Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Он замолчал и повернулся обратно к ящику, будто собирался вернуться к работе. Разговор окончен, мол. Я не двинулся с места.

– Илья Семенович. А что у вас произошло с Извековым? Почему вы на него так разозлились?

Клюев долго молчал. Я видел, как он сжимает и разжимает пальцы.

– Я его с детства знаю, – сказал он наконец. – Алексея Сергеевича. Мы на одной улице росли. Странно это звучит, да? Но отцы наши дружили. Бывает так, что людей разного звания что-то связывает. Мой отец Извекову-старшему когда-то помог, в трудную минуту, деньгами. Тот не забыл. Ходили друг к другу в гости, по праздникам, по именинам. Мы с Алексеем, конечно, не то чтобы друзья, но… знакомые с младых ногтей, как говорится.

Он снова замолчал. Потом повернулся ко мне.

– Родители у него были совсем другие люди. Совсем. Сергей Николаевич, отец его, – тихий, порядочный человек. Бывший земский врач, между прочим. Не из тех, кто за золотыми монетами гонится. Мать – добрейшая женщина. Как у них вот это выросло… – Клюев покачал головой. – Оба давно на том свете. Хорошо, что не видят, чем сынок занимается.

Он сел на перевернутый ящик и сцепил руки на коленях.

– У меня сын есть. Митька. Восемнадцать лет. Вы, кстати, могли его видеть, если заходили в контору – он там сейчас сидит, за книгами. Светловолосый такой, долговязый.

Я кивнул.

– Митька с детства хотел быть врачом. Не торговцем, как отец. Врачом. Я не противился – чего ж плохого? Дело почетное, нужное. Одна беда: в гимназии он учился так себе. Не глупый, нет, но характер шебутной. Не сиделось ему на месте, все куда-то бежал, что-то выдумывал. Учителя жаловались. Кое-как доучился, аттестат получил, но отметки – сами понимаете. Я думал: на общих основаниях он в Академию не поступит. Конкурс там – сами знаете какой. Вот и поговорил с Алексеем Сергеевичем.

Клюев потер лоб ладонью.

– Извеков сказал: дело решаемое. Полторы тысячи рублей. Вот так. Для него, может, это и пустяк. А для меня… Я ж не миллионщик. Торгую мануфактурой, наценку делаю мизерную, иначе покупатель к конкуренту уйдет. Но я собрал. Занял у шурина, часть из оборотных средств вытащил. Принес Извекову. Тот взял деньги и сказал: пусть Митька идет сдавать экзамены. Все преподаватели, которые будут принимать, уже знают, кто он. Пусть хоть что-нибудь скажет, и поставят высокие отметки.

Голос Клюева стал глуше.

– Митька пошел. На первый экзамен. И его завалили. На ровном месте. Он ответил хорошо – не врал он насчет этого, я знаю, когда он врет, а когда правду говорит, по нему все видно. Но преподаватель – то ли не в духе был, то ли не того ему сказали, то ли вообще не знал ни о каких договоренностях – взял и завалил. Придрался к чему-то, поставил неудовлетворительно. Вот и всё. Конец истории.

Он развел руками.

– Я к Извекову. Рассказал все, как было. А тот – руками развел. Ну, говорит, бывает. Что поделаешь. Не повезло. Может, в следующем году попробуем. Я говорю: какой следующий год? Деньги верни! Извеков сказал: верну. Потом. Когда-нибудь. Я ждал. Честно ждал, месяц, другой. Потом стал требовать. Извеков все – потом, потом. Хотя денег у него уйма. Пациенты – это так, приработок. Главное его дело, как вы знаете, – он через себя взятки дяде-генералу передает. Через его руки тысячи проходят, десятки тысяч. А мои полторы – семечки. Но не отдает. Принципиально.

Клюев встал с ящика, прошелся вдоль стены. Остановился, глядя в маленькое пыльное окошко, за которым был виден кусок серого неба.

– Я, когда деньги давал, одну вещь сделал. Потребовал, чтобы Извеков написал мне расписку. Что обязуется за полторы тысячи рублей устроить моего сына в Военно-медицинскую академию. Я его знал и решил подстраховаться. Извеков тогда только посмеялся. Что, говорит, ты всерьез думаешь, что этой бумажкой можешь что-то сделать? Но написал. То ли куражился, то ли ему и впрямь было все равно. Понять его трудно.

Клюев опять помолчал.

– А потом вот что случилось. После очередного моего разговора с ним, когда я опять требовал деньги, я возвращался вечером домой. Уже темнело. И на меня напали. В переулке, у Невского. Двое. Повалили, ударили по ребрам. Но странное дело: часы не взяли. Кошелек не тронули. Зато в карман полезли – во внутренний, пиджачный – и достали расписку. Извековскую расписку. И ушли. Часы серебряные оставили, десять рублей в не тронули, а бумажку забрали.

Он повернулся ко мне. Лицо его стало землистого цвета.

– Я на следующий день пошел к Извекову. Знал уже, конечно, чьих рук дело, но хотел… не знаю, чего хотел. Может, думал, что ему хоть стыдно будет. Пришел, а он сидит в своем кабинете, за своим огромным столом. Довольный. И этот его подручный рядом стоит. Бандюган с перебитым носом. С ним Извеков очень храбрый. Так вот. Извеков открыл ящик стола, достал мою расписку – мою, которую у меня из кармана вытащили хулиганы, – и показал мне. Вот так.

Клюев изобразил, как держат листок двумя пальцами.

– Помахал перед носом и засмеялся. Наслаждался. Показывал, что он все может, а я – никто. Потом сказал: больше сюда не приходи. Жизнь тебя наказала, Илья, за то, что хотел обманом сына устроить. А бумажку эту я, говорит, на память себе оставлю. И положил обратно в стол.

Клюев замолчал надолго. Я не торопил его.

– Со мной тогда помрачение рассудка случилось, – сказал он тихо. – Не помню, что было. Не помню, кричал ли, бросался ли. Помню только, что очнулся на улице. Лежу на мостовой, люди мимо ходят. Похоже, тот бандит меня и тогда вышвырнул.

Он снова сел на ящик и опустил голову.

– А через пару недель, я, как вы помните, сорвался. Прибежал в приемную, орал. Вы при этом были, наверное. И опять вышвырнули. Тем и кончилось.

– Илья Семенович, – сказал я. – Вы заявление писали? В полицию, судье?

Клюев грустно усмехнулся.

– Заявление. Куда? О чем? Расписки нет – она у него в столе лежит. Свидетелей при передаче денег не было. Те, кто меня ограбил, – попробуй найди их. А главное: кто он и кто я? Он – племянник вице-директора Департамента полиции. Полиции, понимаете? Я пойду в полицию жаловаться на племянника их начальника? Меня же первого и посадят. За клевету, за оскорбление, еще за что-нибудь. Нет. Нет, молодой человек. Я свои полторы тысячи похоронил. Считаю, что их никогда не было.

Он устало посмотрел на меня.

– Мне работать надо. Извините, что наговорил вам тут. Вы молодой, горячий, но мой совет – держитесь от него подальше. Ничего вы не добьетесь, только хуже себе сделаете. Идите. И Митьку моего не жалейте. Он ничего, он крепкий. Торговлю выучит. Не врач, так торговец. Тоже дело.

Он встал, мы попрощались и я вышел из склада.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и пошел в сторону Невского. В голове крутилась история Клюева, и с каждым шагом меня все сильнее разбирала злость. Полторы тысячи рублей. Для Извекова – пустяк, забава. Для Клюева – чуть ли не год работы, заемные деньги, отнятая мечта сына. И ведь обмануть-то не чужого обманул, а человека, которого знал с детства. Чьи родители дружили с его родителями. Взять деньги, ничего не сделать, а потом еще и расписку выкрасть, чтобы наверняка. Чтобы и следа не осталось. Чтобы посмеяться.

Впрочем, чему тут удивляться. Извеков, наверное, за всю жизнь ни разу не сделал ничего, что не принесло бы ему прямой выгоды. Клюев прав: ни полиция, ни суд тут не помогут. Расписка у Извекова, доказательств нет, а тягаться с племянником вице-директора Департамента – верная гибель.

Я свернул с Невского на Суворовский. Дождь усилился. Мимо прогрохотала конка, я быстро отскочил в сторону, чтоб не обрызгала водой.

Ничего тут не сделаешь. Ничего не докажешь. Хотя постой…

* * *

Глава 12

Расписка.

Клюев сказал, что Извеков показывал ему украденную бумагу. Не уничтожил, не сжег, а именно показал. С издевкой, со смехом, наслаждаясь его беспомощностью. Это необычно, но вполне в духе Извекова.

Для него расписка Клюева – не улика против себя, а трофей. Как голова оленя на стене у охотника. Вещь, которую приятно иногда достать и повертеть в руках, вспоминая, как ловко все провернул. А полиции он не боится. Полиция для Извекова – это дядя, которому он носит деньги.

Значит, расписка может лежать у него до сих пор. В кабинете, в сейфе, в ящике стола. Где-нибудь среди бумаг. И ведь правда – кому придет в голову лезть в кабинет частного врача, племянника вице-директора Департамента?

Мне. Мне придет.

Ключи от квартиры-лечебницы лежали у меня до сих пор. Связка на медном кольце, о которой никто не вспомнил, когда Извеков увольнял меня. В тот день ему было не до мелочей, он орал, брызгал слюной, и думал о чем угодно, только не о ключах в кармане секретаря.

На кольце было их несколько. Один – от парадного. Остальные… Кажется, от черного хода и от кабинета. У Кострова был свой комплект, чтобы принимать пациентов в отсутствие хозяина. У меня, возможно, тоже. Ситуаций, когда потребуется зайти в кабинет начальника, может возникнуть много.

Извеков не боялся маленького несчастного секретаря. Мещанина без связей, без денег, без будущего. Что я ему сделаю? Пожалуюсь в полицию, которая принадлежит его дяде? Хотя теперь он и понял, что секретарь не такой уж маленький и безобидный… Но может еще не вспомнил про то, что он ушел с ключами.

Если расписка на месте, расклад меняется. Клюев может все-таки написать заявление о мошенничестве. Полторы тысячи рублей, сумма серьезная, это не мелкая кража. При обыске найдут расписку, написанную рукой Извекова. Документ, в котором он подтверждает получение денег за содействие при поступлении. Это уже не слово против слова, это вещественное доказательство. Конечно, дядя может попытаться прикрыть дело. Надавить на следователя, замять, потерять бумаги. Но шансы есть. И высокие головы летели в эти времена в Петербурге, я знаю. А Извеков уже всем просто надоел. Его знают все, но мало кто о нем хорошо отзывается. Может, Лыков, тот самый судебный следователь, к которому меня водили на допрос, что-то подскажет. Он открытым текстом говорил про Извекова – и про одного, и про второго. Не факт, конечно, но все-таки.

То есть шансы есть. Пусть небольшие, но… А без расписки их нет вовсе. Клюев не станет подавать заявление на голом слове, это я видел по его лицу. Он запуганный человек, которого однажды уже избили и обокрали. Ему нужна гарантия, что дело не развалится в первый же день.

Значит, надо проверить. Сегодня ночью, пока Извеков все-таки не поменял замки.

Я дошел до магазина электрических принадлежностей Алексеева у Аничкова моста. В витрине среди настольных ламп и звонковых аппаратов стоял ряд карманных электрических фонарей. Я выбрал самый дешевый – жестяной цилиндр длиной в ладонь, выкрашенный черной краской, с маленькой лампочкой накаливания за стеклянным глазком и пружинной кнопкой на боку. Батарея сухого элемента помещалась внутри корпуса. Продавец щелкнул кнопкой, и из фонаря ударил желтоватый, слабый, но вполне достаточный луч.

– Два рубля сорок копеек, – сказал продавец. – Запасная батарея – шестьдесят копеек.

Я расплатился, сунул фонарь в карман пальто и вышел на улицу. Он приятно оттягивал карман – маленький, увесистый предмет в мире, где надежности так не хватает.

Дома я поднялся к себе, запер дверь и достал связку ключей. Вот они, все целы. Теперь осталось ждать ночи. А затем я превращусь в домушника. Перейду на темную сторону, стану кем-то вроде представителя преступного мира. Очень не хочется, но других вариантов нет.

…Я добрался до Литейного к половине первого ночи.

Извекову принадлежало в доме две квартиры. Левая – жилая. Правая – лечебница. Между ними была дверь прямо в кабинете доктора, и он мог переходить из одной половины в другую, не выходя на лестницу. Удобно, однако! Домашний уют в пятнадцати шагах от операционной.

Фонарь во дворе не горел. Я постоял минуту. Окна всех извековских квартир были темны. Спит, подумал я.

Первый ключ, длинный, с бородкой в форме креста, от черного хода. Я вставил его в замочную скважину и повернул. Замок щелкнул очень негромко, но в ночной тишине звук показался оглушительным. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Дворника бы не разбудить.

Пол под ногами скрипнул, и я замер, слушая темноту. Тихо. Ни голосов, ни шагов, ни храпа. Но мысль, которая не давала мне покоя всю дорогу сюда, снова зашевелилась. После операций Извеков мог иногда оставлять больных на ночь, и с ними сидела санитарка. Если кто-то по закону подлости действительно остался – я влипну.

Но отступать уже поздно, буду рисковать. Я тихонько поднялся по лестнице… На лестнице кромешная темнота, но силуэт двери все-таки виден. Я достал связку ключей. Вот этот от квартиры. Чувствую его на ощупь.

Подошел! Замок тот же, ура. Не обеспокоился Алексей Сергеевич, потерял таки бдительность. Ну да немудрено. Весь в трудах, аки божья пчелка. Мошеннические эликсиры сами себя не сделают, и взятки дяде-генералу надо вовремя отвозить. О мелочах думать некогда.

Оказавшись внутри, я несколько минут постоял-послушал. Вроде тихо. Хотя и больной, и сиделка могут спать.

Достал фонарик. Без него тут не обойтись. Нажал кнопку, и тонкий желтоватый луч прорезал коридор. Я пошел вперед. Вот он, кабинет уважаемого доктора. Из лечебной части квартиры – ни звука. Похоже, действительно там никого.

А теперь самое интересное. Есть ли у меня ключ от двери? Если нет – все без толку, зря только пришел.

Неопознанных у меня оставалось два. Один, маленький, с простой бородкой, а второй, покрупнее, латунный. Я вставил его в замок кабинета и повернул.

Не подошел.

Я попробовал маленький. Он вошел в скважину с легким сопротивлением, я уже приготовился к неудаче, но замок провернулся – мягко, почти без звука. Хорошие замки Извеков ставил. Дорогие.

Я вошел и закрыл за собой дверь. Включил фонарь.

Кабинет за время моего отсутствия не изменился. Тот же массивный стол красного дерева, за которым Извеков принимал состоятельных пациентов. Те же анатомические таблицы на стенах – нервная система, внутренние органы. Те же пальмы в кадках по углам, хирургические инструменты за стеклянной дверцей. Весь этот антураж, рассчитанный на впечатлительных купчих и нервных чиновников.

Дверь, которая в жилую половину, закрыта. Я подошел к ней и приложил ухо. Тихо. Между мной и спящим жильем Извековым – дюйм дубового дерева.

Я отвернулся к столу.

Стол огромный, с тумбами по бокам, по три ящика в каждой. Сверху лежали бумаги: рецептурные бланки, какие-то счета, каталог хирургических инструментов фирмы «Виндлер». Я начал с правой тумбы. Верхний ящик – канцелярские принадлежности, перья, чернильницы, сургуч. Средний – пачка рецептурных бланков, пузырек с каплями, коробка с визитными карточками. Нижний – бутылка коньяку, открытая, и два стакана. Закуски не было, Извеков пил без нее. Стакан коньяка на почти два центнера – все равно что из пипетки на язык капнуть.

И тут за дверью в жилую половину раздались шаги.

Тяжелые, грузные, с характерным поскрипыванием паркета под немалым весом. Извековские. Я мгновенно погасил фонарь и замер, даже дышать перестал. Шаги приближались. Остановились недалеко от двери. Мне показалось, что я слышу даже дыхание Извекова.

Секунда. Две. Пять.

Я сидел в его кресле, в его кабинете, в темноте, и слушал, как он сопит за дверью. Если он войдет и увидит меня – мне конец. Незаконное проникновение, ночью, с фонарем. Это уже не «бывший секретарь забыл вернуть ключи». Это тюрьма.

Дверная ручка не шевельнулась. Шаги двинулись обратно – тяжело, устало. Удалились. Стихли.

Я выждал еще минуту, потом включил фонарь, прикрывая луч ладонью, и снова посмотрел на стол. Верхний ящик левой тумбы. Я вытащил его целиком и поставил на стол. Тетрадь, записная книжка, пачка писем. Под письмами – плотный конверт без надписи. Я открыл его и вытащил содержимое.

Три листа. Первый – какой-то счет. Второй – письмо аптекаря о получении оплаты за партию медикаментов. А третий…

Я поднес фонарь ближе.

«Расписка. Получил от господина Клюева Ильи Семеновича сего числа одну тысячу пятьсот (1500) рублей в счет предстоящих издержек и хлопот для обеспечения содействия поступлению его сына Дмитрия в Императорскую Военно-Медицинскую Академию в этом году. Обязуюсь принять надлежащие меры к благоприятному исходу означенного дела. С.-Петербург, 12 марта 1904 года».

Подпись была извековская, размашистая, с характерной завитушкой на заглавной букве.

Слов «обязуюсь дать взятку», разумеется, в расписке не было. «Содействие поступлению», «надлежащие меры к благоприятному исходу» – формулировки обтекаемые, как мокрый обмылок. Адвокаты Извекова – а он наймет лучших, дядя позаботится – вцепятся именно в это. Будут доказывать, что речь шла о репетиторстве. О подготовке к экзаменам. О консультациях. Полторы тысячи рублей за репетиторство? Дороговато, но формально не преступление.

И все-таки это было кое-что. Документ, подписанный рукой Извекова. Конкретная сумма. Конкретное имя и обязательство. Посмотрим, что делать!

Я положил расписку обратно в конверт, конверт – в ящик, и задвинул его на место. Все должно остаться как было. Извеков не должен знать, что кто-то рылся в его бумагах.

Я еще раз проверил, все ли лежит на месте, погасил фонарь и вышел из кабинета. Запер дверь и ушел.

На улице было холодно, ветер с Невы тянул сыростью. Я поднял воротник и быстро пошел по Литейному к Невскому. Часы на Думской башне пробили два.

На Невском было пусто – только извозчичьи пролетки дремали у обочин. Я свернул на Суворовский, и тут из-за фонарного столба вышли двое в шинелях.

– Стой! Документ!

Городовые. Который постарше держал руку на кобуре. Второй, молодой, разглядывал меня с выражением человека, которому не дали поспать.

Я протянул паспортную книжку. Старший раскрыл ее, посветил фонарем.

– Дмитриев… Чего шляетесь ночью?

– Не спится. Решил прогуляться.

– Гуляет он, – полицейский покачал головой и вернул документ. – А потом на таких, как вы, нападают грабители, и бежите в полицию жаловаться. А всего-то и надо – спать ночью дома, чтоб такого не случилось.

– Учту, – сказал я. – Спасибо за совет.

– Идите, – он махнул рукой. – И больше не шатайтесь по ночам, нам лишних происшествий не надо.

Я дошел до дома, поднялся на четвертый этаж, запер за собой дверь. Сел на кровать и стянул ботинки. Первый раунд я выиграл, хотя Извеков об этом еще не знает.

Я лег, натянул одеяло, закрыл глаза и уснул почти мгновенно. У воров-домушников, где-то я слышал, очень хороший сон.

Ближе к обеду я пришел в здание окружного суда на Литейном. Туда же, где меня допрашивали по делу террориста. В тот раз, правда, пришел не сам, а меня привели.

Но, так или иначе, я толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел.

По коридору сновали письмоводители с папками, просители с растерянными лицами. Я двинулся к лестнице, но дорогу мне преградил пристав – рослый усатый мужчина в форменном сюртуке с бляхой на груди.

– Вы к кому, милостивый государь?

– К судебному следователю Лыкову.

Пристав еще раз окинул меня взглядом.

– У вас назначено?

– Нет. Но я свидетель по важному делу, и я вспомнил кое-что существенное. Мне необходимо дополнить показания. Будьте любезны, моя фамилия – Дмитриев.

Пристав пошевелил усами, раздумывая. Слово «свидетель» подействовало.

– Ладно. Идите. Знаете, куда?

– Да, уже был.

Я поднялся, прошел по коридору и нашел нужную дверь. Постучал.

– Войдите!

Лыков сидел за столом.

Увидев меня, он откинулся на спинку стула с насмешливым удивлением.

– Дмитриев? Вот так визит. Что-то случилось? Или вспомнили что-нибудь?

– По делу о бомбисте я больше ничего сказать не могу, Петр Андреевич. Но хотел бы поговорить с вами. Спросить совета.

Лыков снял пенсне, протер платком.

– Совета? Гм… Ну что ж, хорошо. Только давайте не здесь. Как раз обеденное время. Пойдемте, тут рядом есть приличное место.

Он запер бумаги в ящик, накинул шинель. Мы вышли и свернули на Захарьевскую. Через полквартала Лыков остановился у неприметной двери с вывеской «Столовая Ф. И. Шульца». Два зала с невысокими потолками, чистыми скатертями и скромной обстановкой. Публика соответствующая: чиновники судебного ведомства, присяжные поверенные – люди, которым дорогой ресторан не по карману, но и в грязный трактир идти не к лицу. Пахло щами и жареным мясом.

Мы сели за угловой столик. Лыков заказал щи с расстегаем и телятину, я – суп и котлеты. Пока ждали, он курил, поглядывая на меня.

– Ну-с, – сказал он, когда принесли первое. – Слушаю вас.

– Петр Андреевич, вы при нашей прошлой встрече упомянули, что вам известно о делах Извекова и его дяди. Что полиция знает, но доказать не может.

– Упомянул. И что?

– Есть человек, которого Извеков обманул. Торговец мануфактурой, Клюев. Его сын хотел поступить в Военно-медицинскую академию. Клюев заплатил Извекову полторы тысячи рублей за содействие. Извеков деньги взял, мальчика на экзамене завалили, а возвращать – отказался.

Лыков покачал головой.

– Любопытно.

– Клюев оказался не так прост. Прежде чем отдать деньги, заставил Извекова написать расписку. Извеков написал – видимо, рассчитывая выкрутиться.

– И как же выкрутился?

– Просто. Нанял людей, и те ограбили Клюева. Забрали расписку. После чего Извеков показал Клюеву эту украденную бумагу у себя в кабинете. Мол, видишь, голубчик, и жаловаться бесполезно. Клюева вышвырнули. Он приходил потом скандалить – я сам свидетель, я тогда еще работал у Извекова. Его опять избили и выкинули.

– Полторы тысячи. Расписка, – Лыков постучал ложкой по краю тарелки. – Это уже документ. Мошенничество. И расписка сейчас у Извекова?

– Да.

– Клюев обращался в полицию?

– Нет. Считает, что бесполезно. Покровитель слишком высокий.

– Знакомое рассуждение, – усмехнулся Лыков. – Половина Петербурга так думает, оттого негодяи и чувствуют себя безнаказанно. А скажите-ка, Вадим Александрович, – он посмотрел на меня прямо, – откуда вы знаете, что расписка до сих пор лежит у Извекова? Клюев видел ее когда-то давно. Откуда вам известно, что она там и сейчас?

Я помедлил.

– Просто знаю.

Лыков молча и насмешливо посмотрел на меня. Я понял, что отделаться общими фразами не получится.

– Ладно, – сказал я тихо. – Я был там. Ночью. У меня остались ключи от квартиры, где Извеков принимает, он забыл потребовать их при увольнении. Я открыл дверь, обыскал стол. Расписка лежит в конверте, в нижнем ящике.

Лыков потер подбородок, покачал головой.

– Ну, Дмитриев. Лазать ночью по чужим квартирам – это, конечно, нехорошо. Строго говоря, проникновение в чужое жилище.

Я молчал.

– Но я все понимаю, – он поднял палец. – Не волнуйтесь, я никому не скажу. Я хорошо знаю, что такое жизнь, и что в белых перчатках сейчас ничего не добьешься. Но вы смелый человек. Не имею права такое говорить, но, возможно, вы все сделали правильно. Чтобы победить большее зло, приходится совершить меньшее. А Извековы, оба – и один, и второй, – зло большое. Они мало того, что берут деньги, они развратили всю медицину в Петербурге. Многие знают, что они делают. И все молчат.

Он отхлебнул чаю и улыбнулся, впервые за разговор по-настоящему.

– Но у меня для вас хорошая новость. У таких больших людей, как Извеков-старший, обычно есть такие же большие враги. Департамент – не монолит, там свои кланы, свои интриги, застарелые обиды. Есть люди, которые давно хотели бы ему подрезать крылья, но подходящего случая не имели. А расписка – это то, что им нужно. Не сама по себе, конечно. Она всего лишь доказательство мошенничества частного доктора. Но если правильно использовать, потянуть за ниточку…

Он не договорил. Потом решительно поставил стакан на блюдце.

– Давайте так. Мне нужно кое-что сделать. Через три часа подходите ко мне в кабинет, и я скажу точно, как лучше поступить и что из всего этого может выйти. Так что не прощаемся.

Мы подозвали полового и расплатились каждый за себя. На улице было сыро и промозгло. Лыков кивнул мне и быстрым шагом направился к зданию суда. Я сунул руки в карманы и пошел в противоположную сторону.

* * *

Глава 13

…Я постучал в знакомую дверь и, не дожидаясь ответа, открыл.

Лыков был в кабинете не один. Напротив него, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула с видом человека, который чувствует себя свободно в любом кабинете, расположился незнакомец. Лет тридцати пяти, не больше. Черные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Лицо подвижное, с острыми скулами и узким подбородком, который придавал ему что-то лисье. Глаза темные, щегольские тонкие усики.

Одет он был хорошо: темно-синий сюртук сидел безупречно, крахмальный воротничок слепил белизной, на жилетке поблескивала тонкая золотая цепочка часов.

– А вот и наш герой, – сказал Лыков, поднимаясь. – Вадим Александрович, позвольте представить: надворный советник Татаринов, чиновник для особых поручений при сыскной полиции.

Татаринов встал и протянул руку.

– Очень рад, – с каким-то насмешливым артистизмом произнес он. – Как я понимаю, вы герой дважды – спасли человека и его семью от бомбы, а теперь хотите помочь городу стать чуточку лучше и справедливей.

Я пожал плечами и промолчал.

Надворный советник – седьмой класс Табели о рангах, в военном эквиваленте подполковник. В тридцать с небольшим лет! Это означало потомственное дворянство и право на обращение «Ваше высокоблагородие». Карьера стремительная, и в сыскной полиции такие наверняка на пустом месте не делаются. И должность! Не унтер-офицер, а явно повыше. И полномочий побольше. Но мне такой человек и нужен. Лыков – следователь, мой вопрос не в его компетенции, вот он передал меня «специалисту». Посмотрим, что еще остается.

– Ну-с, – Татаринов вдруг взял меня под локоть с непринужденностью старого знакомого, – давайте не будем надоедать господину следователю. Я, подозреваю, уже это с успехом проделал. Час у него тут сижу, бесцеремонно пользуясь его гостеприимством и отвлекаю от работы разговорами.

Он повернулся к Лыкову и рассмеялся.

– Он преувеличивает, – с улыбкой сказал Лыков. – Вадим Александрович, вы можете быть с Дмитрием Алексеевичем совершенно откровенны. Он в курсе дела.

Татаринов уже вел меня к двери.

– Пойдемте пообедаем, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Я угощаю.

– Благодарю, но я не голоден. Только что пообедал.

– Тогда просто перекусим. Под разговор всегда лучше что-нибудь жевать, это располагает к размышлению. Научный факт.

Научным фактом это, разумеется, не являлось, но спорить с Татариновым было бесполезно. Он уже шагал по коридору, увлекая меня за собой, и пристав у входа проводил нас почтительным кивком.

На улице Татаринов огляделся, втянул сырой осенний воздух и решительно свернул направо.

– Тут на Литейном есть заведение, «Медведь» называется, – слыхали? Нет, пожалуй, туда идти далековато. Пойдемте лучше в «Вену». Кухня приличная, публика тихая, и подслушивать никто не станет.

И мы отправились в «Вену». Татаринов шел быстро, пружинисто, то и дело вертя головой по сторонам. По дороге он успел спросить, давно ли я в Петербурге, где живу, и заметить, что Суворовский – место паршивое, сырое, но зато дешевое. Все это он произнес легко, мимоходом, не требуя ответа.

Ресторан «Вена» оказался заведением средней руки, но вполне приличным. Невысокие потолки, темные деревянные панели. Татаринов без колебаний прошел к угловому столику у окна, откуда просматривался весь зал, и жестом подозвал официанта.

– Нам расстегаи с визигой, – начал он, не заглядывая в карту. – Телятину с грибами, салат из редьки, графинчик водки и чаю потом. Вадим Александрович, что пить будете?

– Чай.

– Чаю побольше, – повторил Татаринов официанту, – и к нему пирожков с капустой, будьте любезны.

Официант исчез. Татаринов положил локти на стол, переплел пальцы и посмотрел на меня прямо, без улыбки. Лицо его разом переменилось.

– Ну-с, Вадим Александрович. Петр Андреевич мне кое-что поведал, но мне хотелось бы знать всё из первых рук и досконально. Начните с самого начала, пожалуйста. Как вы оказались у Извекова и что там происходило.

Я рассказал. С самого начала, как и просил Татаринов. Про службу секретарем, про методы Извекова – бессмысленные микстуры для богатых пациентов, опасные назначения, грубость с подчиненными и елейную вежливость с теми, кто платил. Про Кудряша и его повадки. Про увольнение с угрозой перекрыть мне дорогу в медицину. Про то, что эта угроза оказалась не пустыми словами: через дядю, вице-директора Департамента МВД, Извеков добился рассылки предписания по медицинским учреждениям, объявив меня «политически неблагонадежным». Про нападение троих бандитов в переулке по приказу Кудряша.

Татаринов слушал, не перебивая. Только когда принесли расстегаи, он кивнул официанту и предложил мне продолжить во время еды.

Потом я перешел к истории Клюева. Торговец знал Извекова с детства. Его сын мечтал стать врачом, и отец заплатил доктору полторы тысячи рублей за содействие при поступлении в Военно-медицинскую академию. Юношу завалили на экзамене. Извеков отказался возвращать деньги. Клюев, человек осторожный, в свое время заставил доктора написать расписку о получении средств. Но вскоре на торговца напали, расписку выкрали. А потом Извеков с издевательской ухмылкой показал Клюеву украденный документ в своем кабинете.

– А дальше? – спросил Татаринов.

– Дальше Клюева вышвырнули на улицу. Заявлять он не стал – считает, что бессмысленно.

– И расписка?

– Лежит у Извекова в столе. Он уверен в своей безнаказанности. Не уничтожил.

– Вы это знаете наверняка?

– Наверняка.

Татаринов не стал спрашивать, откуда мне это известно. Видимо, Лыков его предупредил. Он наконец взялся за расстегай, откусил, прожевал, промокнул губы салфеткой.

– Содержание расписки хорошо помните?

– Да.

И я дословно передал ему содержание записки. В таких делах, как я знал, одно слово может повернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов.

– Прекрасно, – всплеснул руками Татаринов. – Просто прекрасно. Если Клюев напишет заявление, мы тут же пойдем с обыском к вашему доктору. И если эта записка на месте – дело сделано.

– Я не уверен, что Клюев напишет заявление.

– И почему же?

– Он считает, что Извеков за деньги порешает любой вопрос с полицией. Тем более при его дяде. Вице-директор Департамента МВД – не мелкий чин.

Татаринов отложил вилку. На его лице промелькнуло странное выражение – не досада, а скорее азарт. Так выглядит человек, которому бросили вызов, и это ему понравилось.

– Да, – насмешливо сказал он, – случается проблема. Но мы ее решим. У нас для этого есть один специфический метод, который еще никогда не отказывал.

Дальше он объяснять не стал.

– А теперь, – Татаринов хлопнул ладонью по столу, – не будем терять времени!