Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 2

Глава 1

Парень ударил меня свободной рукой по лицу. Удар пришелся в скулу. Кулак у него был костлявый, жесткий, но бить он не умел. Мы покатились по мостовой. Булыжники впились в колени. Он извивался подо мной, хрипел, пытался дотянуться до жестяного цилиндра, выпавшего при падении и откатившегося на полметра. До бомбы, которая, по счастью, от удара не рванула.

Я навалился всем весом. Левой рукой вдавил его лицо в камень, правой перехватил руку и заломил за спину. Парень взвыл. Он был худым, мускулатура, как и подобает многим интеллектуалам, совершенно не развита. Плечевой сустав хрустнул. Я чуть ослабил хватку, чтобы не вывихнуть ему плечо окончательно.

– Пусти! – прохрипел он. – Пусти!

Лицо у него было молодое – даже моложе, чем мне показалось в первую секунду. Длинные темные волосы лезли в глаза. И глаза эти сейчас были совершенно безумными.

Бомба лежит в полутора шагах от нас. Не горит и не дымится. Взрываться, скорее всего, не собирается, хотя кто ее знает.

– Лежи, – сказал я ему тихо и надавил коленом между лопаток.

Вокруг стало оглушительно громко. Крик, визг, топот – всё одновременно. Женский голос, высокий, на одной ноте. Мужской бас: «Что это? Что это было⁈» Стук копыт – лошадь у кареты рвалась, кучер ее едва удерживал.

Я поднял голову. Мир вокруг пришел в движение. Семья, к которой бежал парень – мужчина в мундире, дама в темном платье, ребенок, все отшатнулись к стене дома. Мужчина прижимал к себе даму и ребенка, загораживая их своим телом, и лицо у него было серое, восковое. Лакей, распахнувший дверцу кареты, застыл.

Зевак было уже много – Невский проспект, середина дня. Большинство пятились, отступали к витринам и подъездам, но несколько человек наоборот подходили ближе, разговаривали. Толстый господин в котелке привстал на носки и вытягивал шею из-за чьей-то спины. Мальчишки-газетчики тоже были тут как тут.

– Господи Иисусе… – Старуха в черном платке мелко, торопливо крестилась, пятясь и не отводя глаз. – Господи, спаси и помилуй…

– Бомба! Бомба, черти! – заорал кто-то из толпы хриплым пропитым голосом.

– НАЗАД! – Крик перекрыл всё. – НАЗАД, МАТЬ ВАШУ! РАЗОЙДИСЬ!

Городовой. Громадный, в длинной шинели, с шашкой на боку. Он раздвигал толпу, как ледокол, своими широкими плечами и вытянутыми руками. Лицо красное, усы топорщатся. За ним бежал второй, с перекошенным от напряжения лицом. Дальше еще двое.

– Разойдись! – повторил первый городовой и выдернул из толпы того самого толстяка в котелке и отпихнул его так, что тот отлетел к фонарному столбу. – Кому сказано – назад!

Парень подо мной дернулся, попытался поднять голову.

– Вы будете прокляты в истории! – произнес он. Голос был сиплый, надтреснутый.

– Молчи, пожалуйста, – сказал я и еще чуть надавил коленом.

Один из городовых вытащил из-за пояса тяжелые, железные, с ржавым ключом на цепочке наручники.

– Давай, Никитин, – буркнул первый. – Только осторожно.

Я отпустил запястье парня и поднялся. Колени ныли. Полицейские быстро проверили его карманы, и, ничего не найдя, защелкнули наручники. Парень уже не сопротивлялся – то ли потерялся от всего, то ли понял, что все бессмысленно. Его подняли на ноги. Он был ниже меня на полголовы. Из разбитой брови текла кровь – тонкая дорожка по виску и щеке. Он смотрел в сторону кареты и губы у него шевелились – то ли молился, то ли проклинал.

Двое городовых быстро увели его. Толпа расступалась перед ними, как вода.

Усатый городовой остался на месте. Он уставился сначала на меня, потом на жестянку рядом на мостовой. Лицо у него дернулось.

– Это что? – спросил он, будто сам этого не знал.

– Бомба, как я понимаю, – сказал я. – Не камень. Вы бы приняли какие-то меры, что ли. Кто его знает, что еще может случиться.

Городовой сглотнул. Сделал шаг назад, потом остановился – видно, сообразил, что пятиться при народе нельзя.

– Не трогать! – рявкнул он уже в толпу и снова повернулся ко мне. – Ты кто таков?

– Случайный прохожий, – ответил я.

Он посмотрел на меня с подозрением.

– Документы есть?

– Я, черт побери, не дал случиться смертоубийству, – разозлился я, – а ты смотришь на меня, как на бомбиста! Все у меня есть!

На физиономии полицейского появилось немного виноватое выражение.

– Извини, – произнес он, – если ты и впрямь спас людей. Я был далеко, этого не видел. Работа такая – не верить никому. Но ты все-таки похож на тех, кто тех, кто бомбами кидается.

– Я случайный прохожий, – повторил я. – Этот человек бежал к карете с бомбой. Я его перехватил. Вот бомба, вот человек. Остальное – не ко мне.

Бомба осталась лежать на мостовой. Вокруг нее и нас образовалось пустое пространство метров в семь-восемь, которое никто не решался нарушить.

К нам подбежал невысокий, плотный, с аккуратной бородкой унтер-офицер.

– Сейчас прибудет сапер из гарнизона, – сказал он спокойно, деловито, как будто бомбы на Невском были для него чем-то ежедневным. – До того – не трогать, не подходить. Кто тронет – под суд пойдет, даже если не взорвется.

Он снял шинель и накрыл ею жестянку. Получился невысокий серый холмик на мостовой, словно там поработал крот.

– Расходитесь! – крикнул он в толпу. – Нечего тут глазеть! Расходитесь!

Но толпа не расходилась. Толпа стояла, гудела, перешептывалась.

– Террорист!

– Бомбист!

– А кто это его…

– Какой-то штатский…

– Где? Который?

– Он, наверное, из охранки, специально следил за бомбистом… Они так всегда делают!

Я отступил на шаг. Потом еще на шаг. Повернулся и пошел – не быстро, не медленно, обычным шагом, как человек, которому просто нужно на другую сторону улицы. Вжался в поток прохожих на тротуаре – тех, кто шел по своим делам и даже не заметил происшествия, или заметил, но не остановился. Таких в Петербурге всегда большинство.

Никто меня не окликнул. Никто не схватил за рукав.

Вот и отлично. Мне фигурировать в газетных рубриках «происшествия» и давать показания в полиции совсем не хочется. Разберутся здесь и без меня.

Я свернул в первый же переулок и прибавил шагу. Костяшки болели – содрал кожу о булыжник. На правой ладони виднелась ссадина. Сюртук был в пыли.

Сердце все еще немного колотилось.

Я походил по улицам, размышляя о том, что случилось (о бомбисте, о своем увольнении, об отъезде Ани) и вернулся на Суворовский, когда уже начинало темнеть. Ноги гудели, пальцы на правой руке саднили. Одежду я, как мог, отчистил, но все равно пальто осталось немного вымазано в грязи, на брюках, если присмотреться, виднелись мокрые пятна от луж.

Во дворе стояла Графиня, а рядом с ней парень лет двадцати пяти, широкоплечий, в замасленной суконной куртке и картузе, надвинутом на лоб. Руки у него были большие, красные, с въевшейся чернотой под ногтями. Человек явно привык к тяжёлой работе.

– О! – Графиня повернулась ко мне. На её лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. – Как удачно. Мы тут как раз с Тимофеем, – она кивнула на парня, – говорили о десятой квартире.

Тимофей стянул картуз, обнажив коротко стриженную русую голову, и неуклюже кивнул.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Он штукатур, – продолжила Графиня. – Работает на стройке. У него ещё товарищ есть, Егор. Они уберут всю эту дрянь из десятой, вы только скажите, как это сделать по уму.

Я хотел ответить, но Графиня вдруг замолчала на полуслове и оглядела меня – сначала быстро, потом внимательнее. Взгляд задержался на моём пальто, перешёл на брюки, на ободранные пальцы, а потом поднялся к лицу.

– Это что у вас? На скуле-то… Синяк! И руки… И одежа! Что случилось?

Рассказывать ей о террористе я не собирался.

– Грабители напали, – сказал я. – Здесь, неподалеку.

Графиня посмотрела на меня с тем выражением, с каким мать смотрит на ребёнка, который врёт, и врет очень глупо.

– Грабители? Средь бела дня? Тут?

– Да, – я пожал плечами. – Двое. Кое-как отбился.

– Ну, вижу, что отбились, – сказала она и тряхнула головой. – Ладно, неважно. Живы – и слава Богу.

Тимофей стоял молча.

Я повернулся к нему.

– Ты раньше плесень… гниль со стен убирал?

– Приходилось, – ответил он. – В подвалах. На Васильевском стену перекладывали, там тоже чёрное было. Хозяин велел просто замазать, но оно через месяц опять полезло.

– Вот именно, – сказал я. – Если просто замазать, она вернётся. Тут нужно по-другому. Пойдёмте, я покажу квартиру, и объясню, что делать.

Мы втроем поднялись на четвёртый этаж и зашли в квартиру. Я зажег электричество и начал срывать обои со стен.

Квартира, лишаясь обоев, начала выглядеть совсем скверно. Стены сплошь были покрыты чёрным ковром плесени. Грибок глубоко пророс в штукатурку, кое-где расползся по потолку.

– О как, – сказал Тимофей. – Много этой дряни.

– Здесь жильцы болели. Постоянно, – сказал я. – Короче говоря, эта чернота ядовитая. Её нужно убрать целиком, до основания. Не замазать, а именно убрать. Иначе она опять прорастёт.

– Понял, – кивнул Тимофей. – Скоблить?

– Да. Первое: содрать все обои. Все, до единого клочка. Второе: соскоблить плесень. Не просто верхний слой – всё, что отстаёт. Клеевую краску, старую побелку – всё снять. Если чернота ушла глубоко в штукатурку, скоблить до кирпича.

– Третье: после зачистки промыть стены карболкой. Промыть, дать высохнуть. Потом промыть ещё раз. Я сам куплю в аптеке. Четвёртое: после того как стены просохнут – а это важно, нельзя торопиться, нужно подождать хотя бы два-три дня – побелить известью, а потом проштукатурить. Известь сама по себе убивает грибок, это дополнительная защита. И уже поверх можно клеить новые обои. Но не раньше, чем всё полностью высохнет.

– Ладно, – Тимофей убрал листок в карман. – А по деньгам… Мы с Егором за полтора рубля в день работаем. На двоих. Тут дня на три-четыре, если по уму делать.

Я посмотрел на Графиню.

– Разумно, – сказала она. – Только чтоб работали, а не водку во дворе пили.

Тимофей поджал губы, но промолчал.

Мы спустились вниз.

– Аптека Грюнберга на углу с Четвёртой Рождественской ещё открыта, – сказала Графиня. – Сходите сейчас. Там подешевле будет.

Она сунула руку в карман поддевки и вытащила смятый рубль.

– Вот. На карболку хватит, я знаю цены.

Она уже сунула мне бумажку в руку и развернулась к Тимофею.

– Ты иди с ним. Поможешь донести.

Аптека Грюнберга оказалась маленькой, с тусклой витриной, в которой стояли разноцветные склянки. Над дверью – облупившаяся вывеска с золотыми буквами «Аптека» и нарисованная чаша со змеёй.

За прилавком, как я понял, стоял сам Грюнберг – немолодой, сутулый человек с пышными бакенбардами и в круглых очках, съехавших на кончик длинного носа. Он довольно мрачно смотрел на нас поверх очков.

– Добрый вечер, – сказал я. – Мне нужна карболовая кислота. Много.

– Много – это сколько? – Грюнберг поправил очки.

– Фунтов пять. Лучше шесть.

Грюнберг моргнул. Потом посмотрел на Тимофея – тот стоял рядом, с картузом в руках, – и перевёл взгляд обратно на меня. Мой вид, надо полагать, совсем не внушал доверия: грязное пальто, ссадины на руке, кровоподтёк на скуле.

– Шесть фунтов карболовой кислоты, – повторил он медленно. – Позвольте спросить – зачем вам столько? Понимаете, времена сейчас неспокойные…

– Плесень, – сказал я. – Квартира заражена грибком. Нужно обработать стены после зачистки.

– А-а, – лицо Грюнберга прояснилось. – Плесень. Понимаю. Да, карболка тут хорошо. Только на пять процентов будете разводить или крепче?

– Пять процентов для стен. Если останется – разведу слабее для обработки пола.

Грюнберг кивнул с одобрением, как будто я сдал экзамен. Увидел, что я, несмотря на свой немного странноватый внешний вид, человек понимающий.

– У меня чистая, аптечная, – он повернулся к полкам. – Могу предложить и техническую, она дешевле. Для стен разницы не будет.

– Техническую, – сказал я. Рубль Графини – не те деньги, чтобы шиковать. Да и какая разница.

Грюнберг исчез за стеллажами. Было слышно, как он двигает склянки, бормоча что-то себе под нос. Вернулся с двумя большими бутылями тёмного стекла.

– Вот. Шесть фунтов, с хвостиком. Восемьдесят копеек за всё. Техническая, но добротная, здешнего завода.

Он поставил бутыли на прилавок.

Грюнберг отсчитал сдачу, завернул бутыли в грубую бумагу и перевязал бечёвкой. Тимофей подхватил обе.

– Только осторожнее, – Грюнберг поднял палец. – Не расплескайте. И форточки откройте, когда работать будете. В больших количествах ее пары вредные.

– Учтём, – сказал я. – Спасибо.

Мы поставили карболку в квартиру, я прикрыл дверь, попрощался с Тимофеем.

Потом пришел к себе и первым делом проверил мои дыни с пенициллином. Вот он, родной, растет уже. Быстрее, чем я думал. Хоть какие-то хорошие новости.

Я стянул ботинки и лёг не раздеваясь, на кровать.

Потолок надо мной был в трещинах – мелких, ветвистых, похожих на высохшее русло реки. Я разглядывал эти трещины, словно в них можно было прочесть что-нибудь полезное. Например, где взять денег на следующий месяц.

Подведем итоги, Вадим Александрович.

Квартира номер десять – будет. Графиня дала денег на штукатуров и карболку, Тимофей с коллегой завтра начнет обдирать стены. Через неделю можно будет переехать. Две комнаты вместо одной каморки, место для стола, для шкафа, для нормальной работы. Плата та же.

Но большой вопрос, где взять денег даже на нее.

Двери медицины, как пообещал Извеков, передо мной закрыты.

Ну, посмотрим. Мало ли что обещают в припадке ярости. Жизнь – штука извилистая, и даже у толстых докторов с дядей в Департаменте МВД влияние не безгранично. Петербург – город большой. Больницы, клиники, частные практики, благотворительные лечебницы, фельдшерские пункты при фабриках… Найдется что-нибудь. Должно найтись.

Но это я так себя успокаивал, и знал, что успокаиваю.

Потому что Извеков – не просто разозленный толстяк. Извеков – человек очень мстительный. Это я и так понял, да и Костров мне говорил.

Ладно. Допустим, медицина подождет. Временно. Надо просто на что-то жить, пока всё не уляжется. Можно пойти письмоводителем в контору, можно репетиторствовать – гимназический аттестат позволяет натаскивать купеческих детей по арифметике и грамматике. Платят за это, конечно, гроши, но на хлеб и квартиру хватит. А дальше видно будет. Дальше всегда видно.

Но есть еще кое-что, о чем не хочется думать, но думать надо.

Кудряш.

У Извекова есть не только связи в медицинском мире. У Извекова есть Леонид Кудряш, человек с перебитым носом и навыками, приобретенными не в университете. И Кудряш на меня зол – отдельно, лично, помимо всякого Извекова.

Надо быть осторожным. Надо ходить и оглядываться. Не задерживаться в темных дворах.

Надо быть очень осторожным.

Я повторил это про себя дважды, и вдруг услышал шаги.

Мягкие. Осторожные. Будто кто-то поднимался по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, и у него это почти получалось – почти, потому что наша лестница скрипела на каждом шагу, и заставить её замолчать не смог бы никакой акробат.

Я замер.

Шаги приближались. Третий этаж. Площадка. Поворот. Четвертый этаж.

Это шел не Николай Степанович – тот ступал тяжело, по-военному, каблуками. Не Прохор – у слесаря походка быстрая, через две ступени. Не Федор – дворник шаркал. Не Полина, не Графиня, не Крестов и не кто-то еще из жильцов. Я уже выучил каждого из них по звуку шагов.

Этот человек был чужой. Кто мог явиться за мной на ночь глядя⁈

Шаги остановились у моей двери. Пауза – секунда, две, три. Я лежал не двигаясь, даже дыхание задержал.

Стук. Негромкий, костяшками пальцев, три коротких удара.

Я сел на кровати.

* * *

Глава 2

…Я открыл дверь рывком, пожалев, что в руке нет чего-нибудь увесистого в качестве оружия.

На пороге стоял незнакомый человек лет пятидесяти, в темном сюртуке. Лицо продолговатое, выбритое до синевы, с тяжёлыми мешками под глазами. Он держал шапку в руках.

– Вадим Александрович Дмитриев? – спросил он негромко.

– Допустим.

– Меня зовут Михаил. Я камердинер Аркадия Львовича Чарского. Артиста Императорских театров, – добавил он, заметив, что имя не произвело на меня никакого впечатления.

Да, не произвело. Я понятия не имел, кто такой Аркадий Львович Чарский. А Императорские театры, это Мариинский, Александринка, Михайловский. Ну молодец Аркадий Львович, высоко пролез.

– Чем обязан? – спросил я.

Михаил чуть наклонил голову.

– Аркадий Львович третий день не встаёт. Спина. Доктора были – не помогли. Ему порекомендовали вас, сказали, что вы… умеете. Аркадий Львович просит приехать.

– Кто порекомендовал?

– Этого не знаю. Аркадий Львович сказал: «Найди Дмитриева на Суворовском, восемнадцать». Извозчик ждёт внизу.

Я усмехнулся про себя. Артист. Спина. Порекомендовали. Ну, если артист, то я даже знаю, кто порекомендовал. Настя. Больше некому.

– Подождите минуту.

Я закрыл дверь, причесался. Посмотрел на себя в зеркало. Синяк потихоньку нарисовывается. Ну и пусть. Я не на приём к великому князю собираюсь.

Мы спустились. У ворот действительно ждал извозчик – небедная пролётка с откидным верхом. Михаил молча открыл мне дверцу, сам сел рядом с возницей.

Ехали недолго. Извозчик свернул с Литейного на Фурштатскую и остановился у четырёхэтажного дома с лепниной на фасаде и чугунным козырьком над парадной. Дом был не аристократический, но богатый – из тех, где живут преуспевающие адвокаты, модные доктора и артисты первого ряда.

Михаил провёл меня через парадную лестницу – ну очень чистую, с ковровой дорожкой, бронзовыми прутьями, на второй этаж. Квартира оказалась просторной, с высокими потолками. В прихожей пахло духами и табачным дымом, на стене висело несколько афиш в рамках – я разглядел фамилию «Чарский» крупным шрифтом.

Михаил открыл дверь в гостиную.

На широком диване с бархатной обивкой, среди вороха подушек и смятых пледов, лежал мужчина лет тридцати пяти. Лицо у него было выразительное, ничего не скажешь. Для сцены самое то что нужно. Высокий лоб, чёрные вьющиеся волосы с проседью на висках, тонкий нос с горбинкой, тёмные глаза с влажным блеском.

Рядом стояла молодая женщина – видимо, жена – миловидная блондинка с испуганными голубыми глазами. Она прижимала к груди кружевной платок так, будто муж умирал от чахотки, а не валялся с болью в спине.

– Вот он! – воскликнул Чарский, увидев меня, и попытался приподняться, но тут же скривился и рухнул обратно. – Ради бога, спасите меня! Мне сказали, вы умеете это делать. Я знаю, я чувствую – вы сумеете! Третий день лежу как бревно… Нет, хуже бревна! Бревна не испытывают такую боль!

Даже голос звучал, как на сцене. Мелодраматично, с пафосом. Раненый на дуэли герой. Погибаю, но не сдаюсь. Хотя нет, похоже, что уже сдается.

– Аркадий, не кричи, – громко прошептала жена. – Тебе сейчас вредно!

– Я не кричу, Лидочка, я страдаю! Это разные вещи!

Я подошёл ближе.

– Аркадий Львович, расскажите, когда началось.

– Три дня назад. Репетировали «Гамлета». Сцену с могильщиками. Я наклонился поднять череп – и вот. Как будто кто-то всадил нож между лопаток. С тех пор не могу разогнуться. Ни стоять, ни сидеть. Только лежать. И то не на всяком боку.

– Доктора что говорили?

Чарский махнул рукой с таким трагизмом, словно безуспешно отмахивался от судьбы.

– Первый сказал – невралгия. Велел мазать ментоловой мазью и класть горчичники. Второй сказал – воспаление мышц, прописал салицилат натрия и полный покой. Третьего я уже не стал звать. Хотя советовали, говорили, он какой-то эликсир собственного изобретения продает. Толстый такой доктор, огромный. Забыл фамилию.

– Извеков, – усмехнулся я. – Нет, от его эликсира облегчение будет только кошельку, а не организму.

– Верю! – сказал Аркадий. – Ничего мне не помогло! Салицилат – как вода, хотя и противная. Горчичники жгут, а толку – ноль. Мазь только зря пахнет аптекой! А у меня через неделю премьера! Караул!

– Покажите, где именно болит.

Он с видимым усилием приспустил халат с правого плеча. Я осторожно ощупал трапециевидную мышцу, ромбовидные, длиннейшую мышцу спины. Чарский при этом стонал и вздрагивал.

Вот она.

Справа, между лопаткой и позвоночником, примерно на уровне шестого-седьмого грудного позвонка, пальцы нащупали то, что я ожидал: плотный, каменный узел размером с фасолину. При надавливании Чарский вскрикнул и дёрнулся.

– Тут?

– Да! Вот тут! Именно тут! Это оно!

Я надавил чуть сильнее и провёл пальцем вдоль мышечного волокна. Вся правая паравертебральная мускулатура была напряжена как доска. Классическая картина. Миофасциальный синдром – мышца вошла в спазм, стянулась, образовала триггерную точку, и теперь этот узел, как заклинившая шестерёнка, держал всю спину в тисках. Фасция (соединительнотканная оболочка) слиплась с мышечным брюшком, пережала сосуды, отёк нарастал, замыкая порочный круг: спазм – боль – ещё больший спазм.

Ни салицилат, ни мазь, ни горчичники тут не помогут. Нужно механически разрушить узел. Раздавить триггерную точку, отодрать фасцию от мышцы, восстановить кровоток. И для этого мне нужен был один простой предмет.

Ой, как сейчас все удивятся.

– У вас в доме есть скалка?

Повисла тишина.

Чарский уставился на меня. Лидочка – тоже. Михаил, стоявший у двери, вытаращил округлившиеся глаза. Чем-то это напомнило финальную сцену гоголевского «Ревизора», когда все актеры от неожиданности замирают на сцене.

– Скалка? – переспросил Чарский изменившимся голосом. – Которой кухарка тесто раскатывает?

– Именно. Деревянная, гладкая, без трещин.

– Не меня ли вы, я извиняюсь, раскатать решили⁈

– Вы удивительно догадливы. Именно вас. Поверьте, так надо.

Чарский двумя руками схватился за сердце, но ничего больше не сказал. Жена с опаской повернулась к Михаилу. Тот, надо отдать ему должное, сохранив непроницаемый вид, быстро исчез и через несколько минут вернулся со скалкой – добротной, берёзовой, с потемневшими ручками.

– Превосходно, – я взял её, повертел в руках. – Аркадий Львович, вам надо будет лечь на живот.

– На живот?

– На живот. И на что-нибудь твёрдое. Диван не годится – слишком мягкий. Есть у вас стол?

– В столовой, – пролепетала Лидочка.

– Постелите на стол одеяло в два слоя.

Она выбежала из комнаты. Михаил помог Чарскому подняться – тот охал, стонал и хватался по очереди то за спину, то за сердце, и мы перешли в столовую. На длинный дубовый стол легло сложенное одеяло. Чарский забрался на стол с помощью Михаила и лёг лицом.

На лице было написано что-то вроде «моя душа предчувствия полна».

Что ж, предчувствия его не обманули.

– Должен вас предупредить, – сказал я, закатывая рукава. – Будет очень больно. Будете страдать, как шекспировские персонажи. А то и сильнее.

Чарский повернул голову. На лице – гримаса ужаса.

– Насколько сильнее⁈

– Настолько, что будете просить меня прекратить. Не слушайте себя. Терпите. Это продлится минут пять, не больше.

– Боже мой, – прошептала Лидочка. – Пять минут – это целая вечность!

– Может быть, вам лучше выйти, – мягко сказал я ей.

Но она не вышла. Села на стул в углу и сцепила пальцы.

Наверное, она тоже из театральной среды.

Я положил скалку поперёк спины Чарского, чуть выше обнаруженного узла, и медленно, с нарастающим давлением, покатил вниз.

Чарский взвыл и вцепился в края стола побелевшими костяшками пальцев. Лидочка охнула и прикрыла рот ладонью. Красивая она девушка, однако. Сильные эмоции ей очень идут.

Я продолжал. Скалка давила на каменную мышцу, миллиметр за миллиметром продавливая спазмированную ткань. Я чувствовал, как твердый узел под деревом. Фасция, слипшаяся с мышечным брюшком, не хотела отдавать своё. Я навалился сильнее, прокатывая скалку вдоль волокон, от позвоночника к лопатке.

– Прекратите! – хрипел Чарский. – Ради всего святого!

– Терпите. Половина осталась.

Лоб у него покрылся потом. Он стиснул зубы и замычал. Лидочка отвернулась к стене.

Я прошёлся по всей правой паравертебральной группе – от ромбовидных до нижнего края трапеции. Каждый проход скалки выжимал из пережатых тканей застоявшуюся кровь, ломал спайки между фасцией и мышцей, разминал зернистые уплотнения. Под моими руками каменная доска постепенно превращалась в живую мышцу – я ощущал, как волокна начинают поддаваться и дышать.

Когда я добрался до главного узла и с силой прокатил через него скалку, Чарский вскрикнул так, что Михаил шагнул вперёд, будто собираясь спасать пациента от злого доктора.

Ещё один проход. И ещё. Что-то будто щелкнуло под скалкой. Это был не костный хруст, а мягкий, вязкий, как будто лопнул тугой пузырь.

Я убрал скалку.

Чарский лежал, тяжело дыша. Секунд десять он не шевелился.

– Аркадий Львович, – сказал я, – попробуйте медленно сесть.

Он осторожно оперся на руки. Сел. На лице застыло странное выражение – смесь изумления и недоверия. Он медленно повёл правым плечом. Повёл левым. Осторожно повернул корпус вправо, потом влево.

– Подождите, – сказал он тихо. – Подождите…

Он слез со стола. Выпрямился в полный рост. Наклонился вперёд – медленно, пробуя, и замер в такой позиции.

– Не болит, – сказал он. Голос у него уже был другой – тихий, растерянный, без всякой театральности. – Лидочка, золотце, солнышко, любовь моя, у меня не болит. Совсем не болит. Вот тут, – он потрогал спину, – тёплая ломота, как после бани. А ножа нет. Три дня в меня злодейкой судьбой был воткнут нож, но теперь пропал.

Лидочка вскочила и всплеснула руками.

– Аркадий, любовь моя!

– Поверить невозможно, – он разогнулся и снова согнулся. Лицо его засияло, как полуденное солнце в Африке. – Это же чудо! Это настоящее чудо! Скалкой! Вы вылечили меня кухонной скалкой!

Он схватил мою руку обеими ладонями и стал трясти ее, как терьер пойманную крысу.

– Миша! – крикнул он. – Миша, ты видел? Скалкой! Фантастика!

Миша позволил себе сдержанную улыбку.

– Два-три дня не делайте резких движений, – сказал я, высвобождая руку. – Не поднимайте тяжёлого. Спите на жёстком. Если через неделю не вернётся – значит, прошло окончательно.

– Черепа больше поднимать не буду, – пообещал Чарский. – Пусть могильщик сам держит. Миша!

Михаил уже протягивал ему бумажник. Чарский раскрыл его и вытащил три красные десятирублёвые бумажки.

– Вот, возьмите. И не спорьте!

Тридцать рублей. Однако!

– Благодарю вас, Аркадий Львович.

– Нет, это я вас благодарю! А скалку эту, – он поднял берёзовый цилиндр со стола и покачал его в руке, – я теперь буду носить с собой. Как талисман. Нет – как реликвию! Я буду рассказывать всем: вот этой скалкой меня спас от смерти молодой доктор с Суворовского!

– Не от смерти, – скромно поправил я. – От спазма.

– От спазма, от смерти – какая разница! Три дня я был мертвец, а теперь – жив, хахаха!

Лидочка проводила меня до двери. В прихожей она тихо сказала:

– Спасибо вам. Он уже начал говорить, что карьера кончена и всё пропало. Я не знаю, что было дальше!

– Представляю, – сказал я. – Если боль вернётся – пришлите Михаила.

Мне предложили доехать назад на извозчике, но я отказался, опять захотел пройтись. Мысленно усмехнулся – только что решил, что нужно избегать темных ночных переулков, и опять за свое. Нехорошо, но ладно. Позволю себе неправильный поступок.

Тридцать рублей лежали во внутреннем кармане сюртука. На первое время хватит. Есть время подумать, поискать, осмотреться. Не придётся завтра же бежать наниматься в писари.

Настя. Конечно, это была Настя. Актёр, спина – кто ещё мог порекомендовать? Она видела, что я умею. На себе почувствовала и запомнила. И при случае сказала кому нужно. Спасибо тебе, подумал я. Где бы ты сейчас ни была.

Я свернул в арку своего двора, поднялся к себе и запер дверь.

…Я проснулся от того, что в окно ударил порыв ветра – стекло задребезжало в рассохшей раме, и по комнате потянуло сыростью.

Я сел на кровати и потер лицо ладонями. Вчерашний визит к Чарскому – это удача, случайность, подарок судьбы и Насти. Но строить жизнь на случайностях нельзя. Нужна система, нужен план.

Он у меня появился. Точнее, не план, а авантюра. Но я попробую.

Самостоятельно заявиться в Военно-медицинскую академию и поговорить об экстернате.

В принципе, я ничего не теряю. Поступить на общих основаниях я в этом году не смогу – экзамены проходят летом.

Я встал, подошел к умывальнику. Университетский устав тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года формально допускал испытание на звание лекаря для лиц, подготовившихся самостоятельно. Военно-медицинская академия – учреждение военного ведомства, но принимала и вольнослушателей, и гражданских студентов. Конференция академии – ее ученый совет – имела право допускать к испытаниям. Имела право… Формально.

Я умылся, вытерся жестким полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Двадцатипятилетний мещанин. Ни протекции, ни связей, ни денег. Диплом гимназии – и всё. Зато в голове – пятьдесят с лишним лет хирургической практики, знание микробиологии, фармакологии, патофизиологии и еще двух десятков дисциплин, о которых здесь имеют понятие весьма отдаленное.

Только об этом никто не знает. И никому нет до этого дела.

Я открыл шкаф. Выбор одежды был, мягко говоря, небогатый: два сюртука – один совсем потертый, рабочий, второй чуть поприличнее. Сорочки – три штуки, из которых одна была чистой и свежей, отданной на прошлой неделе прачке. Я достал ее, придирчиво осмотрел. Воротничок слегка обтрепался, но ткань белая, крахмал держится. Сойдет. Надел лучший сюртук, почистил щеткой, застегнул все пуговицы. Брюки отгладил накануне, положив под матрас – старый армейский способ. Ботинки начистил ваксой до тусклого блеска. Галстук повязал аккуратным узлом.

Снова посмотрел в зеркало. Бедновато, но чисто. Не оборванец, не пьяница – молодой человек из приличной, хоть и небогатой семьи. Большего из этого гардероба выжать было невозможно.

Достал гимназический аттестат, развернул. Латынь – «отлично», математика – «отлично», физика – «отлично», естественная история – «отлично». Не бог весть какой документ, но хоть что-то.

Я спрятал аттестат во внутренний карман сюртука, и вышел из комнаты. Есть не хочу. Потом поем, и объясню Графине, что я теперь не работаю на Извекова (она, да и остальные об этом пока не знают).