Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Какие камеры? – сказал он. – Не надо никаких камер. Сначала я с ним поговорю, а потом будет ясно, что делать.

– Он отказывается подтвердить, что террорист выкрикивал политические лозунги, – нахмурился Зуров.

– Вот как, – произнес вошедший.

Голос его стал жёстче.

– Никаких камер, Зуров. Это я здесь решаю, кого задерживать, а кого – нет. Не охранное отделение. Мы с вами это уже обсуждали.

Зуров стиснул челюсти. Желваки обозначились под кожей. Несколько секунд он молчал, потом коротко кивнул.

– Как скажете.

– Именно так. – Вошедший повернулся ко мне. – Дмитриев, пойдёмте со мной.

Я встал. Ермилов посторонился, пропуская. Зуров остался у стола, глядя мне в спину. Я чувствовал его взгляд, как чувствуют сквозняк из незакрытого окна.

Мы шли по коридору. Незнакомец шёл неспешно, даже немного вразвалку. У одной из дверей, за несколькими коридорными поворотами он остановился, достал ключ и отпер замок. Кабинет был заметно просторнее зуровской каморки. Два окна, выходящие на улицу, а не во двор, то есть света побольше. Стол, обтянутый зелёным сукном. Книжный шкаф с рядами переплетённых томов. На стене – портрет государя, как положено, и литография здания Сената. Чернильный прибор из малахита. Пепельница, в которой лежала недокуренная папироса.

– Садитесь, – он указал на стул.

Я сел. Он прошёл за стол, опустился в кресло, потёр ладонью подбородок и посмотрел на меня.

– Моя фамилия Лыков. Надворный советник Лыков Пётр Андреевич, судебный следователь по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда. Дело бомбиста Дашкова о покушении на жизнь действительного статского советника Рахманова Николая Петровича и его семьи веду я. Не охранное отделение, не ротмистр Зуров, не кто-либо ещё. Я! Зуров просто мне помогает. Выполняет мои поручения. Вам это понятно?

– Понятно.

– Хорошо. – Он открыл ящик стола, достал папку, полистал. – Расскажите мне, что произошло между вами и Зуровым. Почему он хотел вас арестовать?

– Он потребовал, чтобы я написал в показаниях, будто террорист, когда бежал к карете, кричал «Смерть самодержавию». Этого не было. Террорист бежал молча. Я отказался это писать. Зуров сказал, что все остальные свидетели подтверждают крик, что я единственный, кто утверждает обратное, и что мой отказ подозрителен. Пригрозил обвинением в лжесвидетельстве. Затем объявил, что я задержан.

Лыков слушал, чуть наклонив голову. Когда я замолчал, он побарабанил пальцами по сукну.

– Эх, – устало сказал он. – С охранного отделения вечно бегут впереди паровоза. Не слишком вникая. Доказательств по делу Дашкова хватит и без этого крика – бомба, свидетели, задержание на месте, показания жандармов. Лишнего нам не надо. Зуров должен своей головой думать, что будет, если свидетель на суде заявит, что его принуждали к определённым показаниям, или его адвокаты собьют с толку. Об этом все газеты напишут!

Он усмехнулся.

– Если не у нас, то в Европе. Представляете? Дело само по себе крепкое, ясное, а один не в меру ретивый жандарм может всё испортить. – Он покачал головой. – Ладно. Расскажите мне с самого начала, как всё было. Не волнуйтесь и не торопитесь.

Я рассказал. Так же, как Зурову,

Что я шёл по Невскому, увидел молодого человека, который бежал к карете. В руке – жестяной цилиндр. Рядом с каретой стояла семья – мужчина в мундире, дама, ребёнок. Бросился наперерез, повалил на мостовую. Бомба (больше ничем тот предмет быть не мог) выпала из рук, откатилась, не взорвалась. Удерживал террориста до появления полиции. Террорист бежал молча. Не кричал. Ни слова, ни звука. Уже на земле, когда его держали, произнёс: «Вы будете прокляты в истории». Городовые подоспели, задержали. Я ушёл.

Лыков записывал, изредка переспрашивая, но не перебивая. Когда я закончил, он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.

– Откуда вы шли?

– С Литейного. С прежнего места службы.

– А чем занимались?

– Был секретарем частного врача.

– Секретарь, – он чуть приподнял бровь. – А почему «прежнего»? Вы больше не работаете?

– Нет. Ушёл. Точнее – поругались, и меня уволили.

– А у какого врача, позвольте полюбопытствовать? Я знаю нескольких с Литейного.

– У Извекова. Алексей Сергеевич Извеков.

Лыков засмеялся. Коротко, негромко, но как-то искренне.

– У Извекова! У этого толстого… – он подавил смешок и махнул рукой. – Ну и ну.

– Вы его знаете? – спросил я.

– Немного, – Лыков откинулся на спинку кресла. – Но больше знаю его дядю. Евгения Аркадьевича. Вот уж хитрец – такого, пожалуй, во всём Петербурге не сыщешь. У нас тут все про него знают. И про то, как он деньги берёт через племянника. Племянник – ширма, дядя – кукольник.

Ишь ты! Вот так просто об этом говорят в полиции. С ума сойти! Не боится! У Извекова-старшего ведь чин побольше! Или здесь сплошная клановая система и те, кто не работает в департаменте Евгения Аркадьевича, могут его не слишком опасаться?

– А чего же его не задержат? – как бы ненароком спросил я. – Статус больно высокий?

Лыков посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

– Вот видите, – сказал он. – Гражданские не очень понимают разницы между «знать» и «доказать». Поверьте мне, Дмитриев, это совсем не одно и то же. Мы знаем, что берёт. Все, наверное, знают! Но доказать – это документы, свидетели, которые готовы говорить в суде, бумажный след. А Извеков-старший – человек аккуратный. С виду мягкий, добрый, но лез наверх по головам. Люди для него – пыль под ногами. Записок не пишет, доказательств не оставляет, свидетелей нет. Деньги ему возят наличными, а наличные – это воздух. Были – и нету. Так что знать – знаем, а дальше этого дело не идёт. Пока – не идёт. А его высокий статус… он, конечно, щит, но непробиваемых щитов не бывает. Вот и держит своего племянника по побегушках.

Он помолчал, потом пододвинул мне лист.

– Прочтите и подпишите. Это ваши показания. Всё, что вы сказали, – ни больше ни меньше.

Я прочитал. Всё было записано точно – сухим канцелярским языком, но без искажений. Без крика «Смерть самодержавию». Без того, чего не было.

Я подписал.

– Вот и славно, – Лыков убрал лист в папку. – Вы свободны, Дмитриев. Если понадобитесь для суда – вас вызовут. Повесткой, по адресу. Не уезжайте из Петербурга без уведомления.

– Не уеду, – ответил я и чуть было не добавил, что ехать мне и некуда.

Лыков встал и протянул мне руку на прощанье.

– И вот что, – добавил он, когда я уже был у двери. – Поступок ваш – достойный. Рахманов, между нами, жив благодаря вам. И жена его. И мальчик. Не каждый бы бросился. И чего они на Рахманова взъелись, не понимаю. Обычный человек, каких много. Ни в каких мерзких поступках не замечен. С людьми обходился гораздо лучше, чем большинство в его чине, в политике участия не принимал. Много жертвовал на благотворительность, причем не афишируя это. Неужто собрались взрывать всех, кто служит в высоких чинах? Но это и предстоит выяснять. Хотя, если им нужны сволочи на государевой службе, так пусть господа террористы ко мне обратятся, я составлю список, хахаха!

А следователь, похоже, оригинал, подумал я. Или очень смелый. Или и то, и то. Так шутить…

– Я не думал тогда об этом. Просто увидел, что бежит, и все. Если б размышлял, то не успел схватить его за руку.

– Знаю, – кивнул Лыков. – Так обычно и бывает.

Я вышел в коридор, прошёл мимо скамей, мимо мужиков в армяках и баб в платках, мимо дремлющего чиновника с газетой на коленях и спустился по лестнице.

Вышел на улицу. Дождь кончился, но тротуар был мокрый, и в лужах отражалось серое небо. Мимо грохотала конка, извозчик на углу ругался с разносчиком из-за какой-то мелочи.

У самого входа, чуть в стороне от ступеней, стоял Зуров. Он курил папиросу, держа её двумя пальцами, и смотрел куда-то в сторону. Когда я появился, он повернул голову. Наши глаза встретились. Он смотрел на меня секунду, может, две, потом медленно отвернулся и затянулся папиросой.

Я спустился по ступеням и зашагал в сторону Суворовского.

Я пришел домой, когда уже начинало смеркаться. Двор тонул в сизых сумерках.

Первой меня увидела Варвара. Она стояла у крыльца и, заметив меня, всплеснула руками.

– Батюшки! – выдохнула она. – Живой!

Тут из подъезда, как по команде, начали появляться люди. Графиня, за ней – Николай, со своей бодрой улыбкой. Из окна второго этажа высунулся Смородин, красный, потный, и замер с раскрытым ртом. Федор подошёл ближе, рожа любопытная, дальше некуда.

Они смотрели на меня так, будто я вернулся с того света. Или, по крайней мере, из Петропавловской крепости.

Я вздохнул.

– Всё в порядке. Давеча на Невском на моих глазах террорист пытался кинуть бомбу в чиновника. Меня вызвали как свидетеля. Дал показания – и отпустили. Вот и всё. Как я и говорил.

– Бомбу! – выдохнул Николай. – На Невском!

– Да, – сказал я. – Бомбу. На Невском. Средь бела дня.

– Люди-то живы? – спросила Графиня.

– Живы. Никто не пострадал. Бомбиста задержали.

Николай покачал головой с видом человека, который давно предвидел катастрофу.

– Я говорил! Говорил ведь! Времена-то какие! Среди бела дня, на Невском! Что дальше будет – страшно подумать!

– Ну, слава Богу, что вас-то не зацепило, – сказала Варвара. – А то мы уж тут и не знали, что думать. Когда полиция уводит – добром это редко кончается.

Смородин крякнул из окна и закрыл створку. Федор, убедившись, что ничего интересного больше не предвидится, развернулся и отправился по своим делам.

Жильцы разошлись. Быстро, деловито, как расходятся люди, убедившиеся, что пожар потушен и горело не у них.

– Поужинать можно? – спросил я у Графини.

– Да, как же иначе! – ответила она.

Мы прошли в её кухню. Графиня поставила на плиту чугунок, достала хлеб, нарезала толстыми ломтями. Я сел за стол. Усталость навалилась разом – будто кто-то набросил мне на плечи мокрую шинель.

Я ел молча, а Графиня возилась у плиты, гремя заслонкой.

– Как ваши руки? – спросил я, доев.

Графиня обернулась. Вытянула перед собой ладони тыльной стороной вверх. Я присмотрелся. Кожа была ещё чуть красноватая, шершавая, но трещин – тех глубоких, кровоточащих – не было. Заживало.

– Почти прошло, – сказала она. – Я вам хотела сказать, да не говорила. Ждала, когда совсем заживёт. Ну раз вы сами спросили – спасибо вам, Вадим Александрович. Огромное спасибо. Я ведь десять лет, считай, мучилась. Десять лет! Думала – так и положено, руки-то рабочие, какие им быть. А вы сказали – мазь, перчатки. И вот, пожалуйста.

Она посмотрела на свои ладони с удивлением, будто они принадлежали кому-то другому.

– А сколько людей не знают, – вздохнула она. – Сколько баб сушат руки керосином – «для чистоты». Или спиртом протирают, когда трещины, – мол, чтоб зараза не залезла. А оно ещё хуже делается, как вы говорили. Мне соседка с Рождественской рассказывала – у неё до крови, и всё спиртом, спиртом. Я ей говорю – мазь купи, вазелин. А она – это барское, мол, баловство.

Графиня убрала руки, вытерла о передник и выпрямилась. Лицо её стало серьёзным.

– Вот что, Вадим Александрович. Я тоже для вас кое-что сделала. И немаленькое. Десятую квартиру привожу в порядок – за хозяйские деньги. Штукатуры работают – я плачу. Карболку купили – я дала рубль. И квартплату с вас буду брать как за двенадцатую. За маленькую. А квартира-то – две комнаты.

Я молчал. Про себя отметил: вот как повернула. Это она мне доброе дело сделала. Не я для неё спас квартиру, в которой жильцы болели и умирали, которую никто не снимал, и которая приносила дому одни убытки и дурную славу. Нет. Это она, Графиня, из чистого великодушия привела в порядок жильё для бедного секретаря. Ну, рыбина. Впрочем, она и в самом деле помогала – денег я бы сейчас на ремонт не нашёл. Так что ладно. Пусть будет по её.

– Спасибо, – сказал я. – Ценю.

Графиня кивнула, удовлетворённая. И тут же лицо её приобрело хитрое выражение хитрое.

– А вот скажите мне, Вадим Александрович, – протянула она, – зачем вам квартира такая большая? Одному-то? Небось барышню какую привести собираетесь? Так ведь? – Она подмигнула. – Это дело нужное, правильное. Молодой мужчина, видный. Пора бы.

– Нет, – мрачно сказал я. – Не барышню.

Графиня посмотрела на меня с недоверием.

Я помолчал. Объяснять, что мне нужна лаборатория, было нельзя. Но сказать что-то нужно.

– А может, и барышню, – сообщил я. – Надо только с работой сначала определиться. А то я сейчас без денег.

– Это верно, – Графиня кивнула. – Без денег семью заводить – неправильно. Сперва дело, потом жена. Но вы уж определяйтесь побыстрее, Вадим Александрович. Время идёт. Всех барышень разберут, вам только с мерзким характером останутся.

Я поблагодарил за ужин и поднялся на четвёртый этаж. Дверь десятой квартиры была прикрыта, но не заперта. Я заглянул внутрь.

Рабочие ушли. Стены одной комнаты были ободраны до кирпича и промыты карболкой. Они были влажные, с белёсыми разводами от раствора. Вторая комната ободрана наполовину. Кухня ждала своей очереди. На полу лежала рогожа, заваленная бумажным мусором и кусками штукатурки.

Работы оставалось ещё на два дня, не меньше, но дело двигалось. Я прикрыл дверь и пошёл к себе.

Разделся, лёг на кровать и как обычно, когда о чем-то думал, уставился в потолок.

Фельдшер.

Вот с чего можно начать. Раз на врача пока не получилось – остается фельдшер. Фельдшерская школа – два года, но,думаю, можно сдать испытание экстерном, и это не Военно-медицинская академия, это попроще, пониже, и Извеков-старший до этого уровня, может быть, не снизошел.

Фельдшер, конечно, не врач. Статью в журнале не опубликует. О новых методах лечения не заявит. Операции делать не будет – не его право. Но это хоть что-то. Это – официальное разрешение лечить. Пусть ограниченное, пусть под надзором, пусть на самом низу медицинской лестницы. Но – лечить. Помогать людям. Общаться с врачами. Обрастать связями. Показать, на что способен. А там посмотрим.

Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

Уснул почти мгновенно – провалился в темноту, как в колодец, День выжал меня досуха. Тело гудело, веки слиплись, и последнее, что я помнил – как щека коснулась подушки.

Разбудил меня голос.

Женский, тягучий, с придыханием, он поднимался снизу сквозь щели в рассохшемся полу, как болотный газ.

– Мы призываем тебя, о дух… Яви себя страждущим…

Полина.

Я сел на кровати и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Подо мной, этажом ниже, в квартире медиума Полины снова собрался кружок.

– Мы взываем к тебе, Александр Сергеевич! Александр Сергеевич Пушкин! Приди к нам!

Пушкин. Ну разумеется.

Его вызывали на спиритических сеансах, кажется, чаще всех прочих, вместе взятых. Я когда-то читал об этом – в девяностых годах прошлого века и в начале нынешнего спириты буквально не давали ему покоя. Пушкин, Лермонтов, Наполеон – троица, которую дёргали из загробного мира с упорством, достойным лучшего применения. Причём Пушкин, по свидетельствам участников, неизменно являлся и охотно диктовал стихи, которые почему-то всегда выходили значительно хуже прижизненных.

– Александр Сергеевич! Мы чувствуем твоё присутствие!

Голосов было несколько. Полина вела сеанс, но компанию ей составляли по меньшей мере три-четыре гостьи. И один мужской голос, баритон, произносивший что-то одобрительное.

– Дух! Стукни один раз – «да», два раза – «нет»!

Стук. Пауза. Общий восторженный вздох.

Чёрт бы их побрал.

Я поднялся, налил в кастрюлю воды, взял столовую ложку и вернулся к кровати.

В прошлый раз этот фокус сработал безотказно. Ложка, которой водишь по внутренней стороне кастрюли с водой, производит звук совершенно потусторонний – низкий, вибрирующий вой, от которого по спине бегут мурашки даже у того, кто сам водит ложкой. Что-то среднее между стоном и гулом церковного колокола. Физика проста: металл резонирует, вода усиливает колебания, и в результате из обычной посудины извлекается нечто, от чего впечатлительные натуры теряют самообладание. В прошлый раз Полинины гости выбежали на лестницу с визгом за десять секунд.

Я поставил кастрюлю на пол, опустил ложку в воду и медленно повёл ею по стенке.

Вой родился сразу – глухой, утробный, нарастающий. Он потёк вниз сквозь перекрытия, и я представил, как он вползает в Полинину квартиру, обвивает свечи на столе, касается затылков участников.

Устаивайте, пожалуйста, свои сходки пораньше, когда люди еще не спят.

Внизу стало тихо.

Я усилил нажим. Ложка пошла быстрее, и звук поднялся на полтона, превратившись в тоскливый, заунывный стон – будто огромное существо в подвале жаловалось на свою судьбу.

Тишина. Секунда, две, три…

– Александр Сергеевич! – раздался голос Полины, и в нём звенело торжество. – Это вы? Дайте знак!

Я убрал ложку и замер. Они не побежали. Какого черта не испугались⁈

– Это он! – восторженно произнесла кто-то из женщин. – Он пришёл!

– Александр Сергеевич! Подайте нам знак!

Они явно подготовились. Полина, очевидно, извлекла урок из предыдущего фиаско и заранее объяснила своим клиентам, что кошмарные потусторонние звуки – не повод для паники, а подтверждение контакта. Мое оружие перевернули против меня.

Я посмотрел на кастрюлю и на ложку. Затем начал стучать.

Точка-точка тире-точка-точка точка-точка тире точка точка-тире-тире точка-точка-точка-тире тире-тире-тире точка-тире-тире-точка точка-точка-тире.

Морзянку я изучил в армии. Навсегда, как и латынь. Есть вещи, которые вколачиваются в подкорку и остаются там навсегда.

«Идите в ж…пу».

Ложка била по кастрюле, выбивая точки и тире. Внизу молчали, слушая.

Когда я закончил, наступила пауза. Потом мужской баритон – радостный, взволнованный – произнёс:

– Он общается с нами азбукой Морзе! Я немного изучал её в молодости!

– Что же он говорит? – взволнованно спросила Полина. – Что говорит нам великий Александр Сергеевич?

Пауза. Баритон откашлялся.

– Эээ… простите за дословность… Классик говорит… говорит, чтоб мы шли в ж…пу.

Тишина. Я замер с ложкой в руке. Баритон добавил с убеждённостью истинного знатока:

– Так что это точно он! Александр Сергеевич умел так выражаться! Мало кто знает, но у него и стихи есть – при дамах читать их совершенно невозможно!

– Ах, бросьте, – ответил с ленивой интонацией женский голос. – Мы все с ними хорошо знакомы. Очень интересно!

Внизу захихикали.

– Александр Сергеевич! – сказала Полина. – Мы не обижаемся! Мы понимаем, что вас тревожат часто! Но скажите нам…

Я лег на кровать. Натянул одеяло до подбородка.

Сегодня мне их не победить. Придется спать так.

Снизу доносилась чья-то речь. Полина задавала вопросы духу Пушкина. Баритон комментировал. Дамы ахали.

Я взял подушку и накрыл ею голову.

* * *

* * *

В Петербурге начала XX века расследование дел о политическом терроре было зоной, где закон часто уступал место «государственной необходимости». После серии громких убийств Охранное отделение и Особый корпус жандармов находились под колоссальным давлением сверху. От них требовали немедленных результатов. Чтобы распутать конспиративные сети революционеров, следователи применяли жесткий прессинг, превращая обычных свидетелей в послушные инструменты следствия.

Главные рычаги давления на свидетелей:

Угроза переквалификации статуса. Дела о терроризме передавались в военно-окружные суды, так как столица регулярно находилась на положении «усиленной охраны». Это означало суд по законам военного времени. Жандарм мог прямо заявить свидетелю: «Либо вы сейчас вспоминаете нужные нам детали и идете как свидетель, либо мы записываем вас в пособники – а это виселица или бессрочная каторга».«Административный порядок». Это был главный козырь политической полиции. Чрезвычайные законы 1881 года позволяли высылать неблагонадежных лиц в отдаленные губернии (в Вологду, Архангельск, Сибирь) на срок до 5 лет без всякого суда, просто решением Особого совещания. Свидетелю мягко намекали, что его «забывчивость» может стоить ему карьеры и нескольких лет ссылки.Изоляция и психологический слом («Внутрикамерная разработка»). Несговорчивых свидетелей могли неделями держать в одиночных камерах Дома предварительного заключения (знаменитая «Шпалерка») или Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Полная информационная блокада дополнялась «синдромом предательства» – следователи убеждали изолированного свидетеля, что главные террористы уже во всем признались.«Зубатовщина» и игра на контрастах. Опытные жандармские офицеры практиковали изматывающие многочасовые допросы. Они могли играть в «интеллектуальную дуэль», часами рассуждая о судьбах России, а затем резко переходить к крику и угрозам арестовать свидетеля за пособничество.

Подобные методы применялись и на более бытовом уровне. Когда в июле 1904 года эсер Егор Сазонов бросил бомбу в карету министра Плеве, Петербургское охранное отделение, поднято, чтобы быстро восстановить маршрут террористов и найти их связи, массово допрашивало лодочников (которые везли сообщника террориста), извозчиков и горничных из меблированных комнат. Обычных обывателей запугивали тюрьмой, заставляя «опознавать» нужных людей по фотографиям. Полицейские чины, спасая свои должности, откровенно подсказывали напуганным свидетелям, на кого нужно указать, чтобы быстрее закрыть пробелы в деле.

Но!

В Российской империи уже существовал институт присяжных поверенных (адвокатов). В Петербурге начала века сформировалась блестящая плеяда политических защитников (Н. Карабчевский, О. Грузенберг, А. Зарудный и др.). Их тактика часто строилась именно на том, чтобы вскрыть методы жандармского дознания.

Охранное отделение умело запугивать, но плохо умело готовить свидетелей к суду. Жандармы заучивали с человеком ответы на вопросы обвинения, но свидетель оказывался совершенно беззащитен перед непредсказуемыми вопросами защиты.

На суде адвокат начинал методично допрашивать свидетеля, находя логические нестыковки. Доведенный до нервного срыва или замученный совестью свидетель не выдерживал и заявлял: «Я этого не говорил, следователь сам это написал, а мне пригрозил ссылкой, если я не подпишу».

После убийства Плеве летом 1904 года и назначения на его пост П. Святополк-Мирского началась короткая «весна». Цензура ослабла. В легальной прессе (например, в юридической газете «Право») стали появляться статьи с критикой дознания и намеками на методы полиции. А уже после Манифеста 17 октября 1905 года газеты начали печатать стенограммы судов с откровениями свидетелей открыто.

Что происходило дальше?

Реакция суда:

Судьи обычно приходили в ярость.

Снятие показаний:

Если свидетель публично признавался в оговоре под давлением, суд формально был обязан исключить эти показания из числа доказательств.

Скандал в прессе:

Если процесс был открытым (или если стенограмма утекала в печать), газеты смаковали эти моменты. Описание того, как знаменитый адвокат «раздел» жандармского свидетеля, читалось в Петербурге как лучший детектив.

И чуть ли не самое на тот момент главное!

Иностранная пресса писала об этом тоже много и охотно, и для Российской империи это была колоссальная репутационная проблема, которая имела вполне конкретные политические и финансовые последствия.

На рубеже веков и особенно к 1904 году образ России в глазах западного обывателя во многом формировался именно через призму полицейского произвола, ссылок и политических судов.

Имидж ' деспотии, где полиция фабрикует дела' бил по самому больному месту империи – по ее кошельку и международным союзам. К 1904 году это стало вопросом выживания.

1.Иностранные займы и Русско-японская война. В 1904 году началась война с Японией, требовавшая гигантских денег. Россия традиционно кредитовалась во Франции (своей главной союзнице) и пыталась получить займы в США и Великобритании. Когда европейские газеты пестрели заголовками о том, что царские жандармы выбивают показания из невиновных, европейским банкирам становилось всё труднее убеждать своих граждан покупать российские государственные облигации. Во Франции левые политики (например, Жан Жорес) использовали полицейские скандалы в России, чтобы требовать разрыва франко-русского союза.

2.Отношения с США. Американское общественное мнение было настроено резко антироссийски во многом из-за системы дознания и отсутствия правового государства. Это привело к тому, что во время Русско-японской войны симпатии (и финансы) Америки оказались на стороне Японии.

3.Отказы в экстрадиции. Российская полиция регулярно требовала от европейских стран выдать беглых революционеров как обычных уголовников (убийц, грабителей банков). Но европейские суды (в Швейцарии, Франции, Британии), начитавшись прессы о методах Охранки и показаниях под давлением, почти всегда отказывали. Они заявляли: «В России нет независимого суда, показания выбиты жандармами, мы не выдадим этих людей на верную смерть». Для царского правительства это было крайне унизительно.

Так что вот так!

И еще кое-что очень важное по сюжету.

С юридической точки зрения в Российской империи существовало тяжкое преступление – дача ложных показаний (по Уложению о наказаниях). В случае установления факта, что свидетель когда-то лгал (либо на стадии следствия, либо в суде), прокурор мог тут же потребовать составить протокол о лжесвидетельстве. Человека могли увести из зала суда уже под конвоем. Ему грозило тюремное заключение, исправительные арестантские отделения или ссылка.

Глава 5

* * *

…Квартира находилась на Петербургской стороне, в переулке между Большой Зелениной и Карповкой. Один из тех домов, где парадная лестница выглядит совсем не парадной, а дворник не задаёт вопросов, потому что ему доплачивают за молчание. Второй этаж, дверь обита рваной клеёнкой. Замок – новый. Единственная новая вещь во всей квартире.

Человек в тёмном пальто вошёл первым. Запер дверь на оба оборота, постоял, прислушиваясь. Тихо. Только за стеной кто-то кашлял – долго, надсадно, с присвистом.

Он прошёл в комнату. Та была маленькая, с одним окном во двор, занавешенным серой тряпкой. Стол, два стула, железная кровать без матраса. На столе стояла керосиновая лампа. Он зажёг её, прикрутил фитиль – огонёк съёжился до тусклого жёлтого пятна, которое едва доставало до стен. Сел за стол.

Ему было около сорока пяти. Лицо сухое, невыразительное, из тех, которые забываются сразу, как отвернёшься. Коротко стриженные волосы с ранней сединой на висках. Усы аккуратные, подстриженные по нижнему краю губы. Глаза светлые, неопределённого цвета – серые или голубоватые. Одет был в штатское, без единого знака, который мог бы выдать принадлежность к ведомству.

Он расстегнул пальто, достал из внутреннего кармана кожаный бумажник, вынул из него удостоверение и раскрыл. Бумага с тиснёным гербом. «Департамент полиции Министерства внутренних дел». Ниже – чин, фамилия, должность. Фотографическая карточка в овальной рамке. Печать.

Он посмотрел на удостоверение, как смотрят на предмет, который носят каждый день и давно перестали замечать, но иногда достают, чтобы убедиться, что он ещё существует. Убрал обратно.

Потом достал револьвер. Откинул барабан – все семь гнёзд заряжены. Крутанул, щёлкнул обратно. Оружие вычищено, смазано, пахло оружейным маслом. Он заправил его в наплечную кобуру под пальто и застегнул ремешок.

Где-то в глубине дома хрипло пробили часы. Восемь ударов. Последний растаял в тишине.

Прошла минута. Две. На лестнице послышались шаги – тяжёлые, неторопливые, уверенные. Условный стук – два коротких, пауза, два длинных.

Человек за столом встал, отпер дверь и отступил в сторону.

Вошедший оказался невысоким, но плотным, увесистым. Лет тридцати пяти или около того. Лицо полное, мясистое, с тяжёлым подбородком и крупным носом. Маленькие тёмные глаза, глубоко посаженные, внимательные. Короткие чёрные волосы, зачёсанные набок. Усы. Губы толстые, плотно сжатые. Одет в добротное пальто, явно не дешёвое, шарф намотан вокруг шеи.

Он вошёл, огляделся, снял шарф, бросил на кровать.

– Добрый вечер, – сказал он. Голос был низкий, спокойный.

– Добрый. Присаживайтесь, – ответил полицейский.

Азеф (так звали вошедшего) сел. Стул скрипнул под его весом. Лампа качнулась, тени поплыли по стенам.

Полицейский достал из кармана сложенный лист бумаги и карандаш. Разгладил бумагу ладонью, положил карандаш рядом.

– Слежки за вами не было?

– Нет. – Азеф чуть шевельнул тяжёлой рукой, лежавшей на столе. – Я умею смотреть по сторонам.

– Сколько человек присутствовало на заседании?

– Пятнадцать. Трое приехали из Москвы. Один – из Одессы. Двое новых, совсем свежие. Без опыта.

– Кто их привёл?

– Я.

Карандаш тихо заскрипел по бумаге.

– Кто сейчас на деле ведёт обсуждение акций?

Азеф откинулся на спинку стула. Стул снова скрипнул.

– Формально – коллегия. Предлагают, спорят, критикуют друг друга… Фактически решения проходят через меня. Они этого не произносят вслух. Но ждут, пока я скажу формулировку, и потом голосуют за неё.

– Есть несогласные?

– Есть. Левитин требует ударить немедленно. Каждое заседание начинает одно и то же: нельзя медлить, момент уходит, народ ждёт. Ломов осторожничает. Считает, что нужно готовиться основательно.

– Кто контролирует средства?

– Касса Боевой организации. Деньги распределяю я.

Карандаш остановился. Человек за столом поднял глаза.

– Кто следующая цель?

Азеф ответил после небольшой паузы.

– Великий князь Сергей Александрович.

Имя прозвучало тихо. Лампа потрескивала. За стеной снова закашлялись.

– Подтверждено?

– Обсуждалось дважды. Решение фактически принято. Осталась техническая сторона.

– Способ?

– Бомба броском с близкой дистанции. Как обычно. Решили, что так надёжней, чем стрелять. Стрелок может промахнуться, руки дрожат, лошади дёргаются. Бомба – вернее. Хотя и тут может случиться всякое.

– Исполнитель?

– Каляев. В резерве – Дора Бриллиант. Если Каляев не сможет – она.

– Где?

– В Москве. У Никольских ворот. По дороге из Кремля к генерал-губернаторскому дому. Маршрут постоянный, охрана слабая. Карета едет открыто, без сопровождения. Уже неоднократно смотрели.

Карандаш двигался по бумаге ровно, без остановок. Почерк был мелкий, убористый.

– Бомбы готовы?

– Да. Компоненты привозят частями – по отдельности, разными людьми, разными маршрутами. Лаборатория на Васильевском. Линия девятая, дом двадцать семь, квартира шесть. Окно во двор. Соседи – рабочий люд, никто ни о чём не спрашивает.

– Кто непосредственно участвует?

– Каляев. Бриллиант. Слетов знает о плане, но держит дистанцию – не хочет оставлять следов, если провалится или схватят. Двое технических, те, кто собирают снаряд. Фамилии и адреса передам отдельно, при следующей встрече.

– Есть кто-то, кто сомневается?

Азеф чуть наклонил голову, как будто прислушиваясь к чему-то.

– Горский. Он считает, объект слишком крупный. Что последствия будут непредсказуемые. Что это подставит партию под удар, какого ещё не было.