Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Когда?

– Они хотят октябрь. – Азеф помолчал. – Я могу сдвинуть. Есть предлоги – подготовка не завершена, нужна дополнительная разведка маршрута, еще что-нибудь. Они послушают.

– Нам нужен точный день. Минимум за сорок восемь часов.

– Сообщу. Как обычно.

Человек за столом положил карандаш. Потёр переносицу.

– Возможность задержания?

– На этапе перевозки. Можно перехватить в пути.

– Это вас не выдаст?

Азеф посмотрел на собеседника. Маленькие тёмные глаза не мигали.

– Если задержание произойдёт после того, как груз выйдет из-под моего непосредственного контроля, – нет.

– А если акция состоится?

Азеф не ответил сразу. Он сидел неподвижно, и только пальцы его правой руки медленно постукивали по столу – большой палец, указательный, средний, безымянный, – как пианист, разминающий кисть.

– Тогда, – сказал он, – доверие ко мне возрастёт многократно. Я буду знать практически всё. Каждое имя. Каждый адрес. Каждый план.

В комнате стало тихо. Лампа горела ровно. Тень от абажура лежала на потолке неподвижным тёмным пятном. Где-то далеко, за стенами, за переулком, за Карповкой прогудел пароходный гудок – протяжный, низкий, тоскливый.

Человек за столом сложил бумагу и убрал во внутренний карман.

– Нужен список всех участников съезда в декабре. Полный. С адресами, где проживают в Петербурге.

– Подготовлю.

– Адреса типографий и имена печатников.

– Две типографии. Одна на Коломне, вторая на Выборгской стороне. Работают по ночам.

– Нам нужны точные адреса.

– Конечно. Будут.

Человек за столом достал из кармана пальто конверт. Не толстый, не тонкий – обычный канцелярский конверт без надписи. Положил на стол и пододвинул к Азефу.

Азеф взял конверт. Не открыл и не пересчитал деньги. Просто убрал во внутренний карман. Спокойным, привычным движением.

Он встал. Снова скрипнул стул. Взял шарф с кровати, намотал на шею. Застегнул пальто.

Человек за столом остался сидеть.

– До следующей встречи, – сказал Азеф.

Он вышел. Шаги, тяжёлые и неторопливые, удалились по лестнице и стихли.

Человек за столом посидел ещё минуту. Потом прикрутил фитиль лампы до конца. Огонёк дёрнулся и погас. В темноте тлел красный кончик фитиля, пахло керосиновым дымом.

Он поднялся, застегнул пальто и вышел в коридор.

Замок щёлкнул дважды. В квартире стало темно и пусто, и только за стеной продолжал кашлять чахоточный сосед.

* * *

…Утром я первым делом купил у газетчика на углу с Четвёртой Рождественской «Петербургский листок» за две копейки и тут же, стоя у фонарного столба, развернул.

Происшествие на Невском держалось в газетах уже несколько дней. «Расследуется дерзкое покушение на действительного статского советника Н. П. Рахманова». Заметка была короткая, без подробностей, без моей фамилии – и слава богу. Дальше шли обычные петербургские новости: война с Японией, заседание городской думы, реклама «Эликсира доктора Шольца от нервного истощения» и объявления.

Объявления меня и интересовали.

Я перелистнул на последние страницы. Мелкий шрифт, убористые столбцы. «Требуется приказчик в мануфактурный магазин». «Уроки французского языка, цена по соглашению». «Продаётся рояль фирмы Беккер, мало бывший в употреблении».

Но я искал медицину.

«Курсы повивальных бабок при Надеждинском родильном доме. Приём прошений – до 1 октября».

Нет. Не то. Повивальная бабка из меня не получится точно.

«Школа фельдшериц и фельдшерских учениц Общества Красного Креста».

Фельдшериц. Женские курсы. Мимо. Разве что переодеться в женское платье и раздобыть новые документы. Наверняка такое было в какой-нибудь комедии, но мне не подходит.

«Приготовительные фельдшерские курсы при Обуховской больнице. Обучение ротных фельдшеров и вольнослушателей. Справки – канцелярия больницы, Фонтанка, 106».

Вот оно. Обуховская больница – одна из крупнейших городских больниц, подчинённая Петербургской городской думе, а не военному ведомству и не Министерству внутренних дел. Городская дума – это совсем другое начальство. Извеков-старший сидит в Департаменте полиции, и руки у него длинные, но городское самоуправление – отдельная структура. Другие люди, другие связи, другие деньги. Шанс, что Извеков дотянется сюда есть, но он куда меньше.

Фельдшерские курсы. Экстернат. Должно быть проще, чем испытание на звание лекаря. Ниже уровень, меньше формальностей, меньше амбиций у проверяющих. Фельдшеров в Петербурге не хватает – это я знал прекрасно. А они нужны при фабриках, при участковых лечебницах, при ночлежных домах. На фельдшерское место не выстроится очередь из сыновей тайных советников.

Я сложил газету, сунул под мышку и пошёл обратно.

Дома я быстренько переоделся. Тот же лучший сюртук, та же чистая сорочка. Причесался, проверил в зеркале – синяк на скуле уже желтел, что придавало мне вид не столько бандитский, сколько потрёпанный жизнью. Ну и ладно.

Деньги. Курсы наверняка платные. Я пересчитал всё, что имелось. Тридцать шесть рублей с мелочью – должно хватить… Городская дума содержала Обуховскую больницу, но содержала наверняка скупо, и любые курсы при ней собирали плату за обучение, иначе не сводились бы концы с концами. Сколько именно – я не знал. Рублей десять-пятнадцать за полугодие? Двадцать? Больше? Если больше – буду торговаться, вдруг смогут снизить цену. Или просить рассрочку. Разберусь как-нибудь.

Я застегнул сюртук на все пуговицы и вышел.

Путь от Суворовского до Фонтанки, 106 занял полчаса пешком. Через Невский, по Владимирскому, далее дворами на Загородный и к реке. Утро было холодным, но сухим – редкость для осеннего Петербурга. Небо стояло высокое, бледное, и по Фонтанке плыла баржа с дровами, тяжело оседая в воде.

Обуховская больница открылась мне за поворотом набережной – длинный трёхэтажный корпус казённого вида, с жёлтой облупившейся штукатуркой и рядами одинаковых окон. Над парадным входом – вывеска с императорским гербом и надписью: «Обуховская больница Санкт-Петербургского городского общественного управления». Чугунная ограда отделяла территорию от набережной, за оградой виднелся обширный двор с несколькими флигелями, хозяйственными постройками и приземистой часовней. У ворот стояла карета с красным крестом на дверце – больничная, для перевозки тяжёлых.

Я вошёл во двор. Пахло карболкой, кухней и прелой листвой. По двору шла санитарка с огромным мешком, у флигеля курили двое. Больница жила своей утренней жизнью.

К парадному входу я не пошёл – мне нужна была не приёмная и не палаты, а канцелярия курсов. В газете было написано «справки – канцелярия больницы», но канцелярия больницы и канцелярия курсов – это могло быть одно и то же, а могло и нет.

Один из куривших оказался врачом – невысокий, с бородкой, в наброшенном поверх халата пальто.

– Простите, – сказал я. – Я ищу фельдшерские курсы. Не подскажете, куда обращаться?

Он кивнул куда-то за мою спину.

– Вон тот флигель, двухэтажный, через двор. Видите, где крыльцо с навесом? Там и курсы, и канцелярия. Второй этаж, направо.

– Благодарю.

– Не за что, – он бросил окурок и затоптал каблуком.

Флигель стоял в глубине двора – старый, кирпичный, с потемневшей от сырости штукатуркой. Два этажа, узкие окна, деревянное крыльцо под жестяным навесом. На двери – табличка с надписью, которую я разобрал, только подойдя вплотную: «Фельдшерские подготовительные курсы при Обуховской городской больнице».

Я поднялся по скрипучим ступеням и вошёл внутрь. Коридор был узкий, тёмный. Из-за одной двери доносился монотонный голос – кто-то читал лекцию. За другой было тихо. Я повернул направо и остановился перед дверью с надписью «Канцелярия» и постучал.

– Войдите, – сказал женский голос.

Канцелярия оказалась комнатой, в которой, казалось, никто не делал ремонта со времен Александра Второго (или даже Первого). Маленькая, с низким потолком, покрытым желтоватыми разводами от протечек. Обои – когда-то зеленые, теперь неопределенно-бурые, отклеивались в углах. У стены стоял массивный шкаф с перекошенной дверцей, набитый папками и подшивками. Рядом конторка, заваленная бумагами, и стул с продавленным сиденьем. На подоконнике чайник, стакан в подстаканнике и блюдце с сушками.

За конторкой сидела молодая женщина лет двадцати двух, в темном платье с высоким воротником. Лицо узкое, с маленьким подбородком, волосы убраны под простую шпильку. Перед ней стояла печатная машинка «Ремингтон» – единственный предмет в комнате, выглядевший не старше десяти лет.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я хотел бы узнать о поступлении на фельдшерские подготовительные курсы.

– Присядьте. – Она указала на стул у стены. – Вы по объявлению в газете?

– Да.

– Приём прошений открыт до десятого октября. Вам нужно подать заявление, копию вида на жительство, аттестат или свидетельство об образовании и медицинское свидетельство о состоянии здоровья. Обучение – два года, плата двадцать пять рублей за полный курс. Занятия три раза в неделю, вечером.

– А если экстерном? – спросил я. – Сдать экзамены досрочно, без посещения полного курса?

Она слегка нахмурилась.

– Экстернат… Это не ко мне. Это может решить только начальник курсов, Иван Карлович. Но я не слышала, чтобы к нам приходили с таким вопросом.

– Он сейчас на месте?

– Должен быть. Его кабинет дальше по коридору, последняя дверь налево. Только постучите и подождите, он не любит, когда входят без разрешения.

– Благодарю вас.

Я прошел по коридору. За стеной все так же гудел монотонный голос лектора – кажется, читали анатомию. Дверь налево была темной, без табличек. Я постучал.

Тишина. Потом – тяжелый скрип стула.

– Да.

Я вошел.

Кабинет был чуть больше канцелярии, но такой же обветшалый. Письменный стол, заваленный бумагами, на стене – анатомический плакат и пожелтевшая фотография какого-то больничного корпуса в рамке. На полке – несколько толстых книг.

За столом сидел человек лет шестидесяти, может, чуть старше. Крупная голова, коротко стриженные седые волосы, лицо тяжелое, с глубокими складками от носа к углам рта. Бакенбарды – тоже седые, аккуратно подстриженные. Глаза темные, цепкие, под кустистыми бровями. На нем был старый, но чистый сюртук с потертыми обшлагами. На столе перед ним лежала открытая папка, и он держал ее левой рукой. А правая…

Указательный и средний пальцы были укорочены – ампутированы по вторую фалангу. Безымянный скрючен и неподвижен. Мизинец отсутствовал целиком. Целым остался только большой палец, да и тот с грубым рубцом поперек ногтевой фаланги.

Наверное, попал под механизм. Или огнестрельное – осколочное. Хирург с такой рукой оперировать не мог. Да и терапевту она мешала бы – пальпация, перкуссия, все тонкие манипуляции. Вот и ушел на курсы. Преподавать – можно, а работать руками – уже нет.

– Иван Карлович? – спросил я.

– Коновалов Иван Карлович. Что вам угодно?

Голос – без приветливости. Ну совсем без нее.

– Вадим Александрович Дмитриев. Я хотел бы поступить на фельдшерские курсы.

– Так идите в канцелярию, подавайте прошение.

– Я был в канцелярии. Мне сказали обратиться к вам, потому что я хотел бы пройти курс экстерном. Сдать экзамены досрочно.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который пришел в аптеку за эликсиром вечной молодости.

– Экстерном, – повторил он.

– Да.

– Бывают такие, – сказал он тяжело. – Любители экстернов. Всезнайки. Думают, фельдшер – это ерунда, любой справится. Подержал градусник, намазал йодом – готово. А потом на практике не могут вену найти, не знают, чем отличается тиф от малярии, и путают дигиталис с дигиталином. И губят людей. – Он откинулся на спинке стула. – Чтобы стать фельдшером, молодой человек, надо уметь хоть что-то. А вы кто по образованию?

– Окончил гимназию.

– Гимназию, – он произнес это так, будто я сказал «три класса церковно-приходской школы». – И на каком основании вы полагаете, что готовы к экстернату?

– Я готов ответить на любые вопросы. Прямо сейчас. Проверьте меня.

Он помолчал.

– Любые вопросы, – повторил он с мрачной усмешкой. Наверное, так принимают вызов на дуэль. – О как. Забавно. Ну хорошо, садитесь.

Я сел на стул напротив стола.

Коновалов помолчал ещё, побарабанил здоровой рукой по краю папки, потом сказал:

– Анатомию спрашивать не буду, ее может выучить кто угодно. Зубрилы хорошо отвечают на экзамене, но плохо лечат. Меня интересует практика. Поэтому первый вопрос. К вам доставили рабочего с фабрики. Жалобы на резкую боль в правой подвздошной области, началась ночью, с тошноты и рвоты. Температура тридцать восемь и пять. При пальпации – напряжение брюшной стенки справа, болезненность в точке между пупком и правой верхней остью подвздошной кости. Ваши действия?

– Симптомы указывают на острый аппендицит, – сказал я. – Необходимо немедленно вызвать хирурга для решения вопроса об операции. До его прибытия – голод, холод на живот, никаких слабительных и клизм. Морфин для обезболивания – только по решению хирурга, чтобы не смазать клиническую картину. Если хирурга нет и больной ухудшается – лёд, покой, ожидание. Фельдшер не оперирует, но обязан распознать и не навредить.

Коновалов ничего не сказал. Лицо не изменилось, хотя такого он явно не ожидал. Умеет человек себя контролировать.

– Второй вопрос. Женщина тридцати лет, кормящая мать. Правая молочная железа увеличена, кожа над ней покрасневшая, горячая на ощупь. Температура тридцать девять. Кормить отказывается из-за боли. Что это и что будете делать?

– Мастит, вероятнее всего гнойный, учитывая температуру и местные признаки воспаления. Необходимо прекратить кормление этой грудью, сцеживать молоко для предотвращения застоя. Местно – согревающие компрессы, ихтиоловая мазь. Если есть флюктуация, то есть при пальпации ощущается жидкость под кожей, – нужен хирург для вскрытия абсцесса. Внутрь – салицилат натрия как жаропонижающее, обильное питье.

А вот теперь на лице Коновалова все-таки появилось едва заметное удивление.

Что, не предвидел такого развития событий, весело подумал я.

– Следующий. Ребёнок пяти лет, третий день высокая температура, до сорока. На слизистой рта – белесоватые пятна. Вчера появилась сыпь: за ушами, потом на лице, сегодня переходит на туловище. Пятнисто-папулёзная, сливающаяся. Кашель, насморк, конъюнктивит. Что скажете?

– Корь. Пятна Бельского-Филатова-Коплика на слизистой рта – патогномоничный признак. Нисходящий характер сыпи подтверждает диагноз. Лечение симптоматическое: постельный режим, затемнение комнаты при светобоязни, обильное питье, промывание глаз борным раствором. Следить за лёгкими – главная опасность коревая пневмония. Изолировать больного. Обязательное извещение санитарного врача.

Коновалов молчал несколько секунд. Потом сказал:

– Четвертый. Привезли мужчину без сознания с улицы. Запах алкоголя. Зрачки разного размера, на затылке – рана с кровоподтёком. Как отличите опьянение от черепной травмы?

– Анизокория – зрачки разного размера – при простом опьянении не встречается. Это признак повреждения мозга – сдавление, кровоизлияние. Запах алкоголя не исключает травму, а часто ей сопутствует: пьяные падают и получают удары. Нужно проверить рефлексы – коленный, ахиллов. При тяжелом опьянении они снижены обычно равномерно, при травме черепа – возможна асимметрия. Проверить ригидность затылочных мышц – есть ли менингеальные знаки. И обязательно осмотреть рану: вдавленный перелом может убить, если не распознать вовремя. Такой больной – к хирургу, а не в камеру для протрезвления.

В кабинете стало совсем тихо. За стеной лектор закончил читать, и оттуда доносился шум – видимо, слушатели расходились на перерыв.

Коновалов смотрел на меня долго. Тёмные глаза под кустистыми бровями будто стали еще темнее.

– Вы где всё это взяли? – спросил он наконец.

– Читал. Много читал. Практика в земской больнице, недолго.

Ой, зря сказал про практику. Спросит подробнее – могу запутаться. Не в медицине, а как на нее попал и что делал.

Коновалов качнул головой.

– Читал, – повторил он. – Бельского-Филатова-Коплика. Ригидность затылочных мышц. Это не из гимназического учебника, молодой человек. Это не из популярных книжек.

Он прищурился.

– Вы кто? Точно не врач?

– Нет.

– Не с медицинского факультета ушли? Хотя и там на половину того, что я прашивал, не ответят. Нынешнюю молодежь интересуют только гулянки, а не учеба.

– Нет. На медицинском факультете не учился.

– Не сбежали откуда-нибудь?

– Нет, – сказал я. – Ничего такого.

Он разглядывал меня ещё несколько секунд.

– У вас, похоже, необычная судьба, Дмитриев. Раз вот так пришли, с улицы, и хотите в фельдшеры. С вашими знаниями. – Он побарабанил здоровыми пальцами по столу. – Обычно так бывает, когда человек где-то работал по медицинской части, набрался, а потом… обстоятельства не сложились. И вот – начинает заново. Через фельдшерские курсы.

– Сейчас хочу на фельдшера, – сказал я. – А потом, летом, попробую держать испытание на звание лекаря.

– Похвальное дело, – сказал Коновалов. – Что ж. Я не против. Решаю не я один. Есть комиссия – три врача, заседают в середине октября. Если будете отвечать так, как сейчас, и пройдете практику, все будет хорошо. Я напишу представление.

Он поднялся из-за стола – грузно, с усилием, придерживаясь левой рукой за край. Ростом он оказался невысок, но широк в плечах – когда-то, видимо, был крепким мужчиной. Правую руку он привычно держал чуть в стороне, как держат нечто, что мешает, но от чего не избавишься.

– Пойдёмте, – сказал он. – Оформим бумаги.

Мы вернулись в канцелярию. Секретарша подняла голову от машинки.

– Зина, – сказал Коновалов. – Сделайте бумаги на Вадима Александровича. Заявление на допуск к экстернату в свободной форме. Продиктуйте ему, что писать.

– Хорошо, Иван Карлович.

Коновалов повернулся ко мне.

– Заявление, копия вида на жительство – принесёте, аттестат – тоже. Медицинское свидетельство получите у любого участкового врача.

Он помолчал.

– Удачи.

И ушёл по коридору обратно к себе.

Зина заправила в машинку чистый лист, повернулась ко мне.

– Полное имя?

– Дмитриев Вадим Александрович.

Она начала печатать – быстро, двумя пальцами. Потом остановилась. Пальцы замерли над клавишами.

– Подождите, – сказала она.

Встала, прошла к шкафу, порылась в стопке бумаг на верхней полке и вытащила какой-то лист. Прочитала, шевеля губами. Лицо у нее изменилось.

– Простите. Одну минуту.

И вышла из канцелярии с этим листом в руке. Дверь не закрыла.

Я остался сидеть на стуле с продавленным сиденьем, глядя по сторонам. Из коридора доносились шаги, потом – приглушённый разговор за дверью Коновалова. Слов я не разобрал.

Прошла минута. Две. Три. Что вообще происходит?

Зина вернулась. За ней – Коновалов. Лицо – мрачное.

– Дмитриев, – сказал он. – Зайдите ко мне.

* * *

Примечание.

Евгений Филиппович Азеф – революционер, один из руководителей партии эсеров и одновременно агент Департамента полиции. Известен как «король провокаторов».

Глава 6

Я встал и пошёл за ним.

В кабинете он сел за стол, положил перед собой тот самый лист.

– Вот какое дело, – сказал Коновалов. – Оказывается, на днях к нам поступила бумага. Циркулярное предписание. Не только к нам – ко всем учебным заведениям медицинского профиля по Петербургу. Такое бывает. Хотя очень-очень редко.

Он поднял глаза.

– В этой бумаге указано, что лицо под именем Дмитриев Вадим Александрович, мещанин, является политически неблагонадёжным. Что данное лицо может использовать медицинский статус для совершения противоправных деяний. И что ему надлежит отказывать в приёме на обучение и в трудоустройстве в медицинских учреждениях.

Он сделал паузу.

– Отказывать без объяснения причин. Я нарушаю предписание, рассказывая вам об этом.

Я промолчал.

– Не знаю, правда это или нет, – сказал Коновалов. – Может, правда. Может, кто-то вас оговорил. Бывает и так. Я слишком много прожил, чтобы доверять министерским бумажкам. – Он сложил лист пополам. – Но я подчиняюсь предписаниям. У меня нет возможности их игнорировать.

– Я понимаю, – произнес я.

– И вот ещё что, – добавил он, пристально глядя мне в глаза. – Вы пришли сюда и прекрасно отвечали на вопросы. Показали знания, каких я не видел у иных фельдшеров с двадцатилетним стажем. И при этом на вас – циркулярная бумага о неблагонадёжности. Согласитесь, это выглядит… несколько странно. Надеюсь, вы не совершили ничего ужасного.

Я встал.

– Благодарю вас за время, Иван Карлович. Ничего плохого я действительно не совершил.

А что мне еще было сказать?

Он кивнул.

– Если разберетесь с этой проблемой, приходите. Врачей и фельдшеров страшно не хватает. А хороших – еще сильнее.

Я вышел из кабинета и спустился по скрипучим ступеням крыльца и оказался во дворе Обуховской больницы. По двору шли, где-то хлопнула дверь, у ворот стояла карета с красным крестом.

Двор Обуховской больницы остался за спиной. Я вышел на набережную Фонтанки и зашагал к Невскому.

Вот, значит, как. Циркулярное предписание. По всем медицинским учреждениям Петербурга. Фамилия «Дмитриев», мещанин, политически неблагонадёжен. Надлежит отказывать.

Я шёл быстро, не разбирая дороги. Мимо проплывали фасады домов, вывески лавок, чья-то пролётка обогнала меня.

Извеков. Конечно. Извеков-старший, вице-директор Департамента. «Перекрою тебе кислород в медицине Петербурга навсегда», – сказал мне тогда мой бывший начальник. Не соврал! Племянник попросил дядю, дядя подписал бумагу, бумага разошлась по городу. Всё просто. Всё чисто. Политическая неблагонадёжность – самая удобная формулировка. Не нужно доказательств, не нужно суда, не нужно даже конкретных обвинений. Неблагонадёжен, и точка.

Не просто отказ. Не просто закрытая дверь. Циркуляр – это документ, который подшит в канцелярии каждого медицинского учреждения города. Он лежит в папке, и каждый раз, когда я назову свою фамилию, какая-нибудь Зина достанет этот лист, побледнеет и выйдет к начальству. И начальство – любое начальство, хоть Коновалов, хоть кто угодно другой – скажет: «Извините, Дмитриев. Предписание». И будет прав. Потому что ссориться с Департаментом не станет никто.

Тварь, подумал я об Извекове. Ублюдок. Как бы хорошо было бы встретиться с тобой в темном переулке. Может, жизнь еще сведет.

Костров предупреждал. Я не то чтобы не верил – верил. Но одно дело слышать «забудьте о медицине», и совсем другое – увидеть это собственными глазами.

Я свернул на Загородный проспект. Народу здесь было побольше. Шли чиновники в шинелях, курсистки с книжками, мастеровые в замасленных картузах. Обычный день. Жизнь, которая текла мимо меня, как Фонтанка мимо больничных стен.

Итак. Академия – закрыта. Фельдшерские курсы при Обуховской – закрыты. Что ещё остаётся? Земские больницы? Частные лечебницы? Благотворительные приюты? Циркуляр разослан «по всем учебным заведениям медицинского профиля». Всем. Значит – везде. Так, получается?

Костров сказал: «Забудьте». Коновалов сказал: «Если разберётесь с проблемой – приходите». Один честно говорил, что выхода нет. Второй – что выход есть, но не здесь. Оба, в сущности, имели в виду одно и то же: прямо сейчас я бессилен.

И большой, очень большой вопрос – ограничится ли Извеков этим.

Костров говорил осторожно, подбирая слова. «Будьте довольны, если к вам не придёт Кудряш со своими людьми». «С теми, кто переходил дорогу Извекову, случались разные неприятности».

Я перешёл Невский и двинулся по Литейному в сторону Суворовского. Шёл размеренно, не торопясь. Торопиться мне было некуда.

На углу я остановился, пропуская конку. Вагон тащили две лошади – одна каурая, другая вороная. Кондуктор дремал на задней площадке. Я машинально посмотрел назад.

Человек в сером пальто стоял шагах в тридцати от меня.

Ничего особенного. Мужчина средних лет. Среднего роста. Средней комплекции. Лицо – из тех, что забываешь сразу после того, как отвёл взгляд. Ни усов, ни бороды, ни примет. Серое пальто, тёмная шляпа, надвинутая на лоб. На бродягу или бандита не похож. Стоял и смотрел на витрину табачной лавки.

Но что-то в нем было не так.

Я пошёл дальше и свернул направо. Через квартал оглянулся снова.

Серое пальто. Та же шляпа. Те же плюс-минус тридцать шагов.

Совпадение? Два человека идут в одном направлении – что тут необычного? В Петербурге полтора миллиона жителей, и все они куда-то идут. Но я свернул с Литейного, и он свернул. Я прибавил шагу – и дистанция осталась почти прежней. Не сократилась и не увеличилась.

Я замедлился у витрины скобяной лавки. Сделал вид, что разглядываю дверные петли и замки. Простоял с полминуты.

Серое пальто тоже остановилось. На другой стороне улицы. Тот же приём – разглядывание витрины. Только теперь это была аптека.

Потрясающе. Средь бела дня, на людной улице – слежка. Даже не слишком умелая. Или, наоборот, – умелая ровно настолько, чтобы я её заметил. Чтобы понял: за тобой следят. Чтобы понервничал. Поди разбери.

Я двинулся дальше. Свернул на Суворовский.

Кто это? Человек Кудряша? Или я себя накручиваю. Может, это обычный прохожий, которому просто по пути. Совпадение маршрута. Бывает же такое!

Я оглянулся ещё раз, уже у поворота к своему дому.

Тип в сером пальто все так же шел за мной, разве что отдалился на большее расстояние.

Нет. Не похоже на совпадение.

Я вошёл во двор, думая – неужели он пойдет за мной и сюда? У дверей оглянулся. Сюда человек не пошел. Ну хоть так.

Я поднялся на четвёртый этаж. Дверь десятой квартиры была приоткрыта. Из неё тянуло таким густым запахом карболки, что глаза заслезились ещё на лестнице.

Я заглянул внутрь. Тимофей стоял на стремянке у дальней стены, промазывая кирпичную кладку раствором из жестяного ведра. Щётка была бурая от карболки. Егор на коленях оттирал пол. Оба обвязали лица мокрыми тряпками – послушались всё-таки. Правда, тряпки сбились набок и толку от них было немного.

Стены обеих комнат уже были ободраны до кирпича. Грибок соскоблен – я видел свежие царапины от скребка и тёмные полосы там, где чернота ушла глубоко в швы. Там придется доделывать. Карболкой были обработаны почти все стены. На полу стояли ведра с раствором, валялись тряпки, скребки, жёсткие щётки. Рогожа с мусором была свёрнута и сдвинута к двери.

– Тимофей, – сказал я с порога. – Как дела?

Он обернулся, сдвинул тряпку с лица.

– Почти всё, – сказал он. – Завтра второй раз промоем, и можно сушить. Потом – известь.

– Хорошо.

Я сделал шаг внутрь и тут же отступил. Карболка стояла в воздухе стеной. Дышать было невозможно – фенольная вонь забивала нос, горло, лёгкие. Даже с открытыми окнами воздух в квартире был пропитан ею насквозь.

– Окна не закрывайте, – сказал я. – И сами долго не сидите. Час поработали – вышли, подышали. Карболка в таких количествах – штука ядовитая.

– А, ладно, – Егор махнул щёткой. – Привычные.

Привычные. Опять привычные. Я не стал спорить.

Переехать сюда в ближайшие дни нельзя. Даже после того, как они закончат обработку, квартира должна просохнуть и проветриться. Дня три, не меньше. А скорее – четыре или пять, с петербургской-то сыростью. Известь поверх непросохших стен класть бессмысленно – отвалится через неделю.

Я зашёл к себе, запер дверь и сел на кровать.

Тихо. Только внизу у Полины что-то мерно постукивало – опять что ли вызывает духов? Рановато как-то. Духи темноту любят, а еще день.

Стены давили. Каморка, которая и раньше казалась тесной, сейчас сжалась до размеров гроба. Воздух был спёртый, кислый – пахло так, как пахнут все бедные петербургские квартиры: старым деревом, сыростью, безнадёжностью.

Я вышел на улицу.

Во дворе было сумрачно, хотя до вечера ещё далеко. Солнце сюда не заглядывало никогда – четыре стены поднимались вверх, оставляя наверху кусок серого неба размером с носовой платок.

Николай Степанович сидел на скамейке у стены и курил. Рядом на скамейке лежала газета.

– А, Вадим, – он поднял голову. – Добрый день.

– Добрый, – сказал я и сел рядом.

Николай посмотрел на меня.

– Что-то ты бледный, – сказал он. – Прям лица нет. Случилось что?

Я помолчал. Врать не хотелось. Да и смысла не было.

– Бывший начальник выписал мне волчий билет, – сказал я. – Циркуляр по всем медицинским учреждениям. «Политически неблагонадёжен, надлежит отказывать». Ни в одну больницу, ни на одни курсы меня теперь не возьмут.

Николай присвистнул.

– Извеков?

– Он самый. Точнее, его дядя. Но по просьбе племянника, это уж несомненно.

– Н-да. – Николай бросил окурок. – Ну, Вадим, порадовал ты меня.

– И это не всё, – я помедлил. – За мной, кажется, следят. Сегодня шёл от Обуховской – тип в сером пальто тащился следом от самой Фонтанки до Суворовского. Останавливался, когда я останавливался. Шёл, когда я шёл.

Николай крякнул. Помолчал, доставая новый окурок. Пальцы у него были ловкие, жилистые.

– Вот что я тебе скажу, Вадим. Про Извекова – того, который доктор, – слухи ходят. И слухи нехорошие. Даже до меня дошли, хотя, казалось бы, – он усмехнулся, – где я, а где Извеков. Он на Литейном, а я тут, на скамейке.

– Какие слухи?

– Разные. Что люди, которые ему поперёк дороги встали, потом жалели. Один лавочник, говорят, хотел на него жалобу подать – через неделю его в подворотне так отделали, что месяц лежал. Может, враньё, конечно. В Петербурге чего только не наврут. Но ты-то вон, говоришь, следят уже.

Он чиркнул спичкой.

– Тебе бы носить что-нибудь при себе, – сказал он негромко.

– Что?

– Ну, нож. Кастет. Что-нибудь такое. Опасно, конечно, если полиция задержит – обыщут, найдут, объясняй потом. Но хоть что-то. Уж лучше в тюрьму на месяц, чем в больницу на год.

Я вздохнул и посмотрел на него.

– Если их будет трое или четверо? – спросил я. – И они будут с чем-то посерьезней ножа?

– Не хватит, – сказал он честно. – Против четверых с ножами – никак не получится.

Он помолчал.

– Тогда, Вадим, тебе нужен ствол. Так просто ты его сейчас не купишь, ежели бумаги на тебя разосланы.

Он сказал это тихо, почти шёпотом. Покосился на окна.

– Ещё опаснее, конечно. Незаконное хранение огнестрельного оружия – это не нож, это уже серьёзная статья. Но если некуда деваться…

– Это дорого, – сказал я. – Да и кто мне продаст?

– Самый дешёвый – рублей десять – пятнадцать. – Николай стряхнул пепел с колена. – И я знаю, через кого.

– Вот так прямо?

– Вадим Александрович, я двадцать лет в армии. Половину – на Кавказе. Думаешь, я не знаю, где в Петербурге можно купить оружие?

Он снова покосился на окна. Из кухни Графини тянуло щами.

– Только, – он поднял палец, – если поймают с ним – ты мне ничего не говорил. Мы с тобой сейчас погоду обсуждаем. Где добыл, кто подсказал – сам придумывай.

– Разумеется.

– На Сенном рынке есть человек. Зовут Митя. Молодой, рыжий, нос картошкой. Торгует скобяным товаром в третьем ряду от входа со стороны Садовой. Подойдёшь, скажешь: «от Николая с Суворовского по важному делу». Он поймёт.