Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Он подозвал официанта и расплатился за двоих. Я потянулся к кошельку, но Татаринов остановил мой жест.

– Бросьте.

На улице он вскинул руку, подзывая извозчика. Пролетка подкатила почти мгновенно – в этой части города они дежурили на каждом углу.

– Офицерская улица, дом два, – скомандовал Татаринов, забираясь на сиденье. – Сыскное отделение. Гони побыстрее, любезный, плачу за скорость.

Извозчик щелкнул вожжами, и мы понеслись. Татаринов молчал, глядя на проплывающие мимо фасады, и только пальцы его правой руки выстукивали по колену какой-то нервный, нетерпеливый ритм.

Через четверть часа пролетка остановилась у массивного здания с казенным фасадом. Татаринов спрыгнул на мостовую.

– Подождите, Вадим Александрович. Буквально пару минут.

Он взбежал по ступеням и скрылся за тяжелой дверью. Я остался стоять на тротуаре, Прохожие шли мимо, не обращая на меня внимания. Мимо прогрохотала телега, нагруженная бочками.

Прошло минуты три, может, четыре. Потом из ворот выехали две коляски, одна за другой. В первой сидели двое мужчин в штатском – крепкие, немолодые, постарше Татаринова. Полицейские, никаких сомнений. Во второй сидел Татаринов. Коляска поравнялась со мной, и он перегнулся через борт.

– Вадим Александрович, садитесь. Быстрее, пожалуйста.

Я забрался в коляску. Татаринов хлопнул кучера по плечу, и обе коляски тронулись разом.

– Куда мы едем? – спросил я.

Татаринов повернулся ко мне и загадочно улыбнулся.

– Не волнуйтесь, Вадим Александрович. Сейчас увидите.

Коляски свернули на Миллионную. Я невольно вытянул шею – даже в сумерках улица производила впечатление. Тяжелые фасады в три-четыре этажа, лепнина, кариатиды, чугунные решетки балконов. Здесь другое, чем на Литейном у Извекова. Здесь старые деньги, родовые, те, что передаются вместе с фамильным серебром и портретами предков в золоченых рамах.

Татаринов постучал по крыше экипажа, и кучер остановился у дома с массивным гранитным крыльцом. Чиновник легко спрыгнул на мостовую, одернул пальто. К нему подошли двое из другой коляски.

– Ждите здесь, – бросил мне Татаринов. – Мы быстро.

Они и один из подошедших поднялись по ступеням и исчезли за парадной дверью. Я остался на улице со вторым полицейским.

Прошло минут пять. Потом семь. Я уже начал думать, что план, каков бы он ни был, дал сбой, когда парадная дверь отворилась.

Первым вышел Татаринов. За ним – агент. А между ними, неторопливо и с достоинством, ступал пожилой мужчина в полной генеральской форме. С саблей на боку.

С ума сойти.

Я мысленно ахнул и подался вперед, чтобы лучше разглядеть. За последние недели я научился хотя бы приблизительно разбираться в мундирах, погонах и знаках различия – жизнь в столице империи к этому располагала. Темно-синий, почти черный мундир с голубыми кантами. Золотые генеральские погоны с двумя крупными звездами. Золотое шитье на воротнике и обшлагах. На груди – несколько крестов: я различил красную эмаль Анны, белую Станислава, а рядом с ними, кажется, Владимира. Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов. Того самого корпуса, что вел политические дела, курировал охранные отделения и имел самые тесные связи с розыском.

Генерал шел медленно. Не потому что не мог быстрее – походка у него была твердая, уверенная, – а потому что привык так. Привык, чтобы ждали. Лет ему было за шестьдесят, но спину он держал прямо, подбородок чуть приподнят. Седые бакенбарды аккуратно подстрижены, лицо суховатое, властное, с глубокими складками у рта. Сабля мерно покачивалась при каждом шаге. Но по лицу видно – выпить может. Не алкоголик, однако рюмашечка (или несколько их) – постоянный спутник последнее время.

Теперь я все понял. Понял, что имел в виду Татаринов, когда с уверенной ухмылкой говорил в ресторане, что у них есть «надежный метод уговоров». Вот он, этот метод. Шестьдесят с лишним лет, ордена, генеральские погоны и сабля. Привезти к перепуганному Клюеву настоящего генерала жандармерии, чтобы тот увидел: за ним стоит не просто полиция, а сила такого уровня, о котором мелкий торговец мануфактурой и мечтать не смел. Показать, что дело серьезное, что Извековы – не самые страшные люди в этом городе. А о том, что генерал, наверное, давно в отставке и никакой реальной власти не имеет, можно и умолчать.

Генерал сел во вторую коляску. Татаринов устроился рядом со мной и хлопнул по борту.

– Трогай. Графский переулок, дом 7

Коляска качнулась и покатила. Я дождался, пока мы отъедем от дома, и повернулся к Татаринову. Не сдержал улыбки.

– Я, кажется, все понял.

Татаринов посмотрел на меня с одобрением.

– Вы очень неглупый человек, Вадим Александрович.

– Как зовут генерала? – спросил я негромко. – И давно ли он в отставке?

– Михаил Петрович Ершов, – ответил Татаринов так же тихо, чуть наклонившись ко мне. – Пять лет как вышел. Но при Клюеве – ни слова об этом.

Я коротко рассмеялся.

– Конечно.

– Михаил Петрович нам иногда помогает, – продолжал Татаринов, понизив голос.

– Дома сидеть скучно, только водку пить. А так он человек неплохой. И, что удивительно, достаточно простой в общении. Даже пока служил, начальственной спеси было немного, а как ушел в отставку, так и вовсе стал приятным в общении. Совершенно не чурается таких вот спектаклей. Мы на подобные дела берем казенные средства, по приказам положено отблагодарить, но Михаил Петрович неизменно возвращает деньги. Говорит, что помогает не за деньги, а по долгу гражданина.

Татаринов хмыкнул. На его лице мелькнуло озорное выражение.

– Одна беда. Если к нему прийти, когда он выпивши, а выпивши он частенько, просто так не отпустит. Будешь сидеть у него часами и слушать речи о жизни, о стране, о мировом устройстве, о том, что раньше было лучше. Часа на три, не меньше. Я однажды так попал – думал, до утра не выберусь.

Коляски катили по вечернему Петербургу, мимо фонарей, мимо конок и извозчиков. Генерал, как я заметил, дремал, покачиваясь на ухабах.

Мы подъехали к Графскому переулку.

– Приехали, ваше превосходительство, – почтительно сказал Татаринов, подойдя к его коляске.

На склад мы вошли все вместе – генерал впереди, за ним Татаринов, двое агентов по бокам, я чуть позади.

Клюев стоял за своей конторкой, перебирая какие-то накладные. Увидев процессию, он поднял голову и замер. Рука с бумагами повисла в воздухе. Взгляд его скользнул по полицейским, уперся в генеральские погоны, ордена, саблю – и лицо торговца стало таким, словно к нему в склад вошел сам государь император в сопровождении свиты.

– Это… – начал он и осекся. – Позвольте…

– Илья Семенович Клюев? – произнес генерал.

Голос у него оказался густой, хорошо поставленный. Ну а чего, в принципе, ожидать!

Клюев судорожно кивнул.

– Илья Семенович, – продолжал генерал, делая два неторопливых шага к конторке, – я приехал к вам лично, ввиду особой важности дела.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Клюев не дышал. Глаза его бегали от генерала к полицейским и обратно, пот выступил на залысинах, и он машинально провел ладонью по лбу.

– Нам известно, – генерал слегка понизил голос, – о преступных действиях доктора Извекова в отношении вас. О мошенничестве, хищении документа и физическом насилии. Это дело взято под контроль.

Татаринов стоял чуть позади генерала и с подобострастием смотрел на него. Спектакль был разыгран безупречно. Особенно Татаринов. С его артистизмом ему впору было бросить сыск и идти на сцену.

– Ваше превосходительство, – выдавил Клюев, и голос у него сел, – я не понимаю… Я ведь никому…

– Именно поэтому я здесь, – перебил Ершов. – Мне нужно ваше заявление. Официальное, письменное. Без него закон бессилен, какие бы сведения мы ни имели.

– Но Извеков… У него дядя… – Клюев запнулся. – Они же…

– Илья Семенович, – генерал чуть подался вперед, и ордена на его груди тускло блеснули, – я даю вам свое слово. Дело будет доведено до конца. Извеков не заставит его закрыть. Ни он, ни его дядя. Вы находитесь под полным контролем и защитой.

Клюев сглотнул. Посмотрел еще раз на генеральские погоны. На саблю. На кресты.

– Я понял, – сказал он хрипло. – Я напишу. Я все напишу.

Мы погрузились в коляски. Клюев ехал с генералом и Татариновым, сжимая на коленях потертый картуз. Я сел во вторую коляску с агентами.

Напротив Суворовского мы остановились.

Татаринов вышел из коляски и подошел ко мне.

– Вадим Александрович, – он протянул мне руку на прощанье, – читайте газеты. В ближайшее время там появятся интересные сообщения.

– Благодарю вас, – ответил я.

Татаринов усмехнулся, приподнял шляпу, сунул мне свою визитку со словами «вдруг пригодится» и вернулся в коляску. Экипаж дернулся и покатил в вечернюю темноту, растворившись за поворотом.

…На следующий день я купил газету у мальчишки-разносчика на углу Суворовского. «Биржевые ведомости», утренний выпуск, еще пахнущий типографской краской. Сунул разносчику копейку, развернул лист прямо на ходу.

Заметка пряталась на третьей полосе, в разделе городской хроники, набранная мелким шрифтом между сообщением о пожаре на Выборгской стороне и объявлением о благотворительном базаре. Я пробежал глазами первые строки и остановился.

«В ночь на вчерашний день в квартире одного из известных столичных врачей, г-на И. А. С., проживающего на Литейном проспекте, произведён был внезапный обыск по распоряжению следственных властей. По свидетельству очевидцев, полицейские чины прибыли к дому около полуночи и оставались в квартире врача продолжительное время. В ходе следственных действий изъяты были различные бумаги и частная переписка.»

Я перечитал абзац дважды. И. А. С. – только инициалы, как водится в подобных публикациях, но спутать невозможно. Литейный проспект. Известный столичный врач. Кому надо, тот поймет.

«По сведениям, циркулирующим в осведомлённых кругах, среди обнаруженных документов находится расписка о получении значительной денежной суммы, выданная якобы в связи с хлопотами по устройству одного лица в высшее учебное заведение.»

Вот она, расписка Клюева. Полторы тысячи рублей за устройство сына в Военно-медицинскую академию. Тот самый документ, который я видел в ящике извековского стола, – теперь он лежал где-нибудь на столе следователя, подшитый к делу и пронумерованный.

«По окончании обыска доктор был препровождён в управление для дачи объяснений. В настоящее время, как передают из источников, близких к следствию, решается вопрос о дальнейшем ходе дела и о применении к врачу меры пресечения – заключения под стражу либо взятия под подписку о неотлучке.»

Я присвистнул. Татаринов не стал медлить. Ни единого дня. Хотя это, конечно, не он решил. Отмашка пришла с самого верха. Татаринов – фигура значительная, но на извековского дядю сам он напасть не мог.

Последние строки я дочитывал уже медленно, вникая в каждое слово: «Не без интереса отмечается и то обстоятельство, что имя г-на И. в последнее время упоминалось в связи с кругами, занимающими заметное положение в столичной общественной жизни.»

А это уже намек на дядю, вице-директора Департамента. Газета, разумеется, не называла должности и фамилии, но намек был прозрачен для любого, кто хоть немного знал петербургскую кухню. «Развитие настоящего дела может принять характер, выходящий за пределы частного спора» – вот так, обтекаемо, но с отчетливым запахом большого скандала.

Я сложил газету, сунул ее в карман сюртука и зашагал к Литейному.

Дорога заняла немного времени. Утро было серым, промозглым, с мелкой моросью, которая почти неподвижно висела в воздухе. Литейный проспект жил обычной жизнью – грохотали извозчичьи пролетки, торопились прохожие, из булочной выходили люди. Никаких следов ночного переполоха. Дом сорок шесть выглядел как всегда – массивный, равнодушный, с чистыми холодными окнами.

Дворника я заметил у ворот. Он подметал тротуар, лениво двигая метлой

– Доброе утро, – сказал я, подходя. – Что случилось-то? Я мимо шел, гляжу – в газетах пишут про обыск на Литейном…

Дворник перестал мести.

– А, Вадим Александрович. Так вы разве не слыхали? Ночью-то что было! Пришли, стало быть, полицейские в полночь, – он понизил голос, хотя рядом никого не было. – Дверь сломали. Человек восемь, а может, и больше. Обе квартиры перерыли – и приемную, и жилую. Ящики повытаскивали, бумаги ворохами на пол, шкафы пооткрывали. Алексей Сергеевич кричал поначалу, грозился, потом притих.

– А нашли что-нибудь? – спросил я.

Дворник развел руками.

– Расписку какую-то нашли, бумагу. Алексей Сергеевич, как увидел, побелел весь. Сперва говорил – не мое, не мой почерк. Потом, значит, сказал, что написал ее в шутку, мол, баловство, пустяки. А у самого руки тряслись, за сердце держался. – Он покачал головой. – Увезли его потом. В полицию, надо думать. До сих пор не вернулся.

– Да, – сказал я. – Дела.

– Кто его знает, чем это все закончится, – дворник снова взялся за метлу, но мести не стал, а просто стоял, опершись на черенок. – Может, дядя его выручит. Дядя-то у него – ого-го. А может, и не выручит. Времена нынче такие – сегодня ты наверху, а завтра… – Он не договорил и махнул рукой.

Я кивнул, попрощался и двинулся домой.

…Кудряша я увидел, когда уже выходил со двора. Он стоял у стены, чуть в стороне от ворот, засунув руки в карманы темного пиджака. Он смотрел на меня, и я смотрел на него. Ни он, ни я не произнесли ни слова. Секунда, две, три. Потом я прошел мимо и вышел на Литейный.

Похоже, эта история еще не закончена.

Затем я вернулся на Суворовский. Во дворе оказалось непривычно многолюдно. Аграфена, Николай, жена купца Смородина Варвара.

На ящике сидел Федор. Старик был белый как мел, даже борода, казалось, посерела сильнее обычного. Правая рука висела вдоль тела как-то неправильно – плечо выпирало вперед, а локоть был отведен от туловища и полусогнут, и дворник придерживал его здоровой рукой. Из-под распахнутой шинели виднелась промокшая от пота рубаха.

– Что случилось? – спросил я, подходя ближе.

– Да вот, руку повредил, – ответила Аграфена, скрестив руки на груди. – Дрова перетаскивал, поскользнулся, упал на руку. Третий час сидит, стонет.

Федор поднял на меня глаза, в которых стоял мутный, животный страх.

– Беда, – прохрипел он. – Рука-то… не шевелится. Будто чужая.

Я присел перед ним на корточки. Даже без пальпации картина была ясная. Характерная поза руки – отведение и наружная ротация, деформация контура плеча, уплощенная дельтовидная мышца вместо привычной округлости. Головка плечевой кости немного торчала под кожей, как камень в мешке.

Я провел пальцами по дельтовидной области. Так и есть – суставная впадина пуста, головка сместилась вперед и вниз. Классический передний вывих. Пульс на лучевой артерии прощупывался, пальцы шевелились – значит, сосуды и нервы целы. Это хорошо.

– Плечо вывихнуто, – сказал я. – Нужно вправлять.

– Это к доктору надо, – вмешался Николай. – В больницу. Там, знаете ли, вправляют. Я сам видел, как фельдшер одному солдату…

Он осекся, видимо, вспомнив, чем кончилось то вправление.

– Больница далеко, – сказала Аграфена.

– Дело не в расстоянии, – сказал я. – Чем дольше ждать, тем сильнее мышцы спазмируются. Через несколько часов вправить без наркоза будет почти невозможно.

Федор побледнел еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж.

– Я вправлю, – сказал я. – Прямо здесь.

– Ой, – пробормотала Варвара и попятилась.

– Это больно? – спросил Федор, и голос его дрогнул.

– Нет. Если сделать правильно – не больно.

Он посмотрел на меня с ужасом. Не доверял моим словам. Понять его было можно.

Всякий, кто знал, как в эти времена вправляют плечи, должен приходить от этого в ужас. Врач клал пациента на пол, упирался пяткой ему в подмышку и тянул за руку изо всех сил, преодолевая мышечный спазм грубой тягой. Хруст, вопль, иногда – разрыв капсулы сустава или повреждение нерва.

– Мне нужен стул, – сказал я. – Обычный стул со спинкой.

Аграфена молча ушла и через минуту вернулась с тяжелым деревянным стулом из кухни.

– Федор, – сказал я. – Сейчас сядешь на стул. Я возьму твою руку. Буду двигать ее медленно. Ты не должен сопротивляться. Единственная задача – расслабиться. Расслабить плечо, руку, спину. Думай о чем угодно. Если станет больно – скажешь. Понятно?

– Понятно, – сказал Федор севшим голосом.

Я помог ему пересесть на стул. Старик двигался осторожно, со страхом. Когда он наконец устроился, я встал сбоку – справа, со стороны поврежденной руки.

– Начинаю. Дыши ровно.

Я взял его правую кисть обеими руками и очень медленно начал сгибать руку в локте. Федор напрягся.

– Расслабь руку. Не помогай мне и не мешай. Просто пусть рука будет тяжелая.

Он выдохнул, и я почувствовал, как его мышцы чуть отпустили. Я довел сгибание до прямого угла в локтевом суставе и остановился. Подождал. Дал тканям привыкнуть к новому положению. Торопиться нельзя – весь смысл метода состоял в том, чтобы не бороться с мышцами, а обмануть их, убедить, что опасности нет. Спазм – это защитная реакция, и грубой силой с ним лучше не бороться.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь я подниму твою руку. Медленно.

Я начал плавно отводить его предплечье кнаружи, одновременно поддерживая локоть. Движение было мягким – несколько градусов, пауза, снова несколько градусов. Федор дышал тяжело, но молчал. Стояла тишина.

– Дыши спокойнее, – напомнил я.

Я продолжал наружную ротацию, следя за его лицом. Мышцы постепенно расслаблялись под моими руками, уступая миллиметр за миллиметром. Я довел предплечье почти до горизонтали, ощущая пальцами, как головка плечевой кости медленно и нехотя ползет к суставной впадине.

И тогда я сделал последнее движение – мягко поднял его локоть вверх и чуть вперед, одновременно продолжая ротацию.

Щелчок.

Тихий, негромкий, как щелчок пальцами. Головка встала на место. Я почувствовал это руками – упругое движение кости, вошедшей в свое гнездо.

Федор вздрогнул и уставился на свою руку.

– Все, – сказал я. – Готово. Как новенький.

– Как… все? – он моргнул. – Я ж знаю, как плечи вправляют…

– Уже закончил. Попробуй пошевелить пальцами.

Он пошевелил. Потом осторожно согнул руку в локте. Потом повернул голову и посмотрел на свое плечо.

– Матерь Божья, – сказал Николай.

Федор поднял руку на уровень груди.

– Не болит, – сказал он с таким удивлением, словно впервые в жизни произносил эти слова. – Вадим Александрович, не болит!

– Будет побаливать, – предупредил я. – Дня три-четыре. Руку не поднимай выше плеча, тяжести не таскай неделю. Лучше подвязать на косынку, чтоб не забывалось.

– Как же это? – Аграфена смотрела на меня, сложив руки на животе. – Даже не крикнул ни разу. Это какая-то неправильная медицина…

И резко замолчала. Поняла, что ляпнула что-то лишнее.

Федор встал со стула, придерживая правую руку на весу. Постоял, словно не веря, что это уже конец.

– Спасибо вам, – сказал он глухо. – Я ведь думал – в больницу повезут, там ломать станут…

– Не за что, Федор.

Похоже, наладились у меня отношения с Федором. Очень уж благодарное у него лицо.

Я пошел к лестнице. На втором этаже меня догнал голос Николая.

– Вадим!

Я обернулся. Старый прапорщик стоял пролетом ниже, задрав голову.

– Я видел в госпитале, как вывихи вправляли – стены тряслись от крика. А ты… Где тебя этому учили?

– К Извекову приходил врач из Китая, показывал этот метод, – ответил я, не моргнув глазом.

* * *

Глава 14

…Идея пришла, когда я проходил мимо газетного киоска на углу Невского. Собственно, не идея даже, а так – мелькнуло что-то, зацепилось, и я остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

Газетчик, мелкий мужичок в картузе, покосился на меня с любопытством. Я стоял перед его лотком и смотрел на разложенные газеты: «Петербургский листок», «Новое время», «Петербургская газета», «Биржевые ведомости». Последняя полоса «Петербургского листка» была повернута к прохожим, и я читал мелкий шрифт объявлений: «Массаж лечебный…», «Зубоврачебный кабинет…», «Фельдшер опытный, выезд на дом…»

Фельдшер. Выезд на дом.

Я купил «Петербургский листок» за две копейки, отошел к ближайшему фонарному столбу и развернул газету на последних страницах. Объявления шли плотными столбцами, мелким шрифтом, и среди них я безошибочно нашел то, что искал – медицинские услуги. Вот, пожалуйста: «Фельдшер, долголетняя практика, лечение на дому. Банки, горчичники, клистиры, перевязки ран. Кровопускание. Цены умеренные. Обращаться: Разъезжая ул., д. 14, кв. 7, спросить Семенова». А вот другое: «Опытная фельдшерица принимает больных и выезжает на дом. Женские болезни, массаж, втирания. Лиговская ул., д. 42». И еще: «Фельдшер. Впрыскивания, перевязки, банки, пиявки. Выезд в любую часть города. Невский пр., д. 108, кв. 23, от 9 до 4».

Я перечитал объявления дважды. Банки, горчичники, клистиры, пиявки. Впрыскивания, перевязки. Вот, значит, чем занимались частные фельдшеры. Ничего сверхъестественного. Ни одного упоминания о диагностике, о том, что фельдшер осматривает больного, определяет болезнь, назначает лечение. Просто набор процедур, которые мог выполнить любой мало-мальски обученный человек с парой умелых рук.

А я, между прочим, мог куда больше.

Мысль оформилась окончательно, когда я свернул газету и сунул ее подмышку. Объявление. Дать объявление в газету о медицинских услугах. Не фельдшер – это слово я использовать не имею права. Но «медицинская помощь» – формулировка достаточно размытая. Или «уход за больными». Или… нет, лучше всего – «лечение на дому», с перечислением конкретных услуг.

Операционной у меня нет, да и быть не может. Зато есть руки, голова и знания, которых хватило бы на десяток здешних профессоров. Ходить к больным на дом – вот что я могу. Осматривать, ставить диагнозы, назначать лечение, делать перевязки и мелкие хирургические процедуры. Вскрытие абсцессов, обработка ран, наложение шин при переломах. Все это можно делать у пациента, тут не нужно никакой операционной, достаточно чистого стола и кипяченой воды.

Я не хуже Извекова. Я лучше Извекова. Я лучше тех, кто до сих пор прописывает ртутные втирания от сифилиса и каломель от всего подряд. У меня нет диплома, нет звания, нет клиники, но есть знания.

Конечно, могут спросить документы. Но, скорее всего, не спросят – те, кто ищет помощь по газетному объявлению, обычно люди небогатые, которым не до проверки дипломов. Им важно, чтобы полегчало, и чтобы не дорого. Важные чиновники и богатые купцы к безымянному лекарю из газеты не пойдут – у них свои Извековы. А мещане, мастеровые, мелкие торговцы, прислуга – эти да. Если все-таки вдруг кто-нибудь потребует бумагу – что ж, буду выкручиваться. Сделаю внушительное лицо, скажу, что документы на перерегистрации, или что-нибудь в этом роде. На большинство людей уверенный тон действует лучше любой бумаги.

Я развернулся и быстрым шагом пошел обратно к газетному киоску.

– Любезный, – обратился я к газетчику, – не подскажете, где принимают объявления в «Петербургский листок»?

– А вон, по Невскому до Фонтанки, потом направо. Там контора ихняя, – он махнул рукой. – Прямо на первом этаже, вывеска. С двух до четырех принимают. Аль в «Петербургскую газету» дайте, тоже берут. Контора на Итальянской.

– Благодарю.

Я решил не откладывать. Контора объявлений «Петербургского листка» нашлась на Фонтанке быстро – приземистый двухэтажный дом с большой вывеской, облезлой, но читаемой. Внутри было тесно и накурено. За деревянным барьером сидели два конторщика, принимавших объявления. Очередь из пяти-шести человек тянулась к стойке.

Я дождался своей очереди, разглядывая прейскурант на стене. Объявление мелким шрифтом, одна публикация – сорок копеек. Три публикации – рубль. Пять публикаций – рубль пятьдесят. Крупным шрифтом, в рамке, разумеется, дороже. Денег у меня сейчас достаточно, чтобы не считать каждую копейку.

– Что желаете? – Конторщик, молодой человек с чернильными пятнами на пальцах, поднял на меня усталые глаза.

– Объявление. В раздел медицинских услуг.

– Текст?

Я достал написанный на обрывке газеты черновик и положил перед ним. Конторщик прочел вслух, шевеля губами:

«Медицинская помощь на дому. Лечение внутренних болезней, перевязки, лечение ран и нарывов, вправление вывихов. Лечение болей спины и суставов. Умеренные цены. Суворовский пр., д. 18, кв. 12. Спросить В. А. Дмитриева. Приход от 8 утра до 7 вечера. Вызов письмом».

Может для красоты надо было добавить какое-нибудь «кровопускание», но я не решился. Совесть не позволила. Так и до гальванических ванн и всего остального недалеко.

Конторщик перечитал, пошевелил губами.

– Тридцать два слова, – сказал он. – Сорок копеек разовое. На сколько публикаций?

– Пять.

– Рубль пятьдесят.

Я положил деньги на стойку. Конторщик выписал квитанцию, аккуратно переписал текст в толстую конторскую книгу.

– Первый выход – завтра. Потом через день, пять раз. Раздел «Медицинская помощь».

– Благодарю.

Выходя на улицу, я подумал, что стоит подать такое же объявление в «Петербургскую газету» – у нее тираж побольше, и читают ее как раз те, кто мне нужен: средний класс, мещане, лавочники. «Новое время» – слишком дорогая, ее публика скорее пойдет к доктору с приемной на Литейном, чем к безвестному медику с Суворовского. А вот «Петербургский листок» и «Петербургская газета» – самое то.

Контора «Петербургской газеты» на Итальянской улице оказалась побогаче – мраморный пол в прихожей, стулья для ожидающих. Я подал тот же текст, заплатил рубль шестьдесят за пять публикаций и вышел на улицу с ощущением, что сделал хоть что-то.

Три рубля десять копеек на объявления. Посмотрим, что из этого выйдет.

Теперь оставалось главное – экипировка. Нельзя являться к больному с пустыми руками. Нужен саквояж, инструменты, перевязочный материал, лекарства.

Какой врач без саквояжа? Правильно, никакой!

Я отправился на Литейный, в магазин хирургических инструментов Швабе. Заведение было солидное – витрина с никелированными инструментами, запах кожи и металла. Приказчик, степенный лысоватый господин в пенсне, оглядел меня с ног до головы и, видимо решив, что перед ним студент-медик, заговорил покровительственным тоном.

Мне нужен докторский саквояж. Не самый дорогой, из телячьей кожи за двенадцать рублей, но и не дешевый картонный за рубль двадцать. Я выбрал средний вариант – крепкий саквояж из темно-коричневой юфти с латунным замком и кожаной ручкой. Четыре рубля пятьдесят копеек. Саквояж раскрывался широко, двумя створками, внутри были кармашки для инструментов и отделения для склянок. Именно то, что нужно. Уважение внушает.

Инструменты я выбирал тщательно. Скальпель – нет, два скальпеля, брюшистый и остроконечный. Зонд пуговчатый. Пинцет анатомический и пинцет хирургический, с зубчиками. Кровоостанавливающий зажим Кохера. Ножницы Купера, тупоконечные, изогнутые – незаменимая вещь при перевязках. Корнцанг для удержания тампонов. Шприц стеклянный, десятикубовый, Люэровский, с набором игл. Термометр ртутный. Шпатель для осмотра горла. Перкуссионный молоточек. Стетоскоп – простой, деревянный, Лаэннековского типа, не бинауральный; бинауральные здесь уже были, но стоили дорого, а мне пока не до роскоши. Потом как-нибудь.

Приказчик, видя, что я разбираюсь в инструментах, сменил покровительственный тон на деловой и стал помогать подбирать.

– Еще ланцет для вскрытия абсцессов не желаете? – предложил он. – Хороший, золингеновской стали.

– Давайте.

К инструментам я добавил резиновый жгут Эсмарха, резиновую грушу для промываний и набор кетгутовых нитей для швов. За все инструменты вышло одиннадцать рублей с копейками.

Из магазина Швабе я пошел в аптеку на Владимирском. Аптека Штоля, старая, с деревянными шкафами до потолка и запахом камфоры. Провизор, сухонький немец с аккуратными бакенбардами, обслужил меня быстро и без лишних вопросов.

Спирт винный. Настойка йода – для обработки краев ран. Раствор карболовой кислоты, двухпроцентный – для промывания ран. Перекись водорода. Борная кислота в порошке. Вазелин. Ланолин. Камфорное масло – для компрессов и растираний. Нашатырный спирт. Настойка валерианы. Хлороформ для наружного применения – в растираниях при невралгиях незаменим. Капли ландышево-валериановые. Раствор кокаина – для обезболивания (в те годы он считался скорее анестетиком, чем наркотиком). Порошки салицилового натра – жаропонижающее и противовоспалительное. Касторовое масло. Хинин в порошке – на случай лихорадки. Белладонна в каплях. Висмут – при желудочных расстройствах.

Извековского эликсира в аптеке не обнаружилось. Даже не знаю, почему.

К лекарствам полагается перевязочный материал: бинты марлевые, широкие и узкие. Вата гигроскопическая, полфунта. Марля. Лейкопластырь (он только появился, практически новейшее изобретение). Компрессная бумага. Английские булавки. Металлический портативный стерилизатор-кипятильник. Выбрал прямоугольный, никелированный, с вынимающейся решеткой внутри. К нему взял латунную спиртовку. В сложенном виде она удобно помещалась внутрь стерилизатора, не занимая лишнего места в саквояже.

Аптекарь аккуратно упаковал все в коричневую бумагу, перевязал бечевкой. За лекарства и перевязочный материал я заплатил шесть рублей сорок копеек.

Нагруженный свертками, я вернулся домой и поднялся к себе на четвертый этаж. Разложил покупки на столе, раскрыл саквояж и начал укладывать. Инструменты – в кармашки на крышке. Склянки с лекарствами – в отделения с перегородками, каждая обернута ватой, чтобы не билась. Перевязочный материал – на дно, завернутый в чистую бумагу. Шприц – отдельно, в жестяном пенале.

Получилось плотно, но все поместилось. Саквояж, набитый почти до отказа, приобрел солидный, профессиональный вид. Я поставил его на стол и посмотрел со стороны. Да, с таким саквояжем я выглядел бы как доктор. Потертый сюртук, правда, впечатление несколько портил, но тут уж ничего не поделаешь.

А когда надо, буду добавлять в саквояж еще одну вещь – баночку с пенициллиновой мазью.

Оставалось последнее – организовать прием вызовов. Идти самому к больным – не проблема, но как узнать, что кто-то меня ищет? Сидеть дома с утра до вечера и ждать – глупо. Нужна система.

Первым делом я спустился в лавку на углу и за двадцать копеек купил жестяной почтовый ящик – небольшой, выкрашенный в темно-синий цвет, с прорезью для писем и навесным замочком. Городская почта в Петербурге работала как часы: письма собирали и разносили до пяти-семи раз в день. Если пациент бросит письмо с вызовом в уличный почтовый ящик утром, в восемь-девять часов, к полудню оно уже будет у меня. Для несрочных случаев – осмотреть хронического больного, прийти на перевязку назавтра – этого более чем достаточно.

Я прибил ящик к двери своей квартиры и вывел на нем чернилами: «В. А. Дмитриев. Медицинская помощь». Получилось не очень красиво, но читаемо. Дверь конечно, «негламурная», но худо-бедно сойдет. Как перееду в соседнюю квартиру, так поставлю новую, посимпатичней. Если, конечно, деньги будут.