Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Платили немного. Где тридцать копеек, где полтинник, где рубль. Обеспеченные люди ко мне не обращались – одни рабочие, мастеровые, мелкие торговцы, их жены и дети. Люди, которым настоящий доктор не по карману, а в больницу идти – потерять целый день в очереди. Но четыре-пять вызовов в день при такой оплате – и набегает не так мало. Арифметика простая.

А главное – заработало сарафанное радио. Один из сегодняшних пациентов, извозчик с растянутым плечом, так прямо и сказал: мне вас посоветовали, мол, доктор толковый, руки правильные. Вот оно, лучшее объявление, которое не купишь ни за какие деньги. Человек вылечился, рассказал соседям, те – своим знакомым, и пошло. Дальше будет больше. Пока обо мне знают в двух-трех кварталах, но слух расползется.

Я ссыпал монеты в жестяную коробку из-под леденцов и убрал ее в ящик стола. Спрятал револьвер – тяжелый, неудобный, оттягивает карман, но без него я в темное время на улицу не выхожу. Пока, слава богу, полиция меня не останавливала. Хотя каждый раз, проходя мимо городового на перекрестке, я невольно напрягался.

За эти дни я не заметил за собой слежки. Ни подозрительных фигур в подворотнях, ни знакомых лиц, мелькающих дважды на одном маршруте. Это могло означать две вещи: либо Кудряш затаился после ареста своего хозяина, либо Татаринов его уже задержал. Хотелось бы верить во второе. Татаринов показался мне человеком дела – из тех, кто доводит начатое до конца. Но мог и забросить. Крупную рыбу, то есть Извекова с его дядей, он уже поймал. Газеты отписались, начальство довольно, повышение будет получено. А какой-то Кудряш – мелкая сошка, за него ни орденов, ни благодарностей. Меня это, признаться, не слишком устраивало. Но что я мог сделать? Только ждать. И носить с собой тяжеленный «Смит-Вессон».

Утром, за завтраком у Графини, она снова завела разговор о квартире.

– Вадим Александрович, – сказала она, не отходя от плиты, – вы когда переезжать-то собираетесь? Десятая давно готова. А двенадцатую я бы заселила – люди спрашивают.

– На этой неделе, Аграфена Тихоновна.

– Вы уж не тяните. Жилец хороший нашелся. А пустая комната – убыток.

Она была права. Квартира номер десять, бывшая «нехорошая», стояла готовая уже несколько дней. Никакой плесени. Всё то же, что и в моем нынешнем жилище, но места несравнимо больше. Пора обживаться.

Из старой квартиры я решил забрать только свой ледяной ящик-холодильник – деревянный короб со льдом и солью, в котором хранилась пенициллиновая мазь. Больше забирать, по правде говоря, было нечего. Узкая железная кровать, рассохшийся шкаф, шатающийся стол – всё это принадлежало дому и вполне годилось для нового жильца, если тот не слишком привередлив. Мои вещи – одежда, инструменты, аптечные запасы и лабораторная посуда – умещались в два узла и саквояж.

Но для новой квартиры требовалась мебель и обои. Голые стены с пятнами извести – это не жилье и тем более не место для приема больных. Если я хочу, чтобы пациенты мне доверяли, обстановка должна быть хотя бы скромно-приличной.

Я начал с обоев. В лавке на Невском нашел рулоны средней цены – не самые дешевые бумажные, которые размокнут от первой же сырости, но и не дорогие тисненые. Спокойный серо-голубой узор, неброский, без аляповатых цветочков. Такие подойдут и для жилой комнаты, и для помещения, в котором принимают больных. Я купил с небольшим запасом – лучше пусть останется, чем не хватит.

Клеить обои я поручил Тимофею и Егору – тем самым рабочим, которые занимались ремонтом. Они, как выяснилось, были на все руки мастера: и штукатурили, и белили, и столярничали, и обои клеили не хуже профессиональных обойщиков. За работу попросили рубль на двоих, что меня более чем устраивало. Люди проверенные, честные, не воруют, лишнего не берут. За два дня обои были наклеены ровно, без пузырей и складок. Комнаты сразу приобрели обжитой вид.

С мебелью пришлось побегать. Кровать я нашел быстро – простую железную, но покрепче и пошире моей прежней, – в лавке подержанных вещей на Лиговке. К ней купил новый тюфяк, набитый конским волосом, не соломой – я дал себе слово, что как только появятся деньги, первым делом обзаведусь нормальной постелью. Два стола нашлись там же: один письменный, с выдвижными ящиками, для кабинета, другой – обеденный, попроще. Четыре стула – крепкие, устойчивые.

А вот шкафы стали настоящей проблемой. Мне нужны были три: один платяной, для одежды и белья, и два для инструментов, лекарств, лабораторной посуды и прочего. Найти что-то приличное по разумной цене оказалось непросто. Дешевые шкафы разваливались от одного взгляда – фанерные стенки, косые дверцы, полки, которые провисали под собственным весом. Хорошие стоили безумных денег. Я обошел шесть лавок, два мебельных склада и толкучий рынок на Александровском, прежде чем нашел то, что искал: три крепких сосновых шкафа, бывших в употреблении, но добротных, с надежной фурнитурой и работающими замками. За них отдал десять рублей – самая крупная трата за все время.

Доставку я тоже поручил Тимофею и Егору. Они наняли ломового извозчика, и к обеду следующего дня вся мебель стояла в моей новой квартире. Я расставил ее так, как задумал: в ближней комнате – кровать и платяной шкаф, это жилая зона. Ледяной ящик перенес в чулан, туда же – лабораторную посуду и чашки с посевами пенициллина.

Закончив расстановку, я прошелся по комнате, оглядывая результат. Обои ровные, мебель на своих местах, из окна падает косой осенний свет. Пахнет свежим клеем и сосновой стружкой. Не хоромы, конечно, но после моей чердачной каморки – настоящий дворец. Тут и спать можно по-человечески, и больных принимать, не стыдясь убогости обстановки, и работать, не боясь, что кто-нибудь заглянет в чулан и увидит ряды склянок с зеленой плесенью.

В общем, жить стало лучше, жить стало веселее.

А в моей старой квартире, едва я успел ее покинуть, появился Игнат Скворцов, лет сорока. Титулярный советник, старший делопроизводитель в Архиве Департамента окладных сборов Министерства финансов. Невысокий, тщательно причесанный, тихий, скромный. Квартиры в Петербурге долго пустыми не остаются.

…Мысль о зеленке пришла мне не вдруг. Она вызревала давно! Пенициллин – вещь великая, но попробуй объясни это людям, которые видят перед собой молодого человека без диплома, предлагающего лечить гнойные раны дынной плесенью. Знахарство, шарлатанство, средневековье – вот что им сразу кажется. А мне нужен был продукт, от которого за версту разило бы химией, прогрессом, лабораторной строгостью. Продукт, который можно поставить на стол перед любым врачом – и он не поморщится.

Бриллиантовый зеленый. Анилиновый краситель, открытый еще в шестидесятых годах прошлого столетия. Синтетическое вещество с превосходными антисептическими свойствами, которые, впрочем, пока почти никто не использует по назначению. Красильщики тканей знают его давно, микробиологи применяют для окрашивания препаратов, а вот до хирургии и повседневной медицинской практики он еще толком не добрался. И совершенно напрасно.

Я перебирал в уме все, чем нынешние врачи обрабатывают раны, и с каждым сравнением зеленка выигрывала.

Сулема – двухлористая ртуть. Сильнейший антисептик, спору нет. Но ядовита чудовищно: достаточно проглотить четверть грамма, чтобы умереть. При обработке ран всасывается через поврежденные ткани, бьет по почкам, по кишечнику. При длительном применении ртуть накапливается в организме – стоматит, тремор, поражение нервной системы. А ведь сулему здесь назначают направо и налево, даже для спринцеваний.

Карболовая кислота – фенол. Листер совершил с ней переворот в хирургии, и за это ему низкий поклон, но карболка груба, как кувалда. Она прижигает живые ткани не хуже, чем убивает бактерий. Глубокий химический ожог, некроз краев раны, замедление заживления. Я сам велел обрабатывать карболкой стены в квартире номер десять – для кирпича она в самый раз. Но для живой плоти это варварство. При попадании в кровь возможны судороги и даже смерть. Хирурги мочат руки в карболовом растворе перед операциями и потом мучаются от дерматита, трещин и экземы. Графиня с ее руками – типичный пример (хотя она операции не делает, но все равно пусть остается примером, хм).

Йодная настойка. Хороша, ничего не скажу, – широкий спектр действия, быстрый эффект. Но жжет нестерпимо, сушит кожу, вызывает аллергические реакции у каждого десятого пациента. На открытую рану лить нельзя – коагулирует белки, образует струп, под которым гной продолжает копиться. Для поверхностных ссадин годится, для серьезной хирургии – нет.

А теперь – бриллиантовый зеленый. Водный или спиртовой раствор, один-два процента. Убивает золотистый стафилококк, стрептококк, дифтерийную палочку, некоторые грибы. Действует мягко: не прижигает ткани, не вызывает некроза, не всасывается в опасных количествах. Стимулирует грануляцию – то есть не просто не мешает заживлению, а помогает ему. Аллергические реакции редки. Дешев в производстве. Хранится долго. Не требует особых условий. И – вот что самое важное для моих целей – это чистая химия, синтетический продукт, детище лабораторной науки. Никакой плесени, никакого знахарства. Стеклянный пузырек с изумрудным раствором. Доктора любят такое.

Оставалась самая малость – приготовить подходящий для медицины раствор.

Я сел за стол и принялся составлять список необходимого. Основа всего – анилин. Точнее, сначала анилин, потом через ряд химических превращений – малахитовый зеленый, а из него – бриллиантовый зеленый. Но для домашнего производства существовал путь попроще. Бриллиантовый зеленый как краситель уже продавался в виде золотисто-зеленого порошка, и если удастся достать его в чистом виде, останется лишь растворить в нужной концентрации и разлить по склянкам.

Но не все так просто. Анилиновые красители, производимые сейчас фабричным способом, содержат массу примесей. Техническая продукция предназначена для окрашивания тканей, а не для нанесения на раны. Мышьяк, свинец, цинк – все это может присутствовать в товарном красителе как побочные следы производства. Мышьяк – особенно. Анилин получают из нитробензола, а нитробензол – из бензола, который в свою очередь гонят из каменноугольной смолы. На каждом этапе возможно загрязнение. Мышьяк попадает из серной кислоты, используемой при нитрации, – в технической серной кислоте его полно. Фабрикантам это безразлично: ткань выдержит. Рана – нет.

Значит, порошок нужно очищать. Метод, в сущности, несложен: многократная перекристаллизация из горячего этилового спирта. Растворить краситель в кипящем спирте, отфильтровать нерастворимый осадок с большей частью тяжелых примесей, медленно охладить раствор. Чистый бриллиантовый зеленый выпадет красивыми кристаллами, а основная масса загрязнений останется в растворе. Повторить два-три раза – и можно получить продукт вполне фармацевтического качества.

Для этого мне требовались: сам порошок бриллиантового зеленого, этиловый спирт достаточной чистоты, дистиллированная вода, стеклянная посуда для нагревания и фильтрации, воронка, фильтровальная бумага, точные аптекарские весы и спиртовая горелка. Плюс запас склянок с притертыми пробками для хранения готового раствора.

Задача осложнялась тем, что мне необходимо было держать всю эту кухню в тайне. Не от полиции даже – от соседей и других «мирных жителей». Петербург 1904 года жил в постоянном страхе перед бомбистами. Любая домашняя лаборатория, любой подозрительный запах химикатов, любой непонятный прибор – и добрые люди побегут к околоточному. А уж если увидят спиртовую горелку, колбы и стеклянные трубки, я окажусь в участке быстрее, чем успею произнести слово «антисептик». Времена такие: где химия, там скорее всего бомба.

Второй комнатой, в которой я только что закончил ремонт, следовало распорядиться с умом. Она будет кабинетом для приема больных. А вот чулан с окном, с плотной дверью – место для лаборатории. Но снаружи это должно выглядеть как обычная кладовка. Никаких приборов на открытых полках, никакого химического запаха из-под двери. Разве что пенициллин оттуда надо будет перенести, неправильно я его в кладовку первоначально определил.

Я составил список покупок, разложив их по нескольким адресам, чтобы ни в одном месте мой заказ не показался подозрительным.

Утром, наскоро позавтракав у Графини, я вышел на Суворовский. Саквояж оставил дома – сегодня мне предстояло не лечить, а покупать.

Первым делом – аптека Келера на Литейном. Приличное заведение с хорошим ассортиментом. Аптекарский помощник – молодой немец с напомаженными усами – встретил меня профессиональной улыбкой.

– Мне нужен спирт этиловый ректификованный, фунт. Дистиллированная вода, два штофа. Фильтровальная бумага, двадцать листов. Воронка стеклянная. И весы ручные аптекарские с разновесом до золотника.

Немец записывал, не задавая вопросов. Аптеки привыкли к странным заказам – фотографы, аптекари-любители, дамы, варящие мыло. Я заплатил, забрал покупки и вышел.

Вторая точка – москательная лавка Петрова в Графском переулке. Тут я купил полфунта порошка бриллиантового зеленого. Приказчик, пожилой мужчина в засаленном фартуке, извлек из-под прилавка жестяную банку с яркой этикеткой немецкой фирмы. Я открыл крышку и посмотрел: мелкий золотисто-зеленый порошок с характерным металлическим блеском. На вид – превосходного качества. На деле – я точно знал, что в этом красивом порошке может быть все что угодно.

– А чистого, для медицинских целей, нету? Не приходили лекаря? – спросил я на всякий случай. Вдруг кто-то уже начал его использовать так, а я об этом не знаю.

Приказчик посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Для медицинских? Это ж краситель. Для ткани.

– Хорошо, – кивнул я.

В скобяной лавке на Невском я приобрел спиртовую горелку, медную сетку-рассекатель для равномерного нагрева и набор стеклянных банок с притертыми крышками – якобы для хранения варенья. Продавец не удивился. Банки для варенья – вещь в хозяйстве нужная.

Последняя остановка – стекольная лавка у Сенного. Здесь я нашел то, что искал: круглодонную колбу, две конические склянки с горлышком и стеклянную палочку для размешивания. Продавец – хмурый старик в кожаном фартуке – покрутил колбу в руках.

– Для ученья берете?

– Для ученья, – подтвердил я.

– Студент, стало быть.

– Стало быть.

Чулан был большим. Кирпичные стены, недавно побеленные, еще пахли сыростью. Под самым потолком узкое оконце, забитое фанерной планкой. Я подцепил планку ножом, расшатал, выдернул гвозди. За фанерой оказалось мутное стеклышко в рассохшейся раме, выходившее в вентиляционный колодец. Стекло не открывалось – петли приржавели намертво. Я подналег, рама скрипнула и подалась. Потянуло сыроватым сквозняком. Для лаборатории – почти идеально: снаружи оконце не разглядишь, оно выходит в глухой колодец между стенами, а тяга, хоть и небольшая, обеспечит вытяжку паров спирта. Без этого работать с горелкой в закрытом помещении было бы безумием – пары спирта рядом с открытым пламенем, и вот тебе пожар. Или взрыв. Или то и другое одновременно.

Я принялся обустраивать пространство. На стену прибил широкую полку из доски. На полку поставил колбу, склянки, воронку, весы. Спиртовую горелку – на кирпич прямо под оконцем, чтобы пары уходили наружу. Медную сетку-рассекатель – рядом. Порошок бриллиантового зеленого в жестяной банке – тоже на полку. Спирт и дистиллированную воду – в дальний угол, подальше от горелки.

Снаружи чулан выглядел безобидно. Дверь я закрыл и задвинул снаружи старым стулом, на котором бросил тряпку и щетку – будто кладовка для уборочного инвентаря. Если кто-то заглянет в приемную, он увидит пустую комнату с обклеенными обоями стенами, столом и двумя стульями для больных. Ничего подозрительного.

Первую перекристаллизацию я решил провести сегодня же, пока нет вызовов. Терять время было глупо.

Я распахнул оконце, еще раз убедился, что тяга есть – пламя спички потянулось к проему, – и приступил к работе. Отмерил на весах два золотника порошка бриллиантового зеленого и ссыпал в колбу. Залил четырьмя унциями спирта. Зажег горелку, поставил колбу на сетку-рассекатель и начал медленно нагревать, осторожно покачивая колбу за горлышко. Порошок растворялся постепенно, окрашивая спирт в густой изумрудный цвет. Когда раствор задышал первыми пузырьками, я снял колбу с огня. Нерастворимый осадок – мелкая серая взвесь – остался на дне.

Горячий раствор я перелил через воронку с фильтровальной бумагой в чистую склянку. На бумаге осталась грязная серая пленка – вот они, примеси. Мышьяк, свинец, бог знает что еще. Фильтрат – прозрачный, ярко-зеленый, красивый, как жидкий изумруд.

Теперь нужно было дать раствору остыть медленно, чтобы кристаллы выпали крупными и чистыми. Я обернул склянку тряпкой для теплоизоляции и поставил в угол. К утру на дне должны образоваться кристаллы, которые можно будет собрать и растворить заново.

Я загасил горелку, убедился, что ничего не тлеет, оставил оконце приоткрытым для проветривания и вышел в приемную. Руки у меня были в зеленых пятнах. Краситель въелся в кожу. Я потер их спиртом, потом мыльной водой – без толку. Пятна лишь слегка побледнели.

– Батюшки, – сказала Графиня, увидев мои руки. – Это что ж такое?

– Чернила, – сказал я. – Пролил по неловкости.

– Зеленые, – констатировала она с подозрением. – Где это нынче пишут зелеными?

– Бывают и зеленые. Купил по дешевке.

Графиня недоверчиво хмыкнула, но расспрашивать не стала. Поставила передо мной тарелку и замолчала. Я ел, глядя на свои пальцы, и думал о том, что завтра придется повторить перекристаллизацию, а послезавтра – еще раз. Три цикла очистки дадут продукт, которым можно будет обрабатывать раны без опасения отравить пациента.

А потом – развести кристаллы в двухпроцентном водном растворе, разлить по склянкам и даже наклеить аккуратные этикетки. Как действовать дальше пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

* * *

Глава 17

Я допивал утром чай, когда в дверь ударили.

Не постучали, а именно ударили. Три раза, тяжело и размеренно, костяшками пальцев большого кулака. Так стучат люди, привыкшие, что им открывают сразу.

Я поставил стакан на стол и замер. За последние недели я научился различать стуки. Графиня стучала коротко и деловито, двумя ударами. Соседи – спокойно, с паузами. Пациенты, приходившие по объявлению, – неуверенно, иногда скребли ногтем по двери, словно извиняясь за беспокойство. А так, как сейчас, стучала только полиция.

Я встал, одернул сюртук и открыл.

Увы, не ошибся.

На пороге стоял городовой. Не тот, которого я видел раньше на нашей улице, – другой. Рослый, на полголовы выше меня, широкоплечий, лет сорока пяти. Лицо красное, обветренное, с подстриженными усами (большая часть городовых носила усы, мода, похоже, такая). Шинель застегнута на все пуговицы, бляха начищена до блеска. В левой руке он держал сложенную газету, в правой – планшет с бумагами.

– Дмитриев Вадим Александрович? – спросил он, глядя на меня сверху вниз.

– Да.

– Городовой второго участка Литейной части Семёнов.

Он не представился, а скорее констатировал факт своего существования.

– Разрешите войти, – сказал он и шагнул в квартиру, не дожидаясь разрешения.

Я закрыл дверь. Городовой прошел в комнату, которую я использовал как кабинет, и остановился посередине. Нарочито внимательно посмотрел на стол, на стулья для пациентов, на полку с медицинскими книгами (я прикупил несколько для создания атмосферы), на кожаный саквояж у стены.

– Присядете? – вежливо спросил я.

– Пока нет. – Он повернулся ко мне. – Вадим Александрович, по имеющейся у нас информации, вы оказываете медицинскую помощь жителям города. Ведете, так сказать, врачебный прием. Так ли это?

Я молчал, соображая. Врать было бессмысленно. Он пришел он не наугад.

Городовой, не дожидаясь ответа, развернул газету и поднял ее так, чтобы я мог видеть. Это был «Петербургский листок» трехдневной давности. На последней полосе, среди десятков объявлений, красным карандашом было обведено мое: «Медицинская помощь на дому. Лечение ран, нарывов, болезней кожи и внутренних органов. Суворовский пр., д. 18, кв. 10. Спросить Дмитриева».

– Это ваше объявление? Прошу не врать. Известно несколько человек, к кому вы ходили, кого лечили. Эти люди дадут на вас показания, если будет надо. Но своим сопротивлением вы добьетесь только того, что наказание станет тяжелее.

Отпираться было не от чего. Газета в его руках была как улика на столе следователя. Да и еще и благодарные пациенты расскажут все, как есть. Может, кто-то изначально подставной был?

– Мое, – сказал я.

– Стало быть, вы подтверждаете, что оказываете медицинские услуги населению?

– Я помогаю людям с несложными недугами. Извлечение заноз, перевязки, советы по уходу за больными…

– Вот-вот, – городовой кивнул с видом человека, получившего именно тот ответ, которого ожидал. – А скажите мне, Вадим Александрович, каким дипломом вы обладаете? Лекарское звание имеете? Фельдшерское?

– Нет, – сказал я. – Диплома у меня нет.

– Так я и думал.

Он положил газету на мой стол, раскрыл планшет и извлек из него чистый бланк. Потом сел, достал из нагрудного кармана чернильницу в кожаном мешочке, стальное перо с деревянном ручкой, и посмотрел на меня.

– Полное имя, отчество, фамилия?

– Дмитриев Вадим Александрович.

Перо заскрипело по бумаге. Городовой писал медленно, старательно, выводя каждую букву. У него был аккуратный, округлый почерк. Писать городовой явно любил не слишком, но делал это хорошо.

– Сословие?

– Мещанин.

– Адрес проживания?

– Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать.

Я назвал старый адрес, который был у меня в документах.

Он записал. Потом поднял голову.

– Вадим Александрович, я составляю протокол о нарушении вами врачебного Устава. Статья 104 – незаконное врачевание лицом, не имеющим на то установленного права. Вы оказывали медицинскую помощь, не имея медицинского диплома и не состоя ни при каком лечебном учреждении. Кроме того, вы давали объявления в печати, вводя население в заблуждение относительно вашей квалификации.

Он говорил это ровным, почти безразличным тоном.

Я стоял и думал. Как узнали? Объявление висело в газете всего несколько дней. Неужели полиции и впрямь есть дело до мелкого объявления среди сотен таких же? Кто-то донес? Федор? Но я же ему плечо вправил! Он был мне так благодарен! Кто-то из пациентов? А им-то зачем? Или это снова длинные руки Извекова, дотянувшиеся даже из-под следствия? Но это уже глупо.

– Вы понимаете, что совершили? – городовой строго посмотрел на меня. – Из-за таких, как вы, жители города получают неправильную медицинскую помощь. Вместо того чтобы обратиться к настоящему доктору, идут к вам – а вы что? Занозу вытащите, перевязку наложите… да и то рана может загноиться. Я это видел много раз. А если что серьезное? Если человек помрет?

– Я умею лечить, – вздохнул я.

– Все так говорят, – отрезал городовой. – Каждый знахарь, каждая бабка – все умеют лечить. А потом хоронят. Лечить должны те, кто учился этому делу и получил на то установленное право. Доктора, фельдшера. С дипломами, с разрешениями. А не какие-то… – он запнулся, подбирая слово, – самозванцы.

Я промолчал. Спорить с городовым, составляющим протокол, бессмысленно.

– Закон есть закон, – добавил он, как будто ставя точку. – Не нами писан, не нам менять. И это правильно.

Он снова склонился над бланком. Я видел, как он вписывает дату, номер участка, свою фамилию и звание. Графа «Показания нарушителя» осталась пустой – он не спросил, что я хочу сказать в свое оправдание, и я не стал навязываться, лишь прочерк сделал.

– Распишитесь вот тут, – он повернул ко мне протокол и ткнул карандашом в нижнюю часть листа. – Что ознакомлены.

Я взял перо и расписался.

Городовой аккуратно убрал бланк в планшет и встал.

– Дело будет передано мировому судье, – сказал он. – Собирайтесь. Возьмите документы – паспортную книжку, вид на жительство, что у вас есть, и пойдемте со мной.

– Куда?

– В суд. По таким делам у нас все быстро сейчас делается. Не надо ждать неделями.

Я кивнул, взял документы и надел пальто. Городовой ждал у двери, заложив руки за спину, как памятник.

Мы вышли на лестницу. Городовой шел впереди, тяжело ступая по скрипучим ступеням. На втором этаже нам встретилась Графиня. Увидев городового, а за ним меня, она остановилась и прижалась спиной к стене, пропуская нас. Лицо у нее стало каменным. Она ничего не сказала – только проводила нас взглядом, тяжелым и неподвижным. Я поймал этот взгляд и попытался кивнуть ей – ничего, мол, страшного, но она не ответила.

Во дворе было сыро и холодно. Федор-дворник сидел на ящике. При виде городового он привстал, но тот прошел мимо, не обратив на него внимания.

У ворот стоял Николай. Он как раз входил во двор – в руке у него была газета, видимо, ходил к газетчику на угол. Увидев нас, он замер и посторонился.

Я вышел на Суворовский и зашагал рядом с городовым. Моросил мелкий дождь. Мимо нас прогрохотала конка, извозчик крикнул на лошадь. Городовой шел размеренно, не оглядываясь, с уверенностью, что я никуда не денусь.

– Далеко идти? – спросил я.

– На Литейный, к мировому судье третьего участка, – ответил он коротко. – Не отставайте.

Он шагал размашисто, придерживая шашку левой рукой. Я шел рядом, стараясь не вляпаться в лужи, и прикидывал, чем это может закончиться. Незаконное врачевание – статья сто двадцать третья Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. Штраф, а то и арест.

Здание камеры мирового судьи располагалось в первом этаже казенного дома – обшарпанный фасад, тяжелая дверь с медной табличкой, коридор, пахнущий сургучом и мокрыми шинелями. В приемной на деревянных скамьях сидело человек десять – извозчик с разбитой губой, две бабы в платках, дворник в засаленном фартуке, мелкий чиновник, нервно перебиравший бумаги. Все они с одинаковым выражением покорного ожидания смотрели на закрытую дверь кабинета.

Городовой подошел к письмоводителю – сухощавому человеку в потертом вицмундире, сидевшему за конторкой у входа в кабинет.

– Протокол о незаконном врачевании, – сказал городовой, протягивая бумагу.

Письмоводитель взял протокол, пробежал глазами, поднял на меня взгляд поверх очков.

– Дмитриев?

– Да.

– Присядьте. Ждите вызова.

Я сел на скамью рядом с извозчиком. Тот покосился на меня, шмыгнул носом и отвернулся. За дверью кабинета глухо звучал голос – кого-то распекали, и довольно энергично. Потом дверь распахнулась, и оттуда вышел бледный мужик в рабочей одежде, прижимая к груди какую-то квитанцию. За ним высунулся секретарь суда или не знаю кто.

– Дмитриев! Заходите.

Кабинет мирового судьи оказался неожиданно просторным. Высокие окна, выходившие на Литейный, давали достаточно света даже в пасмурный день. У стены стоял огромный шкаф, набитый подшивками дел, на столе громоздились стопки бумаг, чернильный прибор и бронзовый колокольчик. За столом, в тяжелом кресле с высокой спинкой, сидел судья.

Это был старик лет семидесяти на вид, с совершенно лысой головой и кустистыми седыми бровями, нависавшими над маленькими, глубоко посаженными глазами. Лицо у него было желчное, с резкими складками у рта. Мундир застегнут на все пуговицы, на шее – какой-то орден. Смотрел на меня мрачно, даже с брезгливостью

– Дмитриев Вадим Александрович? – спросил он.

– Да, господин мировой судья.

Он взял со стола мой протокол, надел пенсне на тонком шнурке и стал читать. Читал медленно, шевеля губами, и время от времени поднимал на меня глаза, словно сверяя текст с оригиналом. Городовой стоял у двери навытяжку.

– Та-а-ак, – протянул судья наконец. – Объявления в «Петербургском листке» и «Биржевых ведомостях». Оказание медицинских услуг на дому. Диплома нет. Звания нет. Свидетельства фельдшерского нет. Так?

– Нет, – подтвердил я.

Судья снял пенсне и положил на стол. Без пенсне его глаза казались еще меньше и злее.

– Сколько вам лет, Дмитриев?

– Двадцать пять.

– Двадцать пять, – повторил он с каким-то мрачным удовлетворением. – Двадцать пять лет, и уже мошенничаете. Без образования, без диплома, без малейшего на то права.

– Господин мировой судья, я действительно оказывал помощь больным. Но я не шарлатан. Я обладаю медицинскими знаниями и…

– Знаниями, – перебил судья, и в его голосе зазвенело что-то вроде презрения. – Знаниями. Откуда же, позвольте узнать, у мещанина двадцати пяти лет от роду, не окончившего ни академии, ни фельдшерской школы, взялись медицинские знания?

– Я много изучал медицину самостоятельно…

– Самостоятельно! – судья хлопнул ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула. – Вы слышите? – обратился он к городовому. – Самостоятельно. Книжек начитался – и пожалуйте, лекарь. А знаете ли вы, Дмитриев, сколько лет учатся настоящие врачи? Пять лет в академии. Пять лет, а потом еще практика, экзамены. Люди тратят лучшие годы жизни, чтобы получить право лечить. А вы? Вы решили, что это все лишнее? Что можно так, с улицы?

Я молчал. Спорить было бессмысленно, а объяснять – невозможно.

– Знаете, что самое скверное? – продолжал судья, и голос его стал тише, но от этого не менее злым. – Самое скверное, что вы не один такой. Каждый месяц ко мне приводят знахарей, бабок, шарлатанов, которые калечат и убивают людей. На прошлой неделе привели одного – он лечил чахотку ртутными втираниями. Пациент умер от отравления. Месяц назад – повитуху, которая за рубль принимала роды и занесла родильную горячку трем женщинам. Две скончались. И все они, все до единого, говорили мне то же самое, что говорите вы: «Я знаю, как лечить. Я помогал людям». А потом их пациенты оказываются на кладбище.

– Ни один из моих пациентов не пострадал. Я могу назвать имена, вы можете проверить…

– Не пострадал! – судья подался вперед, навалившись грудью на стол. – А откуда вы знаете? Вы что, следили за каждым, кого лечили? Вы знаете, не стало ли кому-нибудь хуже после ваших порошков или что вы им давали? Вы наблюдали побочные эффекты? Вы вообще знаете, что такое «побочный эффект»?

Мне очень хотелось сказать, что я знаю о побочных эффектах больше, чем все врачи Петербурга вместе взятые. Но сейчас остается только прикусить язык.

– Я извлекал металлическую стружку из глаза рабочего, – вздохнув, сказал я. – Лечил потницу у младенца. Вправлял вывихи. Вскрывал абсцессы. Все это элементарные процедуры, которые…

– Элементарные! – судья откинулся в кресле и засмеялся каким-то кашляющим смехом. – Элементарные процедуры. Извлечение инородного тела из глаза – элементарная процедура. Вскрытие абсцесса – элементарная процедура. Скажите это хирургу, который пять лет стоял у операционного стола, прежде чем ему доверили скальпель. Вы опасный человек, Дмитриев. Опасный именно потому, что верите в собственную правоту. Шарлатан, который знает, что он шарлатан, хотя бы осторожен. А вот самоучка, убежденный в своей гениальности, – тот наломает таких дров, что потом никакой настоящий доктор не соберет.