Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Тот, что впереди слева, был покрупнее – широкий, сутулый, в картузе, надвинутом на глаза. Второй поменьше и пошустрее, переступал с ноги на ногу, поигрывая прутом. А сзади – я даже слышал его дыхание – стоял третий, перекрывая выход из переулка.

– Ну чего, – сказал крупный, – потолкуем?

Они не торопились. Видимо, были уверены в исходе: трое на одного, и с железом. Куда он денется. Возможно, сказал затем, чтоб я решил – меня просто ограбят и не сопротивлялся. Выложил кошелек, поднял руки…

Черта с два.

Мысль пришла раньше решения. Тело уже разворачивалось, когда голова еще соображала. Задний ближе всех. Он стоит в трех шагах. Он не ждет, что я пойду на него – он думает, что я побегу от тех двоих, и тогда он перехватит. Ну или начну выкладывать ценности.

Я прыгнул назад.

Не отступил, не шагнул – именно прыгнул. Резко, толчком обеих ног, как с тумбы в воду, только назад. И на этом прыжке, на подскоке, когда масса тела уже летела в нужную сторону, выбросил левый боковой в челюсть.

Газель-панч. Так этот удар называли на ринге, хотя тут, в тысяча девятьсот четвертом, его еще никто не знал. Когда я наблюдал за драками в порту, местные бойцы работали прямыми, иногда размашистыми свингами, но подскок с боковым передней рукой не использовал никто. Слишком необычная механика. Весь вес тела вкладывается в удар через инерцию прыжка, и если попадаешь чисто – а я попал чисто, в самый угол челюсти, то противнику конец.

Собственно, так и случилось.

Бандит даже не вскрикнул. Глаза его закатились, ноги подогнулись, и он повалился на мокрую брусчатку, как подрубленный. Труба выкатилась из ослабевших пальцев и звякнула о камни.

Я подхватил ее. Железный прут, холодный, тяжелый, длиной с аршин. В руке он лег как влитой.

Развернулся к оставшимся двоим.

Секунда тишины. Только где-то далеко, на Суворовском, цокали копыта и скрипели колеса пролетки. Двое бандитов стояли, раскрыв рты. Они ожидали чего угодно – что жертва побежит, что будет умолять, что попробует прорваться, – но не этого. Не того, что их товарищ ляжет от одного удара голой рукой. Возможно, Кудряш предупреждал их о том, что будущая жертва смыслит в боксе, но для них бокс – стоять и обмениваться ударами. А такой бокс против человека с железным прутом катит не очень.

Мелькнула мысль: может, стоило рвануть назад и уйти? Пока замерли, пока не опомнились. Выскочить на широкую дорогу, там фонари, там люди… да и не погонится никто за мной.

Нет. Если я убегу, они найдут меня снова. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Здесь, у дома, где я живу. Здесь, в этих же переулках. Они знают, где я обитаю, знают мой маршрут. И они подготовятся получше. Убежать – значит отсрочить, а не решить.

Надо преподать урок.

…Они бросились на меня одновременно, сообразив, что ситуация, так сказать, выходит из-под контроля, во время инструктажа всех нюансов мероприятия не рассказали. Крупный бежал тяжело, с рыком, замахиваясь арматуриной из-за головы, как палицей. Мелкий забирал чуть правее, целя, похоже, в колени.

Я быстро шагнул навстречу тому, что слева – к крупному. Именно навстречу, сокращая дистанцию, не давая ему закончить замах. И ударил трубой сверху вниз, коротко.

Он попытался заблокировать, и мой удар соскользнул по железу, потеряв часть силы. Но только часть. Труба обрушилась ему на макушку с мерзким глухим звуком, от которого у меня самого сжался желудок.

Только бы не убить.

Крупный покачнулся. Картуз слетел, обнажив грязную лысину, и по ней тут же хлынула кровь – обильно, густо, заливая лоб и глаза. Скальпированная рана, подсказал врачебный автоматизм. Кожа головы богата сосудами, кровотечение всегда выглядит страшнее, чем есть. Возможно, линейный перелом теменной кости, возможно – нет. Может, обошлось рассечением надкостницы. Так или иначе, крупный рухнул на колени, потом завалился на бок и остался лежать, зажимая голову руками. Кровь текла сквозь пальцы на булыжник.

Я перевел взгляд на последнего.

Мелкий стоял в двух саженях от меня, и я видел, как ходит ходуном его кадык. Глаза метались – от меня к лежащим товарищам по грязной работе. Потом он оглянулся – быстро, воровато, – оценивая путь к отступлению.

Я перехватил трубу поудобнее.

Мелкий посмотрел на нее, и что-то в нем надломилось. Арматурина выпала из его рук, зазвенела по камням. Он упал на колени. Решил, что ноги у меня длиннее, физическая форма лучше и я непременно догоню.

– Не погуби, – выдохнул он. – Прости, Христом Богом прошу… Смилуйся, барин…

– Кто послал? – спросил я.

Он замотал головой, но как-то не убедительно. Не «не знаю», а «боюсь сказать».

– Кто послал? – повторил я и поднял трубу.

– Леня, – выговорил мелкий и втянул голову в плечи, словно ожидая удара за одно это имя. – Леня нас послал.

– Который при докторе?

– Ну да, ну да… Вексель.

– Как, как?

– Леня… прозвище у него – Вексель. Потому что деньгам всегда лад давал, и тратил по уму. А фамилия – Кудряш. Ты же его знаешь.

– И зачем господин Вексель вас послал? Уж послал, так послал… – усмехнулся я.

Молчание. Мелкий смотрел в землю, кусая губы. Крупный бандит за моей спиной тихо стонал. Ну хоть живой. Хотя травма головы штука такая – можно прийти в себя, несколько дней ходить, как ни в чем не бывало, а потом раз – и все. Эпидуральная гематома (кровь скапливается между костью и твердой мозговой оболочкой), субдуральная гематома, более медленная – кровь уже под твердой оболочкой, внитримозговое кровоизлияние, отек мозга, тромбоз сосудов мозга, и даже инфекция, если открытая рана (то есть, как сейчас).

В общем, непонятно, почему я люблю бокс, обладая такими познаниями.

– Говори, – сказал я, – или череп раскрою. Мне терять нечего.

Последнее было неправдой, но бандит поверил.

– Переломать тебе руки и ноги, – сказал он, глядя в сторону. – Вот что было велено.

Я помолчал, переваривая. Руки и ноги. Не просто избить – искалечить. Вот так-то.

– Отлично, – сказал я. – То есть, по справедливости, я имею полное право сделать то же самое с вами тремя?

Мелкий побелел. На коленях, в грязи, с трясущимися руками он выглядел жалко. Обычная шпана, привыкшая бить тех, кто не дает сдачи. Трое на одного, с железом, ночью, в переулке. Храбрецы.

– Пощади, – прохрипел он. – Мы больше не тронем, вот те крест, не тронем…

– Откуда ты Леню знаешь?

– Так работал и сидел с ним вместе, – ответил мелкий, и в голосе его проскользнуло что-то, похожее на горькую покорность. – В Крестах сидел.

– За что?

– За гоп-стоп… Он у нас главным был. Сам-то не лез никогда, руки не пачкал. Руководил только. Говорил, когда идти, куда идти, что брать. Хитрый, сволочь. А когда всех повязали – на него показания дали, что он долю имел со взятого. Что он все это затевал и планировал.

– А сейчас? – спросил я. – Он этим занимается?

Мелкий замялся.

– Не знаю. Может, и занимается, только не с нами. Мы от дел давно отошли, честное слово. Мы же меченые, сиделые, о нас полиция знает, околоточные в лицо помнят… Нам кошельки забирать лучше не надо. Один раз прокатит, ну второй, а на третьем точно спалимся. Леня с такими работать не станет, он умный… Если и делает что, то с другими.

Я посмотрел на него. Потом на крупного, который сел и пытался остановить кровь из головы рукавом. Потом на первого, который начал подавать признаки жизни – пошевелил ногой, застонал.

– Ладно, – сказал я. – Черт с вами. Забирай своих и проваливай. То ли тащи их, то ли поднимай – мне без разницы. Но запомни: еще раз увижу – целы не останетесь.

Бандит закивал так часто, что, казалось, голова у него отвалится. Бросился к своему крупному коллеге, стал поднимать его, подставляя плечо. Тот мычал, цепляясь за стену окровавленными пальцами. Третий – тот, с челюстью, – уже ворочался, пытаясь сесть.

Я не стал ждать. Развернулся и пошел домой, держа трубу в опущенной руке. Шаги гулко отдавались от стен переулка.

Звать полицейских смысла в этот раз нет. Эти – не грабители, они пришли специально за мной. Люди тертые, никаких показаний на Кудряша не дадут, понимая, что так они только статью себе утяжелят. Одно дело просто человека в подворотне ударить, и другое – когда тебя на это отправили. Во втором случае уже получается банда с главарем, и годков на каторге это добавит изрядно. Но и без этого, учитывая таких врагов как Извековы, мне от полиции лучше держаться подальше. А то выяснится в ходе дознания, что это я напал в темном переулке на трех мирных ранее судимых прохожих.

На Суворовском было пусто. Одинокий фонарь качался на ветру, бросая по мостовой рваные пятна света. Моросил мелкий дождь – я даже не заметил, когда он начался. Левая рука ныла. Костяшки были сбиты, на среднем пальце лопнула кожа. Завтра распухнет. Пенициллином, что ль, помазать. Говорят, может помочь, хотя современной наукой недоказано.

Я дошел до дома, поднялся по темной лестнице, вошел в квартиру. Запер дверь. И только тогда выдохнул.

Трубу я поставил в угол, за шкаф, рядом с «Смит-вессоном». Надо бы ее выбросить, подумал я. Вещественное доказательство, отпечатки, кровь. Любой следователь, найди он ее, задаст неудобные вопросы.

Но это я сделаю немного попозже.

Сел на кровать, стянул пиджак. Руки едва заметно подрагивали – запоздалый выброс адреналина. Обычное дело. Через четверть часа пройдет.

Итак. Все, как я и предполагал. Извеков и Кудряш не успокоились. Мало было «волчьего билета» и черных списков по всем медицинским учреждениям Петербурга и того, что я не могу ни учиться, ни работать, ни сдать экзамены – ни на врача, ни на фельдшера. Этого оказалось недостаточно. Нужно было еще переломать мне кости.

Ну какая же ты мразь, Алексей Сергеевич.

Спал я скверно.

Ворочался на узкой кровати, то проваливаясь в мутную дрему, то выныривая обратно. Перед глазами стояло лицо мелкого – белое, перекошенное, на коленях в грязи. «Переломать руки и ноги. Вот что было велено».

К утру злость не прошла. Она только загустела, стала тяжелой и липкой. Я злился на Извекова, на Кудряша, на этих троих идиотов с железками, на себя – за то, что вообще оказался в этом положении. На весь этот город с его сыростью, чиновниками и подворотнями.

Полтора центнера живого веса, золотое пенсне, кабаньи глазки. Сидит у себя на Литейном, в кабинете с бархатными портьерами, и посылает уголовников ломать мне кости. А сам – чист. Сам – ни при чем. Ни одна ниточка к нему не ведет, потому что между ним и грязью всегда стоит Кудряш. Вексель. Который тоже как бы не при чем.

Ближе к полудню я надел пальто и пошел на Литейный. Авантюра, конечно, но не совсем. Извеков – пугливый. Наглый, но смелость у него только от безнаказанности. Хуже я, скорее всего, уже не сделаю. Хуже уже некуда!

Дом сорок шесть. Квартира шестнадцать, второй этаж, окна на проспект. Я встал через дорогу, у аптекарского магазина, и стал ждать. Здесь меня не видно.

Извеков любил обедать вне дома. Это было почти ритуалом – ближе к часу он нередко выходил из подъезда и шествовал по Литейному до ресторана Палкина или до трактира Давыдова, смотря по настроению. Выгуливал, так сказать, свои сто пятьдесят килограммов.

Хотя почему сто пятьдесят? Наверняка больше.

Я ждал минут двадцать. Моросил дождь, мелкий и надоедливый. Я поднял воротник и не сводил глаз с парадной.

Дверь открылась без четверти час.

Извеков вышел один. Трость с серебряным набалдашником, перчатки лайковые, пальто английского сукна, цилиндр. Весь чинный, благопристойный. Уважаемый доктор на прогулке. Он постоял, огляделся, поправил пенсне и спустился на мостовую – грузно, осторожно, как сходит на берег пассажир парохода.

Я перешел дорогу.

Он заметил меня шагов за двадцать. Сначала не узнал – скользнул взглядом и отвернулся. И только потом замер.

Я видел, как это произошло. Маленькие глазки расширились, дрогнула нижняя губа, пальцы судорожно сжали набалдашник трости. Полтора-два центнера живого мяса, а затрясся весь сверху донизу, от цилиндра до калош.

Я подошел вплотную.

– Алексей Сергеевич, – сказал я негромко и зло, глядя ему прямо в глаза. – Я к вам на минуту.

– Я… что… что вам угодно? – Голос у него сел. Он попятился.

– Вчера ночью ко мне пришли трое, – сказал я. – С железными трубами. Передали привет от Лени Кудряша. От Векселя. Знаете такого?

Извеков открыл рот, закрыл. Глаза забегали.

– Я не… Это какое-то недоразу…

– Так вот, Алексей Сергеевич, – я наклонился к нему еще ближе, и он отшатнулся. – Если еще раз кто-нибудь попробует на меня напасть – я пристрелю не только их, но и вас. Понятно?

Тишина. Где-то за спиной прогрохотала пролетка. Извеков смотрел на меня, и я видел, как пот выступает у него на лбу, несмотря на холод. Крупные капли, одна за другой, стекали по вискам к жирным щекам.

– Понял, – выдавил он.

– Ну молодец, – сказал я.

Я протянул руку и взялся за пуговицу его пальто. Крупная, роговая, обтянутая сукном. Она поддалась с тихим треском оторванных ниток. Я вложил пуговицу ему в ладонь, сжал его пальцы поверх нее и похлопал по руке.

– Берегите себя, доктор.

Развернулся и пошел по Литейному, не оборачиваясь. Но шагов через тридцать все-таки посмотрел через плечо.

Извеков бежал к парадной. Грузная туша в английском пальто неслась с прытью, которой я от него не ожидал. Трость он забыл на тротуаре.

Я шел дальше, засунув руки в карманы. Дождь усиливался, барабанил по козырькам лавок, по зонтам прохожих.

Напугал ли я его? По-настоящему, всерьез, так, чтобы он больше не дергался? Кто знает. Рассчитывать на это в любом случае не стоит. Извеков труслив, но за ним стоит дядя из Департамента МВД и знакомства во всем Петербурге. Через день-два, возможно, страх пройдет, останется злоба, а злоба у таких людей всегда ищет выход. И находит.

Но душу я отвел. Стало намного легче.

* * *

…Он поднялся по боковой лестнице, миновав дежурного, который узнал его в лицо и молча кивнул. На втором этаже было тихо. Канцелярия давно опустела, писари разошлись, и только из-за двери в конце коридора пробивалась тонкая полоска света.

Он постучал.

– Входите, – послышалось из-за двери.

Кабинет был большой, но обставлен с нарочитой казенной скромностью. Человек, способный позволить себе роскошь и сознательно от нее отказавшийся – это совсем не тот человек, у которого на роскошь нет средств. Тяжелый письменный стол, зеленое сукно, две лампы под абажурами, портрет государя на стене. Никаких безделушек, никаких личных вещей. Только бумаги, аккуратно разложенные по стопкам, и массивная чернильница с двумя перьями.

Хозяин кабинета сидел не за столом, а в кресле у окна, задернутого тяжелой портьерой. Читал что-то при свете настольной лампы, переставленной на подоконник. Когда вошедший приблизился, он поднял голову и снял очки. Лицо было немолодое, тяжелое, с глубокими складками у рта. Глаза смотрели спокойно и цепко.

– Садись. Чаю?

– Нет, благодарю.

Он сел напротив. Расстегнул верхнюю пуговицу шинели, но снимать не стал. Визит не предполагался долгим.

– Я от Филиппова, – сказал он.

Хозяин кабинета кивнул. Филиппов – это был рабочий псевдоним Азефа. Одно из многих имен, которыми в переписке и в разговорах обозначали человека, чье настоящее имя знали в этом здании не более трех человек.

– Слушаю.

Вошедший помолчал и произнес.

– Боевая организация готовит покушение на Великого князя Сергея Александровича, – сказал он ровным голосом.

Хозяин кабинета не шевельнулся. Не изменился в лице.

– Подробнее.

– Москва. Маршрут от Кремля к генерал-губернаторскому дому. У Никольских ворот. Карета Великого князя следует этим путем регулярно, маршрут постоянный. Охрана, по сведениям Филиппова, слабая. Карета идет открыто, без конвоя.

– Когда?

– Точной даты пока нет. Но они уже неоднократно изучали маршрут. Смотрели. Готовятся серьезно.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

– Есть имена исполнителей.

Хозяин кабинета посмотрел на лист, но не взял.

– Кто руководит подготовкой?

– Филиппов.

Пауза. Хозяин снял очки, протер их платком, надел снова.

– Документы по этому делу ты составил? – спросил он.

– Нет. Сначала хотел доложить вам.

Хозяин посмотрел на него долгим взглядом.

– Сколько мы знакомы?

Вопрос прозвучал неожиданно. Не по-служебному.

– Лет тридцать. Или больше.

– Больше. Тридцать два года, если считать с Москвы. Ты был еще поручиком, а я только принял отделение. Помнишь?

– Помню.

– Значит, можем быть откровенны. Без рапортов и без протоколов. Как тогда.

Вошедший кивнул.

– Скажи мне, – продолжил хозяин кабинета, – что, по-твоему, следует предпринять?

– Предотвратить покушение. Усилить охрану маршрута. Арестовать исполнителей. Имена у нас есть.

Хозяин кабинета покачал головой. Медленно, почти сочувственно, как врач, объясняющий родственникам, что операция невозможна.

– Нет, – сказал он.

Вошедший выпрямился в кресле.

– Не понимаю.

– Понимаешь. Просто не хочешь поверить. – Хозяин поднялся, прошелся к столу, вернулся. Руки он держал за спиной. – Подумай сам. Мы арестуем исполнителей. Двоих, троих, пятерых – скольких ты мне назовешь. И что дальше? Через месяц на их место встанут новые. Через два месяца будет новая группа. Свежая, незнакомая нам, без нашего человека внутри.

– Но ведь Филиппов…

– Вот именно. Филиппов. – Хозяин остановился, повернулся к нему. – Ты понимаешь, что у нас есть? Ты понимаешь, чем мы рискуем? Этот человек стоит во главе их боевой организации. Во главе. Он знает все. Каждое имя, каждую явку, каждый склад с динамитом. Ни один арест, ни десять арестов этого не заменят. Сколько бы мы ни хватали мелкую рыбу, пока хоть кто-то остается на свободе, группа возрождается. Как гидра. Отрубаешь голову – вырастает две. Единственный способ уничтожить их – уничтожить всех. Всю сеть. Целиком. А для этого нужен Филиппов. Там, где он сейчас. Пусть руководит ими. Пусть.

Тишина. За окном, где-то далеко, прогрохотал экипаж. Вошедший смотрел на сложенный лист бумаги у себя в руке.

– Вы хотите сказать, – проговорил он медленно, – что мы допустим покушение.

Хозяин кабинета не ответил сразу. Вернулся к окну, отодвинул край портьеры. За стеклом была чернота – ни огней, ни силуэтов, только отражение лампы в мокром стекле.

– Я хочу сказать, – произнес он, не оборачиваясь, – что у нас нет возможности предотвратить его, не подставив Филиппова. А подставлять его нельзя из-за одного покушения, каким бы… – он помедлил, подбирая слово, – каким бы значительным оно ни было.

Вошедший молчал. Он знал эту логику. Он сам ей следовал годами – холодная арифметика тайной войны, где одна жизнь взвешивается против десяти, десять против ста, а сто – против тысячи. Но одно дело – мелкий чиновник, городовой, жандармский ротмистр в провинции. И совсем другое – Великий князь. Родной дядя государя.

– К тому же, – хозяин кабинета отпустил портьеру и повернулся, – если это произойдет, нам будет проще. И эта причина даже важнее.

– Проще?

– Проще действовать. Сейчас мы связаны по рукам. Общество сочувствует этим… – он сделал неопределенный жест рукой, – борцам за свободу. Адвокаты строят на их защите карьеры. Газеты пишут о произволе полиции. Суды присяжных выносят оправдательные приговоры убийцам. Убийцам! Толпа рукоплещет. А мы должны оглядываться, выверять каждый шаг, бояться, что какой-нибудь либеральный журналист напишет фельетон.

Он замолчал на мгновение.

– Если же произойдет то, о чем мы с тобой говорим… это развяжет нам руки. По-настоящему. Общественное мнение качнется. Ненадолго, но этого может и хватит.

Он вернулся к креслу. Сел. Снова снял очки, и без них лицо его сделалось старше – усталое лицо человека, которому шестой десяток.

– Другого выхода я не вижу, – сказал он.

Вошедший сидел неподвижно. Лист бумаги с именами лежал у него на колене. Он посмотрел на него, потом убрал обратно во внутренний карман.

Тишина стояла долго. Минуту, может быть, две. Лампа на подоконнике тихо потрескивала. Где-то в глубине здания хлопнула дверь.

– Я пойду? – сказал он наконец.

Хозяин кабинета кивнул.

– Иди.

Он встал, застегнул шинель. Повернулся к двери.

– Документов по этому делу не надо. Ты понимаешь.

– Понимаю.

– Иди.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шаги затихли в коридоре.

* * *

Если посмотреть на пожелтевшие фотографии или сохранившиеся кинопленки боксерских поединков начала прошлого века, бросится в глаза странная картина. Бойцы стоят в неестественных стойках, откинув корпус назад и выставив руки далеко вперед. Но главная разница с современным боксом кроется даже не в этом.

Бокс начала 20 века был совершенно другим видом спорта, где царила статика.

Главное отличие бойцов той эпохи – они совершенно не умели двигаться на ногах в современном понимании. Современный боксер постоянно «танцует», использует челнок, сайд-степы, закручивает противника, легко перенося вес с ноги на ногу.

Но тогда боец стоял на полной стопе, почти врастая в настил ринга. Перемещения представляли собой тяжелые, плоские шаги или шарканье.

Бойцы знали лишь две фазы: либо они находятся вне досягаемости друг друга, либо сближаются для грубого, статичного размена ударами и клинча.

Отсутствие работы ног и понимания дистанции делало невозможным выполнение целого арсенала современных приемов. Удары «на скачке» (вроде знаменитого «удара газели» или взрывного левого хука с подшагом) тогда просто отсутствовали.

Если бы современный обученный боец волею судеб оказался в прошлом, исход поединка решил бы когнитивный диссонанс противника.

Главным оружием нашего современника стало бы то, что в той эпохе казалось нарушением законов физики – удары с подскока.

Для бойца начала 20 века противник, находящийся в двух-трех шагах, абсолютно безопасен. В его картине мира, чтобы нанести удар, нужно подойти. Мозг в этот момент отключает режим непосредственной угрозы.

И вдруг современный боец взрывается. Сжимаясь, как пружина, он отталкивается и совершает резкий прыжок вперед, пролетая по воздуху и вкладывая всю энергию летящего тела в удар.

Для противника это стало бы настоящим шоком. Он бы просто не увидел удара, потому что его зрительный аппарат и рефлексы даже не пытались отследить угрозу с такой дистанции.

* * *

Глава 11

…Душу я, конечно, отвел. Стоило видеть лицо Извекова, когда я сорвал пуговицу с его пальто и вложил ему в ладонь. Глазки забегали, щеки затряслись, и вся эта гора мяса попятилась от меня, как от чумного. Приятное воспоминание. Греющее.

Но, боюсь, толку от него ровно столько же, как от горчичника на деревянную ногу.

Я сидел на кровати, крутил в пальцах незаряженный «Смит-Вессон» и думал. Пуговица пуговицей, а ситуация неизвестно улучшилась ли. Может, даже наоборот. Извеков и раньше меня ненавидел, но ненавидел привычно, как досадную мошку, которую прихлопнуть и забыть. Теперь он будет ненавидеть иначе. Теперь он боится. А напуганный человек с деньгами и связями зачастую опаснее просто злого.

А вообще кто его знает. Надо быть готовым ко всему.

Хватит миндальничать. Я слишком долго не обращал внимания, пытался как-то выкрутиться. Извеков – враг. Не бывший непорядочный работодатель, не неприятный знакомый. Враг. Человек, который натравил на меня бандитов с приказом переломать руки и ноги. Человек, который перекрыл мне путь в медицину по всему Петербургу. Человек, который не остановится.

Если не я его, то он меня.

Вопрос – как? Как «мне его»?

Убить? Я повертел револьвер, убрал его обратно под шкаф. Нет. Не потому, что жалко – жалости к Извекову у меня не осталось ни на грош. А потому что глупо.

Купить трехлинейку с оптическим прицелом и залечь на чердаке дома напротив его квартиры на Литейном? Я криво усмехнулся. Хорош профессор хирургии в роли снайпера на крыше. Нет, это все чушь.

Убийство – виселица или каторга навечно. И потом, я не убийца. Не хочу становиться убийцей. Не для того я выжил и получил второй шанс.

В лоб Извекова не возьмешь. Не потому, что он сильный, – он трус и ничтожество. Но за ним стоит дядя, Департамент, полиция. Силой тут можно только себя угробить.

Хотя, признаться, картинка стрельбы по Извекову нарисовалась в голове с неприятной легкостью. Климат, что ли, такой, еще раз усмехнулся я.

Что тогда?

Нужно что-то другое. Что-то такое, от чего Извеков не сможет отмахнуться. Что-то, что ударит его туда, где по-настоящему больно. А больно Извекову – это когда по кошельку и репутации. Вернее, по той иллюзии репутации, которую он так тщательно выстраивает для богатых пациентов.

Я встал, подошел к окну. Двор чернел внизу. С карниза капала вода. Тоскливо. Но тосковать было некогда.

Мне нужна информация. Доказательства. Факты. Что-то, что можно предъявить суду или газетам. Или хотя бы тому же дяде, если выяснится, что племянник подставляет его слишком сильно.

И тут я вспомнил.

Чуть ли не в первый день моей службы у Извекова в приемную ворвался человек. Невысокий, лет сорока пяти, с глубокими залысинами, небогато одетый. Лицо красное, перекошенное от ярости.

Вне себя он кричал на Извекова. «Подлец!.. Негодяй!.. Вы должны сидеть в тюрьме!.. Я дойду до министра!.. До самого императора дойду!..»

Извеков даже не мычал. Потом прибежал Кудряш, и через пять секунд незнакомец уже летел по коридору, подхваченный за шиворот, как котенок. Кудряш вышвырнул его в переднюю так, как будто тот ничего не весил. Из кармана при этом у него выпали мелкие деньги и визитная карточка. Маленький белый прямоугольник на темном полу.

Я тогда поднял ее и сунул в карман. Вот она.

Маленькая, отпечатанная на дешевой бумаге, с простой типографской рамкой.

«Илья Семёнович Клюев, торговец мануфактурными товарами. Склад и контора: С.-Петербург, Графский переулок, дом 7. Приём с 10 до 6 часов».

Я повертел карточку в пальцах. Торговец мануфактурой. Небогатый, судя по одежде и по визитке. Но ворвался к Извекову и кричал про тюрьму. Что такого мог сделать Извеков мелкому торговцу?

А что если найти его? Человек, который орал «подлец» и «негодяй» в лицо Извекову может знать что-то полезное. Рассказать и подсказать, как можно ударить Извекова так, чтобы тот забыл, каково это – вредить людям.

Я убрал визитку в карман, оделся и вышел.

Графский переулок был рядом с Владимирским проспектом и Разъезжей. Короткий, тихий, малолюдный. Дом номер семь оказался двухэтажным строением из темного кирпича, с облупившейся штукатуркой на фасаде и вывеской над дверью: «Клюевъ и К°. Торговля мануфактурными товарами. Оптомъ и въ розницу». Буквы были аккуратные, но краска местами пошла пузырями – вывеску давно не обновляли.

Контора располагалась на первом этаже, справа от входа. Небольшая комната с низким потолком, заставленная так плотно, что пройти можно было только боком. У стен громоздились стеллажи с рулонами ткани – сатин, бязь, ситец, – на полках лежали стопки готовых отрезов, перетянутых бечевкой.

За конторкой сидел парень лет двадцати – белобрысый, с чернильными пятнами на руке. Он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня вопросительно.

– Добрый день. Мне нужен Илья Семенович.

– Он на складе. Если вы насчет заказа – я могу помочь. Что желаете? Ситец, бязь? У нас сатин новый пришел, ивановский.

– Нет, благодарю. Я по личному вопросу.

– По личному? – парень нахмурился, будто личные вопросы к хозяину были чем-то подозрительным. – Ну, тогда вам надо обойти дом. Там со двора вход на склад. Только он сейчас товар наверное еще принимает, может, подождете?

– Не могу ждать. Дело срочное.

Парень пожал плечами и уткнулся обратно в бумаги. Я вышел на улицу, обогнул угол дома и свернул в арку, ведущую во двор. Двор был маленький, когда-то мощеный булыжником, но те времена давно прошли, и сейчас он был весь в лужах и выбоинах. У стены стояла подвода, лошадь лениво мотала хвостом. Широкие двустворчатые двери склада были открыты.

Склад занимал почти весь первый этаж дворового флигеля. Помещение длинное, с невысоким потолком на деревянных балках и узкими окнами под самой крышей, пропускавшими мутный осенний свет. Вдоль стен тянулись стеллажи, похожие на те, что были в кабинете, тоже с рулонами ткани.

Клюев стоял у раскрытого ящика, читая какую-то бумагу. Я узнал его сразу: тот же невысокий рост, те же глубокие залысины и покатый лоб. Только выражение лица было другим – не бешеным, как тогда в приемной Извекова, а усталым, озабоченным. Обычное лицо немолодого человека, у которого дела идут не слишком хорошо.

– Илья Семенович?

Он обернулся. Глаза прищурились, оценивая меня. Не покупатель, не приказчик. Не похож на этих. Тогда кто же?

– Он самый. Чем могу?

– Меня зовут Вадим Александрович Дмитриев. Мы с вами не знакомы, но однажды встречались. В приемной доктора Извекова, на Литейном.

Лицо Клюева исказилось, будто у него заболел зуб.

– Не помню, – сказал он коротко.

– Я был секретарем Извекова. Сидел за столиком у двери. Вы тогда ворвались к нему в кабинет и… выражали несогласие с его методами. Довольно громко.

Клюев смотрел на меня тяжело. Глаза маленькие, чуть воспаленные. На щеках проступили красные пятна.

– Ну, допустим. И что с того? Секретарь, значит. Пришли что-то передать от своего хозяина?

– Бывшего хозяина, – поправил я. – Я больше у Извекова не служу. Ушел. Вернее, он меня выгнал, когда я попытался помочь его пациентке, которую он залечивал до смерти.

Клюев помолчал. Разглядывал меня, щупал взглядом, прикидывал, нет ли подвоха.

– Выгнал, значит, – повторил он наконец.

– Выгнал. С волчьим билетом. Разослал по всем медицинским учреждениям предписание, что я политически неблагонадежен. Теперь меня ни на какие курсы не берут, ни в одну больницу не пускают. Даже фельдшером не могу устроиться.

Я говорил спокойно. Про бандитов с железными прутами решил не упоминать – незачем пугать человека.

– Нам надо поговорить, Илья Семенович.

Клюев отложил накладную на край ящика. Потер ладонью залысину. Посмотрел куда-то мимо меня, в узкий проход между стеллажами.

– Поговорить, – повторил он. – Ну, говорите.

– Извеков мне враг. Он не успокоится, пока не раздавит меня. Я ищу способ с ним справиться. Не физически – законно. Но для этого мне нужно понять, чем он уязвим. Кому еще он навредил. С кем еще обошелся так, что тот готов был дойти до министра и до самого императора.

Клюев дернул щекой. Узнал свои слова. Вспомнил, видно, как кричал их в лицо Извекову, а потом летел по коридору, подхваченный кудряшовской лапой, и монеты сыпались из кармана на паркет.

– Ничего вы с ним не сделаете, – сказал он глухо.

– Почему?

– Потому что он птица высокого полета. У него дядя – вы сами знаете кто. Вице-директор Департамента. Это вам не купеческое собрание и не мировой судья. Это – сила. Настоящая сила, понимаете? Такую не сдвинешь.

Говорил он очень тихо.

– Я один раз сорвался, – продолжил Клюев. – Вы видели. Прибежал туда, наорал. Думал, хоть в лицо ему скажу все, что думаю. И что? Вышвырнули, как котенка. Я потом еще неделю ходил с синяком на ребрах. Нет, молодой человек. Я теперь умнее стал. Понял, что с такими людьми ничего не поделаешь.