, кто бьёт, не лечат. Вы – и то и другое. Это необычно. Расскажите о себе.

– Нечего рассказывать. Я медик, практикую здесь, при боях. Обрабатываю раны, ставлю диагнозы, иногда зашиваю.

– А до этого?

– До этого работал у частного доктора. Не сложилось.

Она поняла, что я не хочу вдаваться в подробности, и не стала настаивать. Мне это понравилось. Лиза встала, одёрнула платье, проверила причёску, коснувшись пальцами затылка.

– Мне уже лучше. Благодарю вас, Вадим Александрович.

– Не носите стягивающие вещи, – повторил я. – Всевозможные корсеты. Серьёзно. В следующий раз обморок может случиться на улице, на лестнице. Это опасно.

– Учту, – она кивнула и вышла.

Я вернулся к работе. Полуфинал закончился одним ушибом рёбер, финал – разбитой бровью. Ничего серьёзного. Я накладывал пластыри, мазал зелёнкой, проверял зрачки, слушал дыхание. Обычный вечер.

Публика начала расходиться. Последние зрители потянулись к выходу, натягивая шинели и пальто, поднимая воротники. Я видел, как Велижанский прошёл мимо моей двери – под руку с Лизой, что-то оживлённо рассказывая. Она слушала с вежливой полуулыбкой.

Я закончил осматривать последнего бойца, обработал ему сбитые костяшки зелёнкой и отпустил. Потом начал убирать инструменты, протирать их спиртом, раскладывать по саквояжу.

Стук в дверь.

– Открыто.

Вошёл какой-то парень. В руке он держал конверт – плотный, кремового цвета.

– Тебе велели передать, доктор.

– Кто?

– Барышня. Та, которой дурно было. Сунула мне двугривенный и попросила отнести, когда все уйдут.

Он положил конверт на стол и вышел, не дожидаясь ответа.

Внутри был лист плотной бумаги. Почерк мелкий, аккуратный, с характерным левым наклоном.

«Вадим Александрович, если Вам нечем занять остаток вечера, я буду рада продолжить наш разговор. Гостиница 'Англетер», номер 214.

Е. Д.'

Я прочитал записку дважды. Потом сложил, убрал в карман.

Интересно.

Елизавета Аркадьевна Данилова, несмотря на отношения со скучающим академиком живописи сама решала, с кем проводить вечер и ночь, и почти это не скрывала. Вполне современное поведение. Могу только одобрить.

Хранить верность мне некому. Анна в Италии, на другом конце Европы. Между нами – тысячи вёрст, граница, молчание и полное отсутствие хоть какого-нибудь будущего. Да и о чем вообще можно говорить, о каких отношениях с ней? Я абсолютно и беспросветно свободен.

Я закрыл саквояж, погасил лампу и вышел.

На набережной дул ледяной ветер с Невы. Я поднял воротник пальто и пошёл искать извозчика.

«Англетер» стоял на углу Вознесенского проспекта и Исаакиевской площади – солидное здание с ярко освещённым парадным входом. Швейцар в ливрее с золотыми пуговицами смерил меня оценивающим взглядом – моё скромное пальто и ботинки явно не вписывались в здешнюю публику, но пропустил без вопросов. Я поднялся на второй этаж по широкой лестнице с ковровой дорожкой.

Номер двести четырнадцать. Я постучал.

Дверь открылась сразу, словно Лиза стояла у порога и ждала.

Она успела переодеться. Вместо тёмно-синего платья – лёгкий домашний капот кремового цвета, волосы распущены по плечам. Теперь она выглядела немного иначе. Мягче, естественнее.

– Вы пришли, – сказала она.

– Да…

– Проходите. – Она отступила в сторону. – Я заказала чай. И коньяк, если хотите.

Номер был небольшой. Бархатные портьеры, письменный стол у окна, мягкое кресло, широкая кровать. На столике у окна – поднос с чайником, двумя чашками и коньячными бокалами.

– А Константин Львович? – спросил я, присаживаясь в кресло.

– Уехал в мастерскую. Он будет рисовать до утра. Сегодняшние бои его вдохновили, – она налила чай, протянула мне чашку. – Собственно, именно поэтому я здесь, а не там.

– Вы живёте отдельно от него?

– Мы не живём вместе. Никогда не жили. Я снимаю квартиру на Казанской. Но иногда мне не хочется ехать к себе, и я беру номер. Константин Львович в этом отношении удобен – он щедр и ни о чём не спрашивает. – Она подняла на меня взгляд. – Вас это шокирует?

– Нет.

– Хорошо. – Она села в другое кресло, поджав ноги. – Расскажите мне что-нибудь. Вы были так немногословны. Медик, который дерётся. Я весь вечер думала об этом.

– Что именно вы хотите знать?

– Всё. Как вы здесь оказались. Почему лечите бандитов в портовом складе, а не работаете в больнице. Почему дрались с тем ужасным человеком. Я люблю истории, Вадим Александрович. Особенно странные.

Я отпил чай.

– История простая. Работал у частного доктора. Доктор оказался мерзавцем. Я не стал молчать, и он меня уволил. После этого, скажем так, мне перекрыли дорогу в официальную медицину. Ни больницы, ни курсы, ни экзамены. Подпольные бои – сейчас единственное место, где мои навыки кому-то нужны.

Фамилию доктора я называть не стал от греха подальше. Извекова, такое впечатление, знает почти весь город.

– И вы смирились?

– Нет. Но пока у меня нет другого выхода.

Она долго смотрела на меня, не отводя глаз. Потом поставила чашку на стол, встала и подошла ко мне.

– Вы интересный человек, Вадим Александрович.

Она наклонилась и поцеловала меня. Губы тёплые, мягкие.

Коньяк так и остался нетронутым.

Потом мы лежали в темноте. Свет с Исаакиевской площади пробивался сквозь портьеры и расчерчивал потолок бледными полосами. Лиза лежала на боку, подложив руку под щёку, и смотрела на меня.

– У тебя руки зелёные, – сказала она.

Я посмотрел на свои ладони. Действительно – кончики пальцев и тыльная сторона правой руки были немного покрыты пятнами зеленки, которые не отмылись до конца.

– Профессиональное, – сказал я. – Мажу людей лекарством, и оно попадает на руки.

Она рассмеялась и прижалась лбом к моему плечу.

Я уехал из «Англетера» около четырех часов ночи. Швейцар, дремавший за стойкой, проводил меня сонным кивком. На улице было пусто, холодно и сыро. Мелкий дождь перешёл в мокрый снег, первый в этом году. Извозчиков не было, и я пошёл пешком – вдоль Мойки, мимо тёмных домов и редких газовых фонарей, через мост, через Невский, в сторону Суворовского.