Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

* * *

Глава 22

* * *

Степан Слетов вышел из парадного на Разъезжей улице без четверти шесть вечера.

Черная пролетка стояла у тротуара наискосок, лошадь переступала на месте, позвякивая сбруей. Слетов скользнул по ней взглядом и не придал значения. Обычный экипаж, каких на петербургских улицах сотни. Кучер в надвинутом картузе смотрел куда-то вбок, будто дожидался седока.

Слетов сделал три шага к углу дома, когда сзади хлопнула дверца. Он обернулся. Двое мужчин в штатском уже шли к нему быстрым шагом. Первый широкоплечий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Второй, повыше и потоньше, с аккуратными усами.

Слетов метнулся было назад, к парадному. Но из двери показался еще один, уже третий.

– Степан Николаевич Слетов? – произнес широкоплечий негромко, почти вежливо.

Слетов остановился. Кровь бросилась ему в лицо, потом разом отхлынула.

– Успокойтесь, – сказал широкоплечий тем же ровным тоном. Он показал раскрытую ладонь. – Руки при себе держите. Спокойнее.

Высокий подошел вплотную и крепко взял Слетова за локоть.

– Вы арестованы по распоряжению охранного отделения. Пройдемте.

Слетов оглянулся. Улица была почти пустой. Какая-то женщина с корзиной торопливо перешла на другую сторону, даже не посмотрев в их сторону. Фонарщик в дальнем конце квартала зажигал газовый рожок и был слишком далеко, чтобы что-то разглядеть.

На Слетова нацепили наручники, его быстро обыскали и, не найдя оружия, повели к пролетке.

Слетова усадили в экипаж. Широкоплечий сел рядом, высокий – напротив. Третий запрыгнул на козлы к кучеру. Пролетка тронулась, набирая ход. Подковы дробно застучали по булыжнику.

– Куда вы меня везете? – спросил Слетов.

Никто не ответил. Широкоплечий смотрел в окно на проплывающие мимо фасады. Высокий достал из кармана папиросницу, повертел в пальцах и убрал обратно.

Пролетка свернула на Невский и влилась в поток вечерних экипажей. Слетов сидел неподвижно, стиснув зубы.

* * *

Николай сидел на перевернутом ящике у входа в подъезд – на том самом месте, где раньше почти безвылазно торчал дворник Федор, пока Графиня не вышвырнула его вон. Отставной прапорщик развернул газету так широко, что она закрывала его целиком, от коротко стриженных усов до потертых сапог. Из-за бумажного листа торчал только сизый папиросный дымок.

– Доброе утро, Николай, – сказал я, остановившись рядом.

Он опустил газету, кивнул.

– Утро, Вадим.

– Что пишут?

Я спросил просто так, чтобы не проходить молча. Обычная вежливость, ничего больше. Но Николай вдруг зло свернул газетный лист вчетверо и хлопнул им по колену.

– Пишут, что все хорошо на японском фронте. Что наши потери минимальны. Что дух войск превосходен. – Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая, некрасивая. – Потери минимальны. Как же.

Я промолчал. Николай не нуждался в собеседнике. Ему нужен был слушатель.

– Я воевал на Кавказе, Вадим. И я скажу одну вещь, которую журналист «Нового времени» не напишет, потому что сам не знает. Или знает, но не велено. – Он ткнул папиросой в сторону газеты. – Основные потери в любой кампании – это не пули, не штыки и не шрапнель. Это дизентерия, тиф, холера. Вот что выкашивает солдат целыми полками.

– Знаю, – кивнул я.

– Конечно, знаешь. Ты же медик. У нас на Кавказе рота стояла на перевале. Крепкие мужики, здоровые. А через две недели половина лежала в обозе с кровавым поносом. Извините за подробность. Турок мы так и не увидели.

Он поднялся, подобрал газету, сунул под мышку.

– Так что когда пишут про «минимальные потери» и «блестящие операции» – умножать надо на десять. И потери от болезней на столько же. Вот тогда будет правда.

Николай с мрачным видом ушел в подъезд. Дверь хлопнула за ним.

Я стоял посреди двора, сунув руки в карманы сюртука. С крыши капала вода, и мелкие капли разбивались о булыжник с монотонным стуком.

Николай был прав. Абсолютно, безоговорочно. На каждого убитого пулей в Маньчжурии приходилось трое, четверо, а то и пятеро свалившихся от кишечных инфекций. Зараженная вода, испорченная пища, антисанитария убивали людей. И лечить это толком не умели ни в полевых лазаретах, ни в столичных больницах. Промывание желудка, каломель, опий, висмут – вот и весь арсенал. А при тяжелом отравлении и вовсе оставалось только ждать, справится ли организм сам.

Но ведь есть средство. Простое, дешевое, доступное. Такое, которое можно делать тоннами и отправлять в любой полевой госпиталь.

Активированный уголь.

Не тот обычный древесный уголь, который продают мешками на каждом углу. Обычный уголь – да, он поглощает некоторое количество вредных веществ. Но его адсорбционная способность ничтожна. Поры в нем крупные, неоднородные, большая часть внутренней поверхности недоступна. Это все равно что ловить рыбу сетью с дырами в кулак – что-то попадется, но большая часть проскочит.

Активированный уголь – совсем другое дело. Принцип прост: нужно искусственно создать в угле гигантское количество микроскопических пор. Увеличить внутреннюю поверхность в сотни раз. Один грамм хорошо активированного угля разворачивается в площадь, сопоставимую с теннисной площадкой. Каждая крупинка становится ловушкой для молекул токсинов, бактериальных ядов, продуктов гниения. Уголь связывает их на своей поверхности и не отпускает. Попав в кишечник, он работает как губка, впитывающая отраву, и выходит естественным путем, не причиняя организму ни малейшего вреда.

При дизентерии, при пищевом отравлении, при первых признаках холеры – порошок активированного угля, размешанный в кипяченой воде, может спасти жизнь. Не вылечить в одиночку, конечно, но оттянуть время, снять интоксикацию, дать организму шанс. А на фронте, где до ближайшего лазарета полдня пути, этот шанс стоит дороже золота.

Да и здесь, в мирном Петербурге, активированный уголь нужен не меньше. Городская вода грязная. Рабочие кварталы задыхаются от кишечных расстройств каждое лето. Люди умирают, и врачи разводят руками, потому что единственное, что они могут предложить, – тот же каломель, от которого выпадают зубы и разрушаются почки.

Так как же превратить обычный уголь в активированный?

Хлорид цинка. Вот ключ ко всему.

Если пропитать березовый уголь или мелкие опилки концентрированным раствором хлорида цинка, а затем прокалить при высокой температуре без доступа воздуха, произойдет химическая активация. Хлорид цинка при нагревании работает как мощный дегидратирующий агент – он вытягивает воду из органической матрицы угля, разрушает смолы и тяжелые соединения, забивающие поры. На их месте остаются пустоты – тысячи, миллионы микроскопических каналов. Уголь превращается в настоящую губку для вредных веществ, способную захватить и удержать на своей поверхности в десятки раз больше токсинов, чем необработанный.

И все это осуществимо прямо сейчас, прямо здесь. Хлорид цинка продают свободно в любой химической лавке и в аптеках. Его используют паяльщики, красильщики тканей, добавляют в дезинфицирующие растворы. Березовые угли – и подавно не проблема.

Процесс я представлял себе отчетливо. Измельчить угли, пропитать концентрированным раствором хлорида цинка, дать просохнуть. Плотно утрамбовать в чугунную реторту, запечатать, оставив только крошечное отверстие для газоотвода. И прокалить при шестистах градусах. Именно при шестистах – не ниже, иначе активация будет неполной. И обязательно без доступа кислорода, потому что иначе уголь просто сгорит к чертовой матери, и вместо лекарства я получу горстку бесполезного пепла.

Но в домашней печи-голландке это сделать невозможно. Категорически. Проблема даже не в температуре, хотя и ее набрать непросто. Проблема в том, что при шестистах градусах хлорид цинка начнет разлагаться. Из реторты повалит густой белый дым – едкая, удушливая смесь паров цинка и соляной кислоты. В закрытой комнате это означает отравление. В квартире доходного дома – скандал, полицию, и даже, возможно, тюрьму. Нужна печь с хорошей тягой и мощная вытяжка. То есть, нужен кузнечный горн.

Я развернулся и пошел обратно в подъезд.

Графиню я нашел у нее в квартире. Дремала, похоже, но услышала, что я стучусь, и вышла.

– Аграфена Тихоновна, – сказал я с порога. – Нет ли у вас на примете знакомого кузнеца?

Она остановилась, подняла на меня темные глаза.

– Кузнеца?

– Именно.

– Есть. Василий Лукич Ковригин, на Лиговке, за Обводным. А вам зачем? Странно как-то!

– Мне нужно ненадолго арендовать печь. Хочу улучшить кое-какое лекарство.

Графиня посмотрела на меня долгим взглядом и пожала плечами.

– Ваше дело. Скажите, что от меня. Лиговская, двор через ворота от лавки Филимонова. Спросите Василия Лукича, его там все знают.

– Благодарю.

– Только вы там ничего не взорвите, Вадим Александрович, – добавила она мне в спину. – Мне хватает бед и без этого.

Я не стал отвечать. У меня уже складывался список покупок.

…Первым делом я пошел в аптеку на Невском. Хлорид цинка в кристаллах, фунтовая склянка. Аптекарь продал без вопросов – средство для пайки, средство для дезинфекции, кому какое дело. Обошлось в сорок копеек. Туда же я взял склянку метиленового синего – маленький темный флакон с притертой пробкой, три копейки. Фильтровальную бумагу аптекарь отрезал от рулона, отмерив аршин, и завернул в вощеную обертку.

Затем – дровяной склад на Загородном проспекте. Там, среди сажи и рогожных мешков, я купил два фунта березового угля кусками. Приказчик ссыпал уголь в бумажный кулек и покосился на мои руки с чуть заметными зелеными пятнами. Наверное, соображал, не являются ли такие признаком того, что человек какой-нибудь революционер-бомбист. Я сделал вид, что не заметил.

Оставалась реторта. В скобяной лавке на Гороховой я нашел подходящий чугунный горшок с толстыми стенками и крышкой. Тяжелый, фунтов на пять, для каши в русской печи. Для моих целей он годился превосходно – оставалось просверлить в крышке маленькое отверстие для газоотвода.

Нагруженный покупками, я отправился на Лиговку.

Кузницу Ковригина я нашел без труда – проходной двор за лавкой Филимонова, точно как описала Графиня. Из низкого кирпичного строения тянуло жаром, и равномерный звон молота по наковальне разносился по двору.

Василий Лукич оказался сухоньким, но крепким мужичком лет пятидесяти с кожаным фартуком поверх рубахи и подпаленными бровями. Он выслушал меня, вытирая руки о тряпку.

– Печь арендовать? – переспросил он.

– На полдня. Мне нужно прокалить одно вещество при сильном жаре. Я от Аграфены, с Суворовского.

Имя Графини подействовало. Василий кивнул и назвал цену – рубль за полдня, и чтоб я убрал за собой.

– Идет. Только у вас тяга хорошая?

– Обижаете. Тяга – зверь. Хоть сталь плавь.

Я устроился на верстаке у стены. Василий с любопытством наблюдал, как я готовил материалы.

Первым делом я истолок березовый уголь в мелкую крошку, завернув куски в тряпку и разбив молотком, который одолжил у кузнеца. Высыпал угольный порошок в жестяную миску и залил концентрированным раствором хлорида цинка, размешав до однородной кашицы. Дал постоять минут двадцать, чтобы раствор пропитал каждую частицу.

Пока уголь пропитывался, я занялся ретортой. Попросил у Василия тонкое сверло и вручную просверлил в крышке горшка отверстие диаметром в четверть дюйма – достаточно для выхода газов, но не более. Затем плотно утрамбовал пропитанную массу внутрь, накрыл крышкой и тщательно замазал стык глиной, которую кузнец вынес из-за печи в ведре.

– Что ж вы туда напихали? – не выдержал кузнец.

– Уголь с реактивом. Лекарство делаю.

– Из угля – лекарство? – Он покачал головой. – Ну, дело ваше. Ставьте в горн, пока жар не опал.

Я установил запечатанный горшок в раскаленный горн. Василий налег на мехи, и жар пошел вверх. Минут через пятнадцать из отверстия в крышке потянулась первая струйка белого дыма. Потом она стала гуще. Потом повалил настоящий столб – плотный, белый, с резким кислым запахом, от которого сразу запершило в горле.

– Ого, – сказал кузнец и отступил на шаг. – Это что за дрянь?

– Пары цинка и соляная кислота. Не стойте близко. Ядовито.

– Тьфу ты, Господи, – кузнец замотал головой, но тяга в горне была действительно зверской. Белый дым подхватывало потоком горячего воздуха и утягивало в дымоход. В мастерской оставался только легкий кислый привкус – неприятный, но терпимый.

Я выждал полтора часа. Дым из отверстия стал прозрачным, потом исчез совсем – верный знак того, что реакция завершилась. Весь хлорид цинка разложился и испарился, оставив после себя то, ради чего все затевалось, – угольную массу, пронизанную мириадами микропор. Теперь нужно было дать горшку медленно остыть, не открывая крышку, чтобы кислород не проник внутрь.

Мы сидели на лавке у стены и пили чай из жестяных кружек. Василий рассказывал про заказ на кованую решетку для особняка на Каменноостровском и жаловался на подмастерье, запоровшего петлю. Я слушал вполуха.

Через два часа горшок остыл достаточно. Я сбил глиняную обмазку, снял крышку и заглянул внутрь.

Уголь изменился. Из блестящей черной крошки он превратился в матовый серо-черный порошок, легкий и пористый. Я взял щепотку и растер между пальцами – он почти не пачкал кожу, рассыпался мельчайшей пылью. Хороший знак. Но окончательный ответ мог дать только опыт.

Я ссыпал весь порошок в чистую бумагу, завернул, поблагодарил кузнеца, расплатился и пошел домой.

В квартире я первым делом вымыл руки и разложил на столе все необходимое. Две чистые стеклянные колбы. Воронка. Фильтровальная бумага. Склянка с метиленовым синим. И две навески – щепотка обычной толченой березовой золы и щепотка моего свежего активированного угля.

Метиленовый синий – старый знакомый любого микроскописта. Синтетический краситель, который Генрих Каро получил еще в семьдесят шестом году. К нынешнему времени он стал рабочей лошадкой бактериологических лабораторий – Кох красил им туберкулезные палочки, Эрлих использовал для витального окрашивания нервных клеток. В любой аптеке его отпускали за копейки.

Но сейчас он нужен мне не для этого. Метиленовый синий – идеальный индикатор адсорбции. Его молекулы достаточно крупны, чтобы застревать в микропорах активированного угля, и при этом дают яркую, безошибочно различимую окраску. Если уголь работает – он поглотит краситель. Если нет – вода останется синей.

Я налил в обе колбы по стакану чистой воды и добавил в каждую несколько капель метиленового синего. Вода окрасилась в густой, яркий голубой цвет – красивый, как весеннее небо, которого в Петербурге почти не бывает.

В первую колбу я бросил щепотку обычной березовой золы и размешал. Вода слегка помутнела от взвеси, но цвет не изменился ни на полтона – все тот же насыщенный синий.

Во вторую – щепотку активированного угля. Снова размешал.

Вода потемнела от угольной взвеси, и в первую секунду я не мог разобрать, что с цветом. Нужно отфильтровать.

Я сложил фильтровальную бумагу конусом, вставил в воронку, установил ее над чистым стаканом и медленно перелил содержимое первой колбы. Вода прошла через фильтр и стекла в стакан. Синяя. Яркая, чистая, голубая. Зола не поглотила ничего.

Я сполоснул воронку, вставил свежий фильтр и перелил содержимое второй колбы.

Первые капли упали в стакан.

Прозрачные. Совершенно прозрачные. Как слеза. Ни следа синевы, ни малейшего голубоватого оттенка.

Я поднял стакан к свету окна. Бесцветная жидкость. Активированный уголь вобрал в себя практически все молекулы красителя. Площадь микропор оказалась достаточной, чтобы связать весь метиленовый синий из раствора.

Я поставил оба стакана рядом. Синий и прозрачный.

Получилось.

Я пересыпал оставшийся порошок в чистую стеклянную банку и плотно закрыл крышку. Граммов двести, может, чуть больше. Первая партия. На пару дюжин приемов хватит.

Я отмерил чайную ложку порошка, размешал в стакане кипяченой воды и выпил. Вкус – никакой. Легкий хруст на зубах, ощущение мелкого песка на языке, и все. Никакой тошноты, никакого дискомфорта. Чистый углерод, инертный и безвредный.

Снизу донесся голос Графини, отчитывающей нового дворника Богдана за плохо подметенную лестницу.

Я ссыпал уголь в склянку.

Что же теперь?

Пытаться нести в аптеки бессмысленно. Даже если средство работает, даже если оно очевидно лучше того, что есть на рынке, без диплома и без имени ты для них никто. Очередной городской сумасшедший с баночкой чудо-снадобья. Спасибо, не надо, дверь вон там.

Но уголь – другое дело. Уголь – не пилюля и не микстура. Это фильтр. Техническое приспособление. Его можно вставить в противогазовую маску, можно засыпать в водоочистительную колонку, можно использовать при отравлении на поле боя. Военные это поймут. Должны понять, черт побери!

Я сел на кровать и стал думать.

Военное министерство отпадало сразу. Туда с улицы не попадешь – там пропускная система, дежурные адъютанты, бесконечные канцелярии, и каждый второй чиновник спросит, от кого ты и по чьему направлению. Без рекомендательного письма от кого-нибудь в чинах меня дальше вестибюля не пустят. А рекомендательных писем у меня, как известно, нет. Есть волчий билет, двадцать рублей штрафа за незаконное врачевание и репутация политически неблагонадежного.

Но Военное министерство – это не единый монолит. Это десятки комитетов, управлений, комиссий. И среди них есть Военно-санитарный комитет – та самая контора, которая ведает всем, что касается медицинского снабжения армии. Именно они решают, какие средства нужны для полевых лазаретов, какие порошки и бинты класть в солдатские аптечки.

Комитет – не министерство. Там проще. Там сидят не генералы, а врачи в погонах и чиновники средней руки, которым по службе положено рассматривать предложения. Военно-санитарный учёный комитет – так он, кажется, полностью называется. Адрес я видел в газете месяц назад, когда они публиковали заметку о закупке перевязочных материалов для маньчжурских госпиталей. Я тогда машинально запомнил – Кирочная улица, дом не то четырнадцать, не то шестнадцать. Надо проверить, я записал на клочке бумаги и сунул его за зеркало.

И главное – уголь ведь формально не лекарство. Это вещество. Сорбент. Химический продукт. Его можно подать не как медицинский препарат, требующий одобрения Фармакопеи и подписи дипломированного провизора, а как техническое средство для очистки воды или защиты дыхания. Инженерное изобретение. А для инженерных изобретений, насколько я понимаю, диплом врача не нужен. Нужен образец, описание способа изготовления и результаты испытаний. Образец у меня есть. Описание я напишу за вечер. Испытания… ну, тут придется импровизировать. Но грязная невская вода и стакан – уже испытание.

Война идет. На Дальнем Востоке солдаты пьют из луж и мрут от дизентерии быстрее, чем от японских пуль. Если комитет хоть немного занят делом, а не только перекладыванием бумаг, – они должны заинтересоваться.

Так что завтра пойду на Кирочную.

* * *

Глава 23

До адреса я добирался пешком. Такая прогулка помогала собраться с мыслями.

Саквояж оттягивал руку. Я уложил в него все, что могло понадобиться для демонстрации: стеклянную банку с готовым активированным углем, флакон метиленового синего, две чистые колбы, воронку, фильтровальную бумагу и даже на всякий случай (и для солидности) маленькие аптекарские весы. Отдельно, в боковом кармане, стояла бутылка с водой из-под крана – обычная вода, мутноватая, как почти вся петербургская. Если дело дойдет до опыта, мне понадобится растворить в ней краситель и показать, как уголь вытягивает его без остатка.

О регидратационном растворе (а тем более о пенициллине) я решил пока молчать. Нельзя вываливать все сразу. Если человек приходит и говорит: у меня есть средство от поноса, средство от раневых инфекций и, кстати, еще вот эта штука, его мгновенно принимают за сумасшедшего или мошенника. Одно изобретение – одна встреча. Если активированный уголь пройдет – тогда можно будет заговорить и об остальном.

Кирочная, четырнадцать. Я остановился перед зданием Военно-санитарного комитета и задрал голову. Трехэтажный казенный дом с облупившейся штукатуркой и тяжелыми чугунными воротами. Над входом – двуглавый орел, потемневший от времени и сырости. Из приоткрытого окна на втором этаже холодно доносился стук пишущей машинки.

Я поправил воротник, перехватил саквояж поудобнее и вошел. Швейцар, как ни странно, пропустил меня, ничего не спрашивая.

Внутри пахло суровой казенщиной. И выглядело, если так можно сказать, ей же. Длинный коридор с крашенными в зеленый цвет стенами, ряд дверей с табличками, истоптанная дорожка на полу. Людей мало. Походив по коридору и ничего не придумав, я заглянул в первый попавшийся кабинет. Авось там чего подскажут.

Кабинет оказался маленьким. Внутри находились заваленные бумагами шкафы и что-то пишущий чиновник средних лет.

– Вам к кому? – спросил он, исподлобья глядя на меня, как начальник контрразведки на пойманного японского шпиона.

– Мне нужен кто-либо из врачей комитета. По делу, касающемуся санитарного обеспечения действующей армии.

Писарь поднял голову выше и оглядел меня с ног до головы. Мой вид не внушал ему доверия. Скромный сюртук, тяжелый саквояж, молодое лицо – ни мундира, ни чина, ни визитной карточки.

Эх, наверное надо было потратиться на костюм подороже, промелькнула у меня запоздалая мысль. Не экономить на этом. Правило, что «встречают по одежде», для таких заведений верно вдвойне.

– По какому конкретно делу?

– Я разработал средство для лечения кишечных отравлений и дизентерии. Хотел бы представить его на рассмотрение.

– Так-так, – сказал чиновник и почесал за ухом. – Ну сходите. Это вам надо в канцелярию. Третья дверь налево. Оставите прошение, его рассмотрят соответствующим порядком и примут решение.

– А сколько времени это займет?

– Точно сказать не могу, сейчас очень много работы, канцелярия и все очень загружены, но, думаю, за месяц все будет сделано. Или нет.

Месяц!!! Просто кошмар! А потом еще годы я буду ходить от одного чиновника к другому, согласовывать со всеми.

– Кто-нибудь из военных врачей сейчас есть кто на месте?

– Врачи на месте, да только они вас без записи не примут. Тут порядок. Сперва в канцелярию, потом прошение, потом резолюция…

– Скажите, пожалуйста, – я постарался говорить как можно учтивее, – ну а все-таки, кто из членов комитета сегодня присутствует? Мне достаточно пары минут.

Чиновник посмотрел на меня с раздражением. В его черепной коробке сейчас явно обитала мысль – «как бы избавиться от этого человека, и побыстрее».

– Идите на второй этаж, четвертый кабинет. Там Рябинин сидит. Может, захочет вас принять. Но я вас не посылал. Больше ничего подсказать не могу.

Я поблагодарил и поднялся по каменной лестнице с чугунными перилами. Второй этаж, четвертый кабинет. На двери табличка: «д. Рябинин С. В., врач для поручений». Я постучал.

– Войдите.

Кабинет был маленький и заставленный. Книжные шкафы с медицинскими томами, стол, заваленный бумагами, и в углу – человеческий скелет на подставке, служивший, по всей видимости, вешалкой: на его черепе висела фуражка.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти пяти с коротко стриженными волосами и аккуратной бородкой. На нем был военный мундир без орденов, расстегнутый ворот обнажал полоску несвежего воротничка. Лицо усталое, умное, с глубокими складками у рта. Поверх бумаг лежали очки в стальной оправе.

– Чем обязан? – спросил он, не вставая.

– Дмитриев, Вадим Александрович, – сказал я. – Прошу простить за визит без записи. У меня есть средство, которое может спасти жизни солдат на Маньчжурском фронте.

Рябинин откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с усталостью.

– Присядьте, – сказал он наконец. – Только коротко, будьте любезны. Очень коротко.

Я сел на скрипучий стул напротив и поставил саквояж на колени.

– Я знаю, что на фронте основные потери не боевые, – начал я. – Дизентерия, кишечные инфекции, отравления водой из непроверенных источников. Полевые лазареты переполнены. Солдаты умирают не от пуль, а от поноса.

Рябинин слегка поморщился, но не перебил.

– Я создал средство, которое может существенно снизить эти потери. Активированный уголь – древесный уголь, прошедший специальную химическую обработку, которая в сотни раз увеличивает его способность впитывать токсины и ядовитые вещества.

– Уголь? – Рябинин приподнял бровь. – Уголь дают при отравлениях уже лет пятьдесят. Ничего нового.

– Обычный уголь и активированный – это две совершенно разные вещи. Обычный толченый уголь имеет пористость в несколько квадратных аршин на фунт. Мой – в несколько сотен раз больше. Разница – как между губкой и куском дерева. Обычный уголь впитывает каплю, мой – стакан. Это достигается обработкой хлоридом цинка при высокой температуре, примерно шестьсот градусов. Процесс разрушает внутреннюю структуру угля и создает огромное количество мельчайших пор, которые и захватывают токсины.

Рябинин надел очки и посмотрел на меня внимательнее.

– Продолжайте.

– Позвольте показать наглядно?

Он удивился, но кивнул. Я расстегнул саквояж и начал доставать принадлежности. Поставил на стол две колбы, банку с черным порошком, бутылку с водой и флакон метиленового синего.

– Метиленовый синий вам, полагаю, знаком, – сказал я, откупоривая флакон. – Если его развести в воде, избавиться от окраски обычными средствами практически невозможно. Он не осаждается, не разлагается и не выцветает. Идеальный индикатор адсорбции.

Я налил воду в обе колбы. В одну капнул метиленовый синий – три капли. Вода окрасилась в густой синий цвет. Рябинин наблюдал молча, сложив руки на груди.

– Это контрольный образец, – я указал на синюю колбу. – А теперь смотрите.

Я взял чайную ложку активированного угля, всыпал его во вторую колбу, добавил туда три капли красителя и несколько раз встряхнул. Черный порошок закружился в воде, как метель. Я поставил колбу на стол.

– Через несколько минут можно будет фильтровать, – сказал я. – Но результат виден уже сейчас.

И правда – уголь оседал на дно, а вода над ним заметно светлела, теряя синеву прямо на глазах. Рябинин подался вперед, разглядывая колбу.

Я положил фильтровальную бумагу в воронку, установил воронку на горлышко чистой колбы и осторожно перелил мутную жидкость. Черный порошок остался на бумаге. В колбу стекала вода – прозрачная, без малейшего следа синего красителя.

– Можете сравнить, – сказал я, ставя обе колбы рядом.

Контраст был разительным. Густо-синяя вода в первой колбе и кристально чистая – во второй. Рябинин взял вторую колбу, поднял к свету, посмотрел на просвет.

– Хм, – сказал он и поставил колбу обратно.

– Точно так же, – продолжил я, – активированный уголь связывает бактериальные токсины в кишечнике. При дизентерии, при холере, при любом кишечном отравлении. Он не убивает бактерии, но связывает то, что они выделяют, и выводит через кишечник. Средство дешевое, простое в изготовлении, не требует холодного хранения, не портится. Его можно прессовать в таблетки для удобства перевозки. Солдату достаточно проглотить несколько таблеток с водой. Противопоказаний нет, передозировка практически невозможна.

Рябинин снял очки, протер их полой мундира и снова надел.

– Скажите, Дмитриев, вы врач?

– Нет, – сказал я. – Не имею диплома.

– А кто вы по образованию?

– Окончил гимназию.

Он помолчал, глядя на колбы.

– То есть к медицине формального отношения не имеете.

– Формального – не имею. Но средство действует. Вы сами видите.

– Вижу, – согласился Рябинин. – Краситель из воды ваш порошок убирает убедительно. Но от красителя до дизентерии – дистанция огромного размера. Вы проводили клинические испытания?

– Нет. У меня нет ни лаборатории, ни доступа к больным. Именно поэтому я здесь.

Рябинин побарабанил пальцами по столу.

– Послушайте, я не сомневаюсь, что идея по меньшей мере интересная. Вы правы в одном – на фронте сейчас скверно. Газеты врут, разумеется. Пишут о победах, а мы тут получаем сводки о потерях, от которых волосы дыбом. Госпиталя забиты, медикаментов не хватает, врачей не хватает. Все это так.

Он встал и прошелся по кабинету, обогнув скелет с фуражкой.

– Но мы – комитет. Мы даем рекомендации. Мы не принимаем решений о снабжении армии. Это другое ведомство. Даже если я напишу восторженный отзыв о вашем угле, он ляжет в папку и будет там лежать, пока не истлеет. Чтобы ваше средство попало на фронт, нужно решение на уровне Военного министерства.

Я помрачнел. От комитета ожидалось гораздо большего.

– Однако, – Рябинин остановился у окна и повернулся ко мне, – подождите здесь. Я должен кое с кем поговорить.

Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Я остался один среди бумаг, книг и скелета. За стеной стучала пишущая машинка. Откуда-то снизу доносились голоса и хлопанье дверей. Я посмотрел на колбы, стоящие на столе, – синяя и прозрачная, бок о бок. Метиленовый синий, анилиновый краситель, впервые синтезированный Генрихом Каро в 1876 году. Используется для окрашивания тканей, для микроскопии, для лечения малярии. Сегодня он мне помог… но вот хватит ли этой помощи.

Минуты тянулись медленно. Пять. Десять. Пятнадцать. Я хотел убрать колбы и прочее в саквояж, но передумал – вдруг Рябинин приведет кого-то и придется показывать опыт заново. Двадцать минут. За окном зазвонил колокол.

Дверь открылась, и Рябинин вернулся. Лицо у него было оживленное.

– Вот что, Дмитриев, – сказал он, садясь за стол. – Я переговорил кое с кем, а тот позвонил, кому нужно. В общем, есть человек, который может принять решение по таким вопросам. Генерал-майор Столбов Николай Павлович, помощник начальника Главного военно-медицинского управления. Караванная, дом 1. Вам назначено на три часа пополудни.

Я не сразу поверил.

– Генерал примет меня? – переспросил я.

– Я с ним лично не разговаривал – это не мой уровень, но человека, который ему звонил, смог убедить в том, что вы, как ни удивительно для посетителя с улицы, не шарлатан и не сумасшедший.

Рябинин усмехнулся.

– По крайней мере, колбы у вас убедительные. Если фронт тонет в дизентерии, а вы приносите средство, которое может помочь, вас должен выслушать не то что генерал, а сам министр. Хотя это, увы, лишь моя точка зрения. Захватите все, что показывали мне, и будьте готовы к тому, что вопросов будет больше. Ничего не могу пообещать, но это единственный вариант. Все равно все идет через Столбова.

Он записал на листке адрес и время и протянул мне.

– Караванная, один. Главное здание Военного министерства. Назоветесь на проходной, вас проведут. Не опаздывайте, разумеется.

Я взял листок, аккуратно сложил его и убрал в карман.

– Благодарю вас. Искренне.

– Не благодарите пока. Я понятия не имею, как отреагирует генерал. Но шанс у вас есть. Используйте его.