Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Теперь Графиня.

Я нашел ее внизу, на кухне. Она помешивала что-то в большом чугунном котле и покосилась на меня без всякого выражения.

– Аграфена Тихоновна, – начал я. – У меня к вам дело.

– Слушаю.

– Я дал объявления в газеты. Буду оказывать медицинскую помощь. Люди могут прийти сюда, спросить меня. Если не окажусь дома, я хотел бы попросить вас записывать – кто приходил, какой адрес, что просили. Или брать записку, если принесут.

Графиня перестала помешивать и посмотрела на меня прямо.

– Врачом, значит, решили окончательно заделаться?

– Не врачом. Помощь оказывать. Перевязки, лечение на дому. По мелочи.

– Хорошее дело… – одобрила она. – А сможете?

Я пожал плечами.

– Имею опыт. Купцу Тихонову плечо спас, вам руки вылечил. Этого мало?

Графиня кивнула. Руки у нее действительно были гораздо лучше – экзема почти прошла, трещины затянулись.

– Но вы знаете, для меня это такая тяжелая работа… Я хоть и грамоте обучена, но все равно – что-то записывать это так нелегко… Я женщина простая…

Хитрит, подумал я. Много раз видел, как она читала и писала. Быстро это у нее получается, хотя где училась – не знаю. Да и кто бы ее поставил смотреть за домом, если б она читала по складам! Денег хочет за это дело «простая женщина». Что ж, в принципе, это нормально.

– Вам пойдет десять копеек с каждого вызова, который вы запишете.

– Пятнадцать было бы справедливо, – подумав, произнесла она.

– Шутите? Видит к ремесленнику будет стоить копеек пятьдесят максимум! И еще неизвестно, как что пойдет. Тут не угадаешь.

– Ладно. Десять, потому что я к вам очень хорошо отношусь, и понимаю, как вам тяжело сейчас, без работы-то.

– Договорились.

Я поднялся обратно к себе. Начало темнеть, и я зажег газ. Саквояж стоял на столе, набитый, солидный. Почтовый ящик висел на двери. Объявления выйдут послезавтра.

Я открыл саквояж, пересчитал инструменты, проверил укладку склянок. Все было на месте. Закрыл замок, погладил кожу саквояжа ладонью.

Посмотрим, что получится.

Закончив дела, я лег на кровать передохнуть и подумать. Перед глазами появилось лицо Кудряша – такое, каким я запомнил его у извековского дома. Ни страха, ни растерянности. Только холодная и расчетливая злоба человека.

Извеков – тот другой. Извеков – трус. Большой, жирный трус, который прячется за чужими спинами и чужими кулаками. Его арестовали, у него неприятности, и я почти уверен, что прямо сейчас он думает не обо мне, а о себе. О своем кабинете, о своей практике, о дяде, который, может быть, уже не захочет его прикрывать. Извеков будет барахтаться в собственных проблемах, как жук на спине, и ему какое-то время будет не до меня.

Но Кудряш – это совсем другая история.

Кудряш не забудет. Он не из тех, кто забывает. Я видел таких людей. Тюремная порода. Для них месть – не вспышка гнева. Он может ждать неделю, может месяц, может полгода. Он дождется удобного момента и ударит. И в следующий раз пришлет не троих с арматурой, а придумает что-то посерьезней. И не факт, что купленный револьвер выручит. Да и если стрелять – как бы потом не пришлось самому отправиться за решетку.

Я потер переносицу и попытался думать трезво. Что я имею? Извеков под следствием – это хорошо, это ослабляет его позиции. Но Кудряш – не Извеков. Кудряш работал на доктора, однако он и сам по себе фигура. У него свои связи в уголовном мире, свои люди. Даже если Извекова посадят – а это еще далеко не решено – Кудряш никуда не денется.

И потом, кто сказал, что Извекова посадят? Расписка Клюева – серьезная улика, но у Алексея Сергеевича есть дядя. Вице-директор департамента. Человек, который годами покрывал племянника, брал через него деньги, строил целую систему. Такие люди не сдаются без боя. У дяди связи, влияние, чиновничья хватка. Он может нанять лучших адвокатов, может надавить на свидетелей, может замять дело через своих людей в министерстве. А денег у Извековых – не просто много. Очень много. Все это где-то лежит. И часть из них пойдет на то, чтобы сделать мне плохо. Сомневаться в этом нельзя.

Допустим, лучший вариант: Извекова арестуют, дело дойдет до суда, и его осудят. Допустим. Но даже тогда Кудряш остается на свободе. Кудряш – не фигурант дела о мошенничестве с распиской. Он вышибала, человек для грязной работы, тень. Его имя нигде не фигурирует. Формально он никто – бывший помощник бывшего доктора. А на деле – бандит, руководивший нападениями. Он использовал пациентов Извекова, их адреса, их расписание визитов. Человек приходил к доктору лечиться, а через неделю его грабили в подворотне. Удобная схема: ты знаешь, когда пациент придет, знаешь, сколько у него денег, знаешь, каким маршрутом он пойдет домой.

Так что либо я его, либо он меня. Третьего не дано.

Никакого гуманизма к бандитам. Вор должен сидеть в тюрьме.

Мысль оформилась четко. У Извекова были списки пациентов – имена, адреса, даты визитов. Извеков – под следствием. Его бумаги, скорее всего, уже изъяты или могут быть изъяты по запросу. Нужно взять эти списки и сверить их с полицейскими отчетами о нападениях и ограблениях. Если хотя бы трое-четверо из пациентов были ограблены в течение нескольких дней после визита к доктору – это уже не совпадение. Это система. А система – это улика.

Нужны знакомые Кудряша. Его связи. Те, с кем он сидел, те, с кого он брал деньги, те, кому давал наводки. Если за ним присмотреть – аккуратно, через филеров, – он рано или поздно встретится с кем-нибудь из своих. А среди этих людей наверняка окажутся те, кто подходит под приметы грабителей из полицейских протоколов, как их описывали потерпевшие.

Я подошел к шкафу, достал из-за подкладки сюртука визитную карточку. Плотный картон, строгий шрифт: Татаринов Дмитрий Алексеевич. Офицерская улица, дом 2.

Татаринов показал себя человеком дельным и быстрым. Может быть, он заинтересуется и этим. Можно было бы сходить к Лыкову, но он следователь, он не сыскарь, это другая вотчина.

Я надел сюртук и вышел из квартиры.

…У входа в Управление сыскной полиции на Офицерской стоял городовой в шинели, застегнутой на все пуговицы. Он скользнул по мне равнодушным взглядом и ничего не сказал.

Внутри я назвал имя Татаринова дежурному, свое имя и сел на скамью в коридоре. Скамья была отполирована тысячами задниц до блеска и вогнута посередине, как хирургический лоток.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут выглянул молодой человек в штатском и кивнул мне следовать за ним.

Кабинет Татаринова оказался небольшой комнатой на втором этаже, заваленной папками и бумагами. Сам Татаринов сидел за столом и что-то писал. Когда я вошел, он вскочил и чуть не бросился обниматься.

– Вадим Александрович! – воскликнул он. – Безумно рад вас видеть. Проходите, садитесь. Чем обязан? Чем могу помочь?

Я сел на стул напротив и решил не тратить время на предисловия.

– Дмитрий Алексеевич, я пришел по делу Извекова. Но не по тому, которое вы уже ведете.

Татаринов откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

– Крайне интересно. Слушаю.

– Я вам немного уже говорил про это. У Извекова был помощник. Леонид Кудряш. Уголовник, бывший каторжник, по кличке Вексель. Он выполнял при докторе роль вышибалы и, как бы это выразить, силового решения проблем.

– Да-да-да, это мне известно, – кивнул Татаринов. – Пожалуйста, продолжайте.

– Кудряш не просто вышибала. Он использовал пациентов Извекова для наводок. Он видел, кто приходит, знал адреса, знал, есть ли деньги, знал, когда человек уйдет и каким путем пойдет. Это гораздо удобнее, чем караулить случайных прохожих на улице. Готовая информация, готовые жертвы.

Татаринов кивнул снова.

– Согласен.

– Извеков под следствием. Его бумаги можно изъять или они уже изъяты. Среди них должны быть записи о приемах – имена пациентов, адреса, даты визитов. Возьмите эти списки и сверьте с полицейской статистикой нападений и ограблений. Если обнаружится, что некоторые пациенты Извекова подвергались нападениям вскоре после визитов к доктору, это уже не совпадение. Это система, и за ней стоит Кудряш.

– А параллельно, – продолжил я, – можно выписать за Кудряшом наблюдение. Филеров. Проследите, с кем он встречается. Бьюсь об заклад, среди его знакомых найдутся люди, подходящие под приметы грабителей из тех самых полицейских протоколов.

– Знаете что, Вадим Александрович, – сказал Татаринов, – это отличная мысль. Превосходная, я бы сказал. Списки пациентов мы возьмем и сопоставим. Работа кропотливая, тяжелая, но деваться некуда.

– Что с самим Извековым? – спросил я. – Чего ожидать?

Татаринов покачал головой.

– Наверняка сказать пока не могу. Дело серьезное. Вам самое простое – следить за газетами.

Он усмехнулся.

– Новости в них появляются еще до того, как случаются.

– Благодарю, Дмитрий Алексеевич.

– Вам спасибо, – Татаринов встал и протянул руку. – Если что-нибудь еще вспомните, приходите. Любая мелочь может оказаться полезной. Безмерно рад вас видеть!

Я кивнул и вышел из кабинета.

Ладно, дело сделано. Теперь будем следить за газетами… и ждать пользы от объявлений, хм, в этих же газетах.

* * *

В начале XX века в Санкт-Петербурге кокаин был совершенно обыденным товаром, и отношение к нему радикально отличалось от современного. В медицинской и повседневной практике тех лет он воспринимался не как социальное зло, а как передовое достижение фармакологии.

В дореволюционной России кокаин не попадал под современное определение «наркотика». В медицине того времени этот термин чаще применялся к веществам, вызывающим сон или оцепенение (как опиаты). Кокаин же был стимулятором и местным обезболивающим.

Для хирургии и стоматологии начала века это был настоящий прорыв. Помимо операционных, он массово использовался в быту:

В аптеках продавались кокаиновые капли от зубной боли.Кокаиновые мази и леденцы прописывали от ангины, насморка, астмы и катара верхних дыхательных путей.Его рекомендовали как средство от морской болезни и мигрени.

Купить препарат в петербургской аптеке не составляло труда.

Эталоном качества считался порошок немецкой химической фирмы Merck. Он продавался в запечатанных стеклянных баночках или небольших коричневых бочонках фасовкой по 1 грамму и стоил около 50 копеек – сумма, вполне доступная для среднего класса, интеллигенции и богемы.

Вот как именно это преподносилось в рекламе и медицинской практике того времени:

1. Лекарство от «болезни интеллигенции»

В конце XIX – начале XX века в моде был диагноз неврастения (нервное истощение). Считалось, что от нее страдают люди умственного труда из-за ускоряющегося темпа жизни. Кокаин рекламировался как идеальное средство от:

Меланхолии и депрессии.Апатии и упадка сил.Снижения концентрации внимания.

Фармацевтические компании выпускали брошюры, где прямо указывалось, что препарат «проясняет ум», «придает бодрость» и «позволяет работать без сна и усталости долгие часы». Студенты накануне экзаменов, писатели, журналисты и адвокаты были активными потребителями таких «лекарств».

2. Знаменитое «Вино Мариани» (Vin Mariani) – моя картинка в первом томе «Врача» не обманывает!))))

Это был один из самых коммерчески успешных продуктов эпохи, который продавался по всей Европе, включая Санкт-Петербург.

Состав: Бордоское вино, в котором вымачивались листья коки (алкоголь экстрагировал кокаин, образуя мощный стимулятор кокаэтилен).Рекламный слоган: Утверждалось, что вино «укрепляет тело и мозг», «восстанавливает здоровье и жизненные силы».Потребители: Его пили короли, президенты, писатели (Эмиль Золя, Жюль Верн) и даже папы римские (Лев XIII носил фляжку с вином Мариани и даже наградил его создателя золотой медалью).

В аптеках Российской империи продавались и отечественные аналоги – различные «кокаиновые вина», которые позиционировались как питательные и укрепляющие напитки для выздоравливающих.

Огромную роль в популяризации кокаина как стимулятора сыграл молодой Зигмунд Фрейд. В своей статье «О коке» (Über Coca, 1884 год) он восторженно описывал его свойства, отмечая, что вещество вызывает «нормальную эйфорию здорового человека» и повышает способность к длительной физической и умственной работе без последующего истощения (позже Фрейд признает свою ошибку, столкнувшись с тяжелой зависимостью своего друга).

Подобные статьи переводились, обсуждались в российских медицинских журналах и формировали мнение врачей, которые затем транслировали это доверие пациентам.

Кокаин добавляли в продукты, которые сейчас кажутся совершенно немыслимыми для такого состава:

Прохладительные напитки: Знаменитая оригинальная рецептура Coca-Cola создавалась именно как бодрящий тоник для мозга (до 1903 года в стакане напитка содержалось около 9 миллиграммов кокаина).Пастилки для голоса: Певцам, актерам и лекторам рекламировали кокаиновые леденцы. Они не только снимали боль в горле, но и давали мощный заряд энергии перед выходом на публику.

Вплоть до десятых годов XX века общество находилось в состоянии «кокаиновой иллюзии». Препарат считался эликсиром продуктивности и символом научного прогресса, позволяющим человеку превзойти свои физические ограничения. Оборотная сторона этого стимулятора в виде психозов и тяжелейшей зависимости стала очевидна для широкой публики лишь десятилетие спустя.

Употребление кокаина наносит масштабный и часто необратимый ущерб практически всем системам человеческого организма. Как мощный стимулятор центральной нервной системы, он вызывает стремительное истощение ресурсов тела и психики.

* * *

Глава 15

…Тимофей и Егор управились все-таки быстро. Когда запах карболки наконец выветрился и стены просохли, они замешали раствор и принялись штукатурить. Работали споро, вдвоем – один набрасывал, другой тянул. К вечеру квартира номер десять выглядела совершенно иначе: голые кирпичные стены, еще недавно покрытые сплошным ковром черной дряни, превратились в ровные серые плоскости. Сырость, конечно, еще чувствовалась, но это была уже нормальная сырость свежей штукатурки, а не та тошнотворная грибная вонь, от которой першило в горле.

Я снова обошел комнаты. Две – побольше и поменьше, кухня. Потолки повыше, чем в моей каморке. Окна выходят в тот же двор-колодец, но света все равно больше. Можно жить. Можно даже, пожалуй, принимать людей – если, конечно, обставить.

А вот с обстановкой пока скверно. Вернее сказать, обстановки нет вовсе. Старую мебель, что осталась от прежних жильцов, вынесли еще в первый день, когда обдирали стены. Часть была явно поражена грибком – на задних стенках шкафа и под столешницей комода чернели те же знакомые пятна. Практически все остальное – стулья, этажерка, рассохшиеся кровати – выглядело чистым, но я не стал рисковать. Плесень умеет прятаться в щелях и трещинах, забираться в рыхлое дерево, а потом расцветать при первой же сырости. Все пошло во двор, на дрова.

Теперь квартира стояла пустая и гулкая. Шаги отдавались от голых стен. Ни кровати, ни стола, ни стула, ни обоев. Впрочем, и обои, и мебель можно было купить. Самые дешевые обои – копеек тридцать за кусок, простая железная кровать – рубля три, стол – два. Если считать по минимуму, рублей в пятнадцать-двадцать можно было уложиться.

Деньги у меня были. После гонорара от купца Тихонова и от актера Чарского я мог позволить себе эту трату. Но что-то удерживало меня от немедленной покупки.

Я сел на подоконник в большей комнате и задумался. Объявления в газетах уже должны были выйти. Если люди пойдут – а они должны пойти, не все же могут позволить себе доктора за три рубля визит, то принимать их лучше здесь, в этой квартире.

Но если принимать людей дома, квартира должна выглядеть прилично. Не роскошно, нет – до роскоши мне как до Луны. Но чисто, аккуратно, по-докторски. Чтобы входящий больной видел: здесь его встречает человек серьезный, а не шарлатан из подворотни. Ширма для осмотра. Чистая клеенка на столе. Шкафчик с инструментами за стеклом. Даже простые бумажные обои на стенах – и те внушают доверие, потому что голая штукатурка внушает совсем другое.

Вложения в обстановку – это вложения в дело. Здесь экономить глупо. Другой вопрос, что тратить последние деньги вслепую, не зная, пойдут ли пациенты, тоже не хотелось. Разумнее было подождать. Дать объявлениям поработать, посмотреть, будет ли отклик. А пока жить в своей каморке и готовить квартиру постепенно.

Я спустился на улицу, завернул на угол Суворовского и купил у газетчика свежий номер «Петербургского листка».

Дома я разложил газету на коленях и стал просматривать. Объявления о скачках, реклама корсетов мадам Дюваль, лекция в Соляном городке о вреде алкоголизма. Потом – городская хроника, происшествия, суды.

Заметку я нашел на третьей полосе, в разделе судебных известий. Набрана она была мелким шрифтом, без всякого выделения, как будто редакция старалась и сообщить, и не привлекать лишнего внимания.

«Как стало известно нашей редакции, доктор медицины И., задержанный на прошлой неделе чинами сыскной полиции по подозрению в мошенничестве, освобожден из-под стражи под подписку об неотлучке. Следствие по делу доктора И. продолжается. Между тем, из достоверных источников нам сообщают, что действительный статский советник И., состоящий на службе в одном из важнейших департаментов Министерства внутренних дел и приходящийся задержанному близким родственником, подал прошение об отставке. Хотя оба события формально никак между собой не связаны, осведомленные лица полагают, что отставка чиновника столь высокого ранга не может не повлечь за собой серьезных перемен в означенном департаменте».

Я перечитал заметку дважды. Сложил газету и положил ее на стол.

Так-так-так.

Значит, Алексей Сергеевич все-таки уехал домой, а не в тюрьму. Подписка о невыезде – это, конечно, не свобода, но и не камера в «Крестах». Следствие продолжается, но чем оно закончится – кто знает. При хорошем адвокате расписку Клюева можно попробовать объявить долговым обязательством, а не взяткой. Ну да ладно. Не мне решать, и не мне желать человеку лишнего зла. Хватит с него и того, что есть: разрушенная практика, позор, суд. Тут он уже не отмоется.

А вот дядя – это интереснее. Действительный статский советник Евгений Аркадьевич Извеков подал в отставку. Вице-директор департамента. Человек, одним росчерком пера внесший мою фамилию в списки неблагонадежных. Человек, к которому рекой текли взятки. Прошение об увольнении – значит, скандал добрался и до него. Племянника берут за мошенничество, поэтому сидеть в кресле становится горячо.

Одним взяточником меньше. Хотя, если быть честным, на его место придет другой. Департамент МВД – не монастырь, святых там отродясь не водилось. Но новый человек будет просто чиновником. Может, тоже взяточником, может, даже похуже старого. Но он не будет моим личным врагом. Ему не будет дела до какого-то мещанина Дмитриева и его «волчьего билета».

А значит, есть шанс. Большой или маленький, но есть. Если Евгений Аркадьевич уйдет, инициатива по внесению в списки потеряет хозяина. Бумага останется, конечно, – бюрократия ничего не забывает. Но без человека, который следит за ее исполнением, бумага превращается просто в бумагу. Можно будет попробовать что-то сделать. Снова подать прошение, или еще что-нибудь. Я – человек упрямый, сдаваться не намерен. Тем более, что как показывают последние события, если не бояться драки, то победа вполне возможна. Даже если силы противника значительно превосходят.

Впрочем, это будет не завтра. И даже не послезавтра. Пока Извеков-старший еще числится на службе, пока прошение рассматривается, пока назначают преемника – пройдут недели, а может, и месяцы. Ждать придется, а ждать без дела я не привык.

Я начал сворачивать газету, и тут в дверь постучали.

Стук был несмелый, тихий – не полицейский, и не Графиня. Я открыл.

На пороге стояла женщина лет тридцати, может, чуть старше. Невысокая, худая, с обветренным лицом в красных пятнах и руками, покрасневшими от холодной воды. Одета бедно: темный ситцевый платок, сбившийся набок, суконная кофта с заплатой на локте, юбка в пыли. Глаза запавшие, беспокойные.

– Вы будете, который лекарь? – спросила она, комкая край платка. – Мне Аграфена сказала, четвертый этаж.

– Я. Что случилось?

– Муж у меня, Иван Корытов. На фабрике работает, на Мытнинской. Позавчера ему в глаз что-то попало, он говорит, стружка. Промывал водой, не вышло. А сегодня глаз совсем плохо… Идти до больницы далеко, а он и не хочет, говорит, само пройдет. Да только не проходит, хуже делается.

– Далеко живете?

– Нет, на Дегтярной улице, дом семь. Во дворе, по лестнице налево, второй этаж.

Дегтярная – действительно не слишком далеко. Я кивнул.

– Подождите минуту.

Я достал саквояж, проверил еще раз содержимое. Пинцет глазной, борная кислота, бинт, чистые салфетки, лупа, прочее. Все на месте. Накинул пальто, и мы вышли.

Женщина шла быстро, почти бежала, на ходу рассказывая. Муж, Иван, работал на механическом заводе Обухова, точнее – в токарной мастерской. Позавчера, в конце смены, что-то отлетело от станка и угодило в правый глаз. Иван промыл водой из бочки – грязной, надо полагать, – и продолжил работать. Вчера глаз покраснел и начал слезиться. Сегодня утром веко опухло, из глаза потек гной.

Дом на Дегтярной оказался типичным рабочим жильем: обшарпанный фасад, тесный двор, деревянная лестница с шаткими перилами. Квартира Корытовых состояла из одной комнаты и кухни. В углу, на железной кровати, сидел мужчина лет тридцати пяти, крупный, с широкими руками и бычьей шеей. Правый глаз его был зажмурен, веко вздулось багровой подушкой, из-под ресниц сочилась мутная желтоватая жидкость. Левым глазом он смотрел на меня хмуро и недоверчиво.

– Вот, Ваня, я лекаря привела, – сказала женщина.

– Зря ты, Марья, – пробурчал тот. – Деньги только переводить. Само заживет.

– С гноем само не заживет, – сказал я, придвигая табурет и ставя саквояж на стол. – Давайте посмотрим. Сядьте ближе к окну.

Он нехотя пересел. Я вымыл руки с мылом в кухонной лохани и осмотрел глаз. Веки гиперемированы, отечны. Конъюнктива ярко-красная, инъецирована, обильное гнойное отделяемое. Я осторожно оттянул нижнее веко. Иван дернулся и зашипел.

– Потерпите.

Роговица была мутноватой. На четыре часа, ближе к лимбу, я заметил маленькое темное тело, вокруг которого расползалось желтоватое инфильтративное кольцо. Стружка. Металлическая, судя по виду – тонкая, закрученная, вбитая в поверхностные слои роговицы. За два дня вокруг нее уже началось нагноение.

– Инородное тело в роговице, – объяснил я. – Металлическая стружка. Нужно удалить, иначе инфекция пойдет глубже, и дело может кончиться потерей глаза.

Марья ахнула и прижала руку к губам. Иван побледнел, но промолчал.

– Больно будет? – спросила она за мужа.

– Не будет, – спокойно ответил я, открывая саквояж.

Двухпроцентный раствор кокаина. Для поверхностной глазной хирургии – хороший местный анестетик.

Я достал темную склянку и глазную пипетку.

– Запрокиньте голову и смотрите вверх, – скомандовал я Ивану. Осторожно оттянув багровое нижнее веко, я пустил пару капель прозрачной жидкости прямо в конъюнктивальный мешок. – Посидите так пару минут. Глаз сейчас начнет неметь, может появиться чувство холода или тяжести. Это нормально. Постарайтесь сильно не жмуриться.

Пока анестезия схватывалась, надежно блокируя обнаженные нервные окончания роговицы, я разложил инструменты на чистой салфетке. Пинцет, острую глазную иглу, лупу. Тщательно протер их спиртом.

– Ну как? – спросил я Ивана минуты через три. – Онемело?

– Чудно как-то, – пробормотал он, осторожно моргая. – Будто заморозило. И дергать перестало.

– Теперь слушай внимательно, – жестко сказал я. – Глаз всё равно будет чувствовать прикосновение. Смотри прямо перед собой в одну точку и не смей дергаться. Иначе проткну роговицу. Марья, держите ему голову.

Женщина встала позади мужа и обхватила его голову обеими руками. Руки не тряслись, держала крепко.

Я оттянул веки пальцами левой руки, навел лупу. Глаз рефлекторно заслезился. Под увеличением я осторожно подвел иглу к инородному телу. Стружка сидела неглубоко – в эпителии и поверхностном слое стромы.

Краем иглы я аккуратно поддел ее снизу, приподнял. Иван глухо замычал сквозь сжатые зубы, инстинктивно дернулся всем телом, но Марья намертво зафиксировала его голову. Стружка поддалась. Я перехватил ее пинцетом и извлек – маленький, скрученный завиток темного металла.

Иван шумно выдохнул, покрывшись испариной.

– Все, – сказал я. – Соринка вышла.

Я промыл глаз раствором борной кислоты, осторожно вымывая остатки гноя из конъюнктивального мешка. Затем заложил за нижнее веко полоску борной мази для профилактики дальнейшего инфицирования.

– Повязку носить два дня, – сказал я, бинтуя глаз чистой марлей. – Промывать три раза в день борной кислотой – я оставлю вам склянку. Мазь закладывать утром и на ночь. Не тереть, не чесать. Если через два дня краснота не уйдет или станет хуже – пришлите за мной.

– А на работу когда можно? – спросил Ваня. Первый вопрос, который он задал за долгое время.

– Через три дня. И впредь надевайте защитные очки у станка, если они есть.

– Нету.

– Тогда хотя бы отворачивайтесь от стружки.

Марья засуетилась, полезла куда-то за печку, вытащила жестянку. Высыпала на стол горсть мелочи, стала считать. Медяки, пятачки, двугривенный. Она отсчитала семьдесят копеек и протянула мне, не глядя в глаза, словно стыдясь малости суммы.

– Вот, сколько есть.

Я взял деньги и убрал в карман.

– Достаточно. Поправляйтесь.

На улице я посмотрел на часы. Вся процедура заняла не больше получаса, включая дорогу. Семьдесят копеек – не бог весть что. Но это был первый вызов по объявлению. Первый пациент, пришедший не через знакомых, не по случаю, а потому что прочитал мое имя в газете. Это значило, что система работает.

Я зашагал обратно по Дегтярной к Суворовскому и считал. Семьдесят копеек за визит. Если в день будет хотя бы два вызова – это рубль сорок. За месяц – сорок два рубля. Больше, чем я получал у Извекова. А если три вызова в день, а если удастся провернуть что-то серьезное, вроде флегмоны Тихонова…

Не стоило загадывать. Один вызов – это один вызов, а не тридцать. Но почин был, и почин удачный. Стружка в глазу, чистая работа, довольный пациент. Слух пойдет по Дегтярной, потом по Мытнинской, потом дальше. Фабричные, мастеровые, мелкие торговцы – люди, которым настоящий доктор не по карману, а местные фельдшера уже не внушают доверия. Моя ниша.

Я поднялся к себе, поставил саквояж на место и сел к окну. Двор был тих. Где-то внизу Графиня гремела кастрюлями, готовя обед.

Семьдесят копеек лежали в кармане и приятно оттягивали подкладку.

И тут снова стук в дверь. Графиня.

– Вадим Александрович, – сказала она, стоя в дверях. – Тут приходила женщина, спрашивала лекаря. Я записала адрес, как вы просили. Кашляева фамилия. Тележная улица, дом четыре, квартира девять. Говорит, у ребенка жар и сыпь. Ждет как можно быстрее.

Я взял бумажку и кивнул.

– Спасибо, Аграфена Тихоновна. Как вернусь, отдам положенное.

Она ушла. Я посмотрел на записку. Тележная улица – это не очень близко. Жар и сыпь у ребенка. Скарлатина? Корь? Краснуха?

Два вызова за первый день, и день еще не кончился.

Хотя плохо, что люди болеют. Не в гости меня зовут, не чай пить с пирогами. Но тут я ничего не изменю, и философствовать бессмысленно.

Я снова накинул пальто и вышел в стылую осеннюю морось. Улица встретила меня густым запахом мокрой дороги и прелой листвы.

В квартире номер девять было не продохнуть – воздух стоял плотный, как кисель, и раскаленный от жарко натопленной печи. Екатерина Кашляева, молодая женщина, как я понял, белошвейка, с измученным лицом, суетливо провела меня в спальню. В колыбели, укутанный в толстое одеяло, надрывался от плача годовалый младенец. Лицо его было пунцовым, а по шее, животу и спинке расползлась густая красная сыпь.

– Скарлатина, господин лекарь? – запричитала мать, заламывая руки. – Соседка говорит, не жилец Васенька… Жар такой, что пеленки дымятся. Муж на работе, он конторщик на железной дороге, жду его, пусть придет и в больницу тогда…

Я откинул одеяла. Ребенок был мокрый насквозь. Никакой скарлатины и близко не было. Типичная красная потница (miliaria rubra), помноженная на варварский перегрев. Из-за пуховиков температура подскочила, а потовые железы просто закупорились.

– Никто не умирает, – ровным голосом сказал я, стягивая с малыша горячие пеленки. – Откройте форточку.

– Продует же до смерти! – ахнула женщина, загораживая окно.

– Открывайте, – я посмотрел на нее так, что она отступила на два шага. – Ребенок у вас задыхается от жары. Тащите таз с прохладной водой. Не ледяной, комнатной.

Я обтер пылающее тельце чистой влажной тряпицей, смывая едкий пот. Теперь температура у малыша начала падать естественным образом. Минуты через две он перестал орать, несколько раз глубоко, с облегчением вздохнул и уснул прямо голышом.

– Воздушные ванны дважды в день, обтирание и поить теплой водой постоянно, – как можно более сурово проинструктировал я онемевшую мамашу. – Спать под тонким одеялом, а если всегда так натоплено, как сейчас – под простыней. Завтра сыпь побледнеет. В аптеке купите обычную цинковую мазь и смажете раздражение. И запомните – лишний жар так же опасен, как и холод.

Она слушала, как завороженная. Быстрое избавление от мук без единой капли вонючих лекарств и кровопусканий казалось ей магией. На прощание она, всё ещё с легким недоверием косясь на спящего младенца, сунула мне в руку полтинник.

Пятьдесят копеек. Я вышел на улицу, подбросил тяжелую монету на ладони и, положив ее в карман, зашагал домой. Для первого дня рубль двадцать – отличный старт. Надо было мне раньше этим заняться. Да, моя деятельность не вполне законна, но у полиции проверить все объявления сил и времени не хватит.

И насколько же все-таки лучше приносить людям пользу, чем просиживать дни за столом, исполняя указания толстого придурка.

* * *

Глава 16

…Двенадцать рублей тридцать копеек.

Я разложил монеты на столе по номиналу – отдельно рубли, отдельно полтинники, отдельно мелочь – и пересчитал еще раз. Двенадцать рублей тридцать копеек за четыре дня. Очень неплохо. Если так пойдет и дальше, выйдет около девяноста рублей в месяц, а это уже вполне приличный заработок для человека без диплома и рекомендательных писем.

Хотя можно рассчитывать на большее. И не без оснований.

За эти четыре дня я обслужил семнадцать вызовов. Работа по большей части была мелкая, рутинная: порезы, ушибы, растяжения, два бронхита, фурункул на шее у портного, размягчившийся ноготь, вросший в палец у сапожника, – я удалил его прямо на верстаке, под истошные вопли пациента и сочувственные охи его подмастерьев. Одна женщина с Лиговки вызвала меня к ребенку с коликами – обычное вздутие. Два раза перевязывал ожоги – оба фабричные, оба от невнимательности у станка. Был еще старик со стреляющей болью в пояснице – классический люмбаго, я прогрел ему спину утюгом через мокрое полотенце и показал жене, как делать это самой. Была молодая прачка с жестоким дерматитом на руках – я выписал ей цинковую мазь и велел работать в перчатках, хотя прекрасно понимал, что перчатки она покупать не станет. Был подмастерье из скобяной лавки, которому приятели жестко выбили передний зуб в пьяной драке – рану я промыл и обработал, но зуб вставлять обратно, понятное дело, не стал.