Текст книги "Мельница 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Я продолжал следить за ним. Мало ли, что вдруг на дороге случится? Сейчас он в изменённом состоянии. В смысле, не в таком, как был раньше. Боли не докучают. Здоровья – полно. Энергия – так и прёт. Куражится стал на дороге. В шашечки играть. И сколько не говори ему, всё без толку. Боялся я за него. Опасался за его жизнь. Вот и контролировал иногда. И страшно было смотреть в его глаза, когда он управлял «Мерседесом». Спокойные глаза, сосредоточенные, с прищуром. А на спидометре – двести. Это мой другой «навигатор» сообщал. Научился вычислять, сравнивая со скоростями законопослушных автомобилистов.

Но я уже иногда думал, что коли суждена ему такая судьба – погибнуть в автоаварии, то хоть не от водки и наркотиков. Мало хороших людей разбилось на дороге насмерть? Много. Но не водить же мне Владимира Семёновича за ручку? Кто я такой, чтобы указывать ему, как жить и… как умереть?

Высоцкий сел читать сценарий в зале, попросив меня заварить кофе. Я заварил, принёс кофейник с чашками и сахарницей в зал и поставил на столик. Владимир Семёнович поднял на меня чуть испуганные глаза.

– Это же серьёзный роман! Детским кинематографом здесь и не пахнет. Не-е-е-т, брат Мишка. Будем снимать серьёзный фильм.

– Ну, да… Что-то я погорячился. Там и любовь-морковь настоящая. Постельные сцены…

– Постельные сцены⁈ – воодушевился Высоцкий. – Это я люблю. Не дошёл ещё до них.

Мне скучно было просто переписывать произведение. И, да простят меня, э-э-э… Короче, добавил своего, ага…

– Только вот, что я подумал, брат. Зарубят нашу картину. Скажут: «Ещё одни мушкетёры». Узнал я про нашего «Дартаньяна».

– Не зарубят. То – французские мушкетёры, а это – наши гардемарины. Альтернатива!

– Ладно. Извини. Почитаю. Складно пишешь.

– Ну, да, ну, да, – подумал я, притворяя дверь в зал и закрываясь в спальне, где сейчас у меня стояли усилители, электроорган и восьмиканальный пульт фирмы «Роланд», басовая и простая электрогитары «Ямаха» и две западногерманские кассетные деки «Dual C 939». На одной я слушал «свои» песни, а на другую через пульт писал инструментал. От «Весны» я сразу отказался. В первый же день.

Это хитрая Ирина помощью Зары укомплектовала меня аппаратурой, чтобы и я подключился к творческому процессу обработки «моих» песен. Кто усидит ровно, если стоит такая аппаратура.

Вот и сейчас я включил воспроизведение и взяв басовую гитару, стал «вспоминать» и наигрывать. «Память» памятью, а играл я всё-таки хреново.

* * *

[1] Межиров.

Глава 6

Я играл, конечно, и на гитаре, и на фортепиано, но по-дилетантски. Те, кто вообще не играл и не мог петь, удивлялись. У меня не было ни музыкального дара, ни музыкальной школы, где бы вдолбили мне гаммы и правильное звукоизвлечение. Пел я чуть-чуть получше, чем играл, ибо, голосом мы учимся владеть со дня своего рождения. Ну, и слух у меня, всё-таки, какой-никакой был.

Получалось у меня играть только за счет разучивания аппликатуры, то есть расстановки пальцев на струнах, а для этого надо было знать аккорды на память. С этим у меня было в порядке. Но самостоятельно подбирать аккорды к песням я научился лет через десять игры на гитаре. Что-то у меня на счёт этого было с головой. Да-а-а…

Но играл и пел я упорно и долго, а поэтому кое-чему научился. Как говорил Лукашин – герой артиста Мягкова в фильме «С лёгким паром!»: «Вообще-то я не очень хорошо пою, но люблю петь». Так вот, этак и у меня было с игрой на гитаре. Играл так себе, но играл упорно и… терпение и труд всё перетрут.

Однако, чтобы сейчас сыграть на гитаре так, чтобы хотя бы приблизительно было похоже на оригинал, мне нужно было тренироваться и тренироваться. И это при том, что куда ставить пальцы я знал. Но пальцы плохо слушались и не попадали в ритм и такт. Тот же «Полёт шмеля», который, как мне показалось, у меня неплохо получился после контакта с «ноосферой», при прослушивании записи, вызвал болезненные ощущения.

Однако, знание правильных движений пальцев, позволяли выучить эти движения. Чем я и занимался в свободное от перепечатывания чужого сценария время. И в конце концов мне стали понятны слова Ирины по поводу перепевания и переигрывания чужих песен для народа. Действительно, поди попробуй, сыграй и спой так, чтобы было не хуже и понравилось публике. Исполни Битловскую «Бикоз» на четыре голоса, попробуй. Или «Богемскую рапсодию» Квинов с Фреди Меркури.

То, что я наиграл на гитаре в «Доме Радио», было, как и у Высоцкого. Не высокохудожественно, но душевно и проникновенно. Редко у какого «барда» гитара «пела» лучше. У Сергея Никитина, может быть? Наверное. А так… Трынди-брынди балалайка. Ах, да… Дольского Александра ещё вспомнил… Тот тоже был мастер игры на гитаре. Кхм… Будет, да. Или уже есть? Наверное, есть. Он тоже такого же возраста, как и Высоцкий и «бардствовал» тоже, как и Владимир, давно. И окончил музучилище по классу гитары. Так-то…

Кое-какие песни я мог и лучше разукрасить, потому, что работал над ними раньше, но не посчитал необходимым. Задачи такой не ставилось. Теперь, когда послушал своё исполнение, почему-то стало за себя стыдно. Песни хорошие, а музыкальное сопровождение на троечку. Песни ведь были явно не бардовские, а с претензией на рок или эстраду. Например, «Двадцать лет спустя» Юрия Антонова. Её без хорошей гитары исполнять преступно. Только у костра в тайге пойдёт.

Вот я и принялся за украшательство. Попечатаю-попечатаю сценарий и сажусь за гитару. Или за клавиши. С ними, кстати, у меня, почему-то выходило лучше. Даже левая рука не отставала.

Хорошо получилось наложить пианино и гитары на «Синее море, только море за кормой». Запись на кассете была стерео и я, приглушив на пульте свой старый гитарный канал, в несколько приёмов добавил пианино, басовую и соло гитары. Неделю бился.

Сейчас я трудился над добавлением дополнительных инструментов в песню Юрия Антонова «Если любовь не сбудется». Получалось неплохо, жаль, что добавляя инструменты, приходилось переписывать песню с кассеты на кассету и качество, естественно, терялось. Но я, честно говоря, записывая, просто развлекался. Чего зря инструмент мучить. Да и послушать себя со стороны не мешало. Сам получал удовольствие от результата моих «тренировок» на музыкальных инструментах. Да-да, когда я перевёл своё музицирование в разряд тренировок, дело пошло на лад. Всё-таки, у меня был тренерский талант, хе-хе. Стойка, дыхание, оптимальные движения, расслабление «ненужных» мышц…

Я как раз записывал басовую гитару, когда постучавшись, в комнату заглянул Владимир.

– Чем это ты тут занимаешься? – спросил он, а увидев аппаратуру воскликнул: – Ничего себе!

Кивнул ему на вторые наушники, предназначенные для Ирины. Она периодически наведывалась и прослушивала, что я играю. Закончив запись, я выключил деки. Высоцкий снял наушники и выпятив нижнюю губу, посмотрел на меня.

– Ты кто такой, Мишка? Откуда в тебе это всё? Спорт, музыка, писательство? И всё это одновременно!

– Да, нахрен мне не нужна эта музыка! – взъерепенился я. – Ирина всё. Ведьма рыжая! Закрутила-закрутила. Хочешь-не хочешь, а делаешь! Вот, честно, не хочу я музыкой заниматься! А занимаюсь! Не могу отказать!

Хе-хе, – засмеялся Высоцкий. – Есть у неё такое свойство. Кого хочешь заставит сделать по своему. И незаметно так. Исподволь… Гипноз у неё, наверное. Она же в особой школе училась.

Высоцкий приблизил палец к губам.

– Только т-с-с…

– Да пофиг в какой она школе училась! – отмахнулся я. – Это я на себя – дурака злюсь, что не могу ей отказать. А я же не гитарист. В музучилище не учился. У меня пальцы и руки под другое «заточены». Хватать и бить. А ими шевелить приходится. Я с пятого класса мёртвый захват тренировал, а сейчас ковыряю пальцами, как…

Я прервался, неожиданно кое что для себя поняв.

– Ты, знаешь, Владимир Семёнович, а ведь печатание на машинке тренирует пальцы.

– И я заметил. Я ведь на фортепиано начинал учиться играть. Отец, когда мы с ним после войны жили какое-то время в Германии, откуда-то притащил рояль и пригласил немца-учителя. Потом я играл на аккордеоне. Или раньше играл на аккордеоне, а потом на рояле? Пианино у нас там было, но оно было прострелено пулями и не строило. Купили другое. Но я не любил по нотам играть. Все учителя говорили, что у меня слух идеальный. И отец играл на фоно, больше подбирая по памяти и я.

– А вот у меня музыкальная память никудышная, – вздохнул я, и вдруг подумал: – Была никудышная.

– Хм. А ведь надо попробовать подвигать пальцами на слух, – подумал я и даже скривился от понимания того, что дело-то не в памяти, а в кривых руках. Нажимать-то я знаю куда. Не успеваю только.

Отложив гитару спросил:

– Ну как сценарий?

Высоцкий развёл руки.

– Нет слов. Ирине ещё не давал читать?

– Ты первый читатель.

Высоцкий покивал.

– Спасибо. Думаю, и ей понравится. В меру патриотично, в меру серьёзно, в меру даже весело. Но я ведь и половины не прочитал. Дашь с собой?

– Конечно. Второй экземпляр твой. Это только первая серия из четырёх.

– Из четырёх⁈ Здорово!

Высоцкий расплылся в блаженной улыбке.

– Ирина уже начала обработку Романова. Сказала мне вчера.

– Кто такой Романов?

– Ну, как? Это же председатель Госкино. Бывший редактор газеты «Горьковская правда».

– Из редакторов в председатели Госкино? – удивился я.

– Чему ты удивляешься? У нас так везде.

– Ну, и как он как председатель?

Высоцкий скривился.

– Никак. Своего мнения не имеет. Что скажут, то и делает. Функционер. Но, может быть, в нашем случае это и к лучшему.

– Может быть, – произнёс я, «вытягивая» из междуречья «воспоминания» о Госкино. Читал ведь и про него. Интересовался Советским периодом нашей Родины. Анализировал. Мысли облекал в текст. Художественный. Да, книжки исторические писал на исходе лет. О том, кто как выжил, кто как спасся…

– Надо сказать Ирине, чтобы она уже сейчас насела на этого Романова. Заменят его на Ермаша. А вот этот своё мнение любил. Партийный функционер с продюсерской хваткой. Пока обитает в должности председателя Государственного комитета Совета министров СССР по кинематографии. Работал по тому же направлению в ЦК. Специалист, короче. При Ермаше каждый год укладывались на полку или ограничивались в тираже, становясь, практически, недоступными для зрителей, десятки картин, на его взгляд не соответствовавших «сегодняшнему моменту». Но «Пиратов Двадцатого века» он «пропустил». Да-а-а… Ладно. Там видно будет.

Кстати, мои «Пираты» тоже получили «зелёный свет» и находились в стадии включения в план. Так, что Ирина Юрьевна уже показала себя, как хороший, хм, таран. Хе-хе… А как иначе думать, если приходит дочь «самого» председателя КГБ? Значит – наверху есть мнение!

Владимир, радостно пожав мне руку, и отмахнувшись на мое: «Больше ста не гони», ушёл, а я, подумав, «чему быть, того не миновать», не стал за ним следить. Нечем мне больше заняться, что ли? А чем заняться? Снова сесть за печатание сценария? Так его я для Высоцкого делаю, а значит надо следить за ним, чтобы не убился, нафиг. Мне-то ни этот сценарий, ни фильм и на дух не нужны! Нужен ли мне Высоцкий? Зачем я за него «вписался»? Зачем соревнуюсь со смертью? А она ведь не отстала от него. Вон, бежит впереди его Мерседеса. Убегает? Хе-хе…

Звонок телефона.

– Хм! Вторая линия, млин, – подумал я и сказал в трубку, – Здравствуйте Ирина Юрьевна. Приезжайте. Закончил первую серию. Можно читать.

* * *

Начинал пробежку я, обычно, в шесть часов. Полчаса на шесть километров неспешного бега с разминочными «боксёрскими» движениями рук и локтей в конце дистанции.Потом я полчаса разминался в парке, тридцать минут отрабатывал технику ударов и блоков. Тридцать минут тратил на ката и связки. В восемь часов утра заканчивал тренировку, переходил к водным процедурам, завтракал в ресторане и садился за работу над сценарием. Его надо было, кстати, адаптировать к Высоцкому, совсем молодому Харатьяну, который только в семьдесят восьмом поступит в «Щепку», совсем не артисту мне, и кого-нибудь, такого же молодого, как и мы с Харатьяном.

В конце третьей недели моих парковых тренировок, ко мне подошли трое ребят. До этого они долго стояли, смотрели и, чтобы не мёрзнуть, тоже что-то, похожее на каратэ, «исполняли», а когда я перешёл к ката и связкам, подошли ближе.

– Да-а-а, – подумал я. – Шила в мешке не утаишь. И если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе.

– Здравствуйте, – поздоровались они вразнобой.

Им было лет по двадцать.

– Здравствуйте, – ответил я, не прекращая выполнение связок.

– Это у вас каратэ? – спросил тот, что был в центре.

– Центровой, – подумал я и ответил, не меняя темпа: – А на что похоже?

– На каратэ, – сказал центровой.

– Ну, значит, не зря тренируюсь, – сказал я, выдохнув слова вместе с движениями. – Получилось не очень, и я развернулся к ребятам.

– У меня ещё двадцать минут тренировки. Давайте поговорим после?

Ребята переглянулись.

– Можете подождать меня в холле гостиницы, если замёрзли. Если спросят, скажете, что ждёте Шелеста из пятьсот семнадцатого.

– Шелеста? – ребята переглянулись.

– Шелеста, – подтвердил я.

– Так это ваша методика разослана по школам?

– Моя-моя, – нетерпеливо произнёс я. – Холодно. Остываю. Потом поговорим.

На улице было минус восемь, и явно намечался снег, поэтому морозная влага обжигала. Ребята быстрым шагом покинули полянку, выбранную мной для тренировок.

В гостиницу я возвращался при падающем снеге и начинавшейся вьюге.

– Тридцатое ноября, однако, – подумал я, поднимаясь по ступенькам.

Ребята сидели в холле под пальмой, сняв куртки.

– Ваши гости, Миша, – игриво то ли спросила, то ли объявила дежурная администратор Наталья. Темноволосая, кавказско-армянского типа девушка, но нос у неё был, хоть и великоват, но симпатичный. Я всегда, когда видел её, думал о том, что именно они первые встанут ко мне, к пластическому хирургу, в очередь.

– Мои, Наташа. Наследили безобразники, – сказал я и покрутил головой и спросил. – Длинный разговор?

– Если вы Шелест, то короткий. Приглашаем вас в нашу школу каратэ. Мы сейчас недалеко от вашей гостиницы на Цветном бульваре. Прямо рядом с цирком.

– Зачем приглашаете? – спросил я. – И от чьего имени?

– От имени Штурмина Алексея Борисовича, но он ещё не знает, что вы – Шелест. Мы сказали ему, что какой-то приезжий в парке уже почти месяц тренируется. Вот и попросил нас пригласить.

– Не понимаю, зачем я вам? У вас своя школа, у меня своя.

– К нам из разных школ приходят с разными стилями.

– Насколько мне известно, у вас даже не каратэ, а корейский стиль, который вы называете «квон тху», переводя этот термин, как боевой кулак, не который, на самом деле есть типичныйк кулачный бой, то есть – бокс. На каратэ он мало похож. Да и нет в Корее такого боевого искусства. Есть «Гёксуль». Там вообще боевые искусства запрещены. Только у спецназа и полиции. А это «гёксуль». То, чему вас учит Штурмин и Касьянов – это обычный бокс со странными ударами ног, подсечками и подножками из самбо, и удушающими приёмами из дзюдо. Вопросы есть? Расхотелось приглашать меня в вашу школу каратэ?

Ребята неуверенно топтались, потупив глаза опешив от моего напора.

– Я сейчас занят. У меня распорядок расписан на день. Отдых у меня с часу до трёх. И вечером с восьми. Можете прийти, если остались вопросы. Но лучшее время – это в восемь вечера.

Я поднялся на свой пятый этаж и провёл день так, как обычно.

Вчера и Владимир, и Ирина забрали третью часть сценария. Осталась четвёртая. Всё меня радовало, даже музыкальные тренировки. Пальцы о живали. Точно помогала пишущая машинка. Клавиши букв не нужно было продавливать. Лёгкое касание пальца приводило к удару литеры о ленту и бумагу. Я ни умел печатать всеми десятью пальцами, а тут только заново научился. На простой машинке надо было совершать натуральные примерно дюймовые удары по клавишам, а мизинцем и безымянным это было трудно. А на «Ятрани» – легкотня. Словно на пианино. Иногда я тренировал только одну руку, и тогда пальцам приходилось растопыриваться и тянуться.

Днём после обеда я, обычно, спал. Залёг и в этот день. Но никтоне пришёл. Пришли вечером. Ровно в восемь, но сначала позвонили по телефону. Я только-только пришёл с ужина.

– К вам Штурмин и Касьянов, – сказала Наталья.

– Пусть поднимаются, – разрешил я.

Через пять минут в дверь постучали. Я открыл.

– Здравствуйте. Разрешите! – спросил Штурмин.

– Здравствуйте. Проходите. Раздевайтесь-разувайтесь, проходите в зал.

– Хороший номер. Люкс? – спросил Тадеуш.

– И вам здравствуйте.

– Доброго вечера, – сказал Касьянов и улыбнулся одной стороной рта.

– Усаживайтесь в кресла, – сказал я.

Они сели. Я взял из шкафа салфетку и, положив на журнальный столик, замкнул сторожевой круг. Вокруг них…

Глава 7

От этих людей можно было ожидать всего, чего угодно. Может быть не сейчас, но бережёного Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт. Вполне себе от них можно было ожидать и провокацию. А зачем оно мне надо? С чего это я так вдруг решил что могут быть провокации и «всякое такое»? Да, потому что своей инициативой включения каратэ в федерацию борьбы, я выбил из под Штурмина, зарабатывающего деньги на обучении «драчунов», табуретку.

Штурмин уже лет пять, фактически, нигде не работал, живя на средства, собираемые с учеников. По десять, двадцать, а то и сорок рублей, между прочим. С малоимущих он брал меньше, с сынков партийно-административной аристократии побольше. Вот через этих «сынков», вернее, через их пап, он и «пробивал» разрешение на признание каратэ – ещё одним официальным, кажется пятьдесят вторым, видом спорта в СССР, со своей федерацией и с ним, Штурминым, во главе. Вернее, во главе встал бы полковник КГБ Виктор Алексеевич Куприянов, имевший милицейские «документы прикрытия». А Штурмин бы стал его первым заместителем и рулил бы для собственной выгоды, отметая конкурентов, выводя в «свет» только своих учеников, открывая школы по всему Союзу ССР и получая с них барыш.

То, что он сейчас назвал свою школу «непонятно чего» – Центральной школой каратэ, говорило о том, что он от своей идеи пока не отказался и то, что кто-то в КГБ и прочих органах «играет» на его стороне.

– Знаешь, кто мы? – с вызовом спросил Штурмин.

– Знаю, – сказал я и, чтобы сразу расставить точки во всех местах, добавил. – Самозванцы. Дети лейтенанта Шмидта.

Глаза у Штурмина расширились. Лицо Тадеуша Касьянова, всегда невозмутимое, слегка дрогнуло. К Тадеушу Касьянову у меня уважения было больше. Он по крайней мере честно признавался, что то, что он преподаёт – не каратэ, а рукопашный бой. И для боевой подготовки Советской армии сделал несравнимо больше. Как и для популяризации этого вида спорта. Он станет инструктором Московского военного округа по рукопашному бою. С этой должности его в девяносто втором году и «возьмут» за похищение человека и вымогательство. Задержат, но не осудят, а отпустят из зала суда через год мытарств в следственном изоляторе. И, говорили, что даже выплатили денежную компенсацию. Но… В это не совсем верится.

И я, честно говоря, знал, что Касьянову не нравилось то, как себя вёл Штурмин. Он с ним совсем «разойдется» в восьмидесятом году. По идеологическим соображением. В последствии Касьянов скажет, что Штурмин своим поведением разрушил каратэ.

– С чего это ты так решил? – кривя в пренебрежительной усмешке губы, спросил «супер сэнсэй».

– Потому, что вы носите черный пояс присвоенный вам самим собой. Потому, что то, чем вы занимаетесь – это не каратэ, а банальная солянка, которую с натяжкой можно назвать рукопашным боем, или боевым самбо. Но вы, чтобы привлечь в секции больше «денег», называете «свою солянку» модным словом каратэ. А на самом деле, о каратэ вы и понятия не имеете. И мало того, не хотите иметь. Зачем? Деньги и так текут рекой. Проще под себя заточить само каратэ, да?

– Что за бред ты несёшь⁈ – так же кривя губы, вопросил Штурмин. – Сам-то ты кто такой? Откуда взялся? Комитетский выкормыш?

– Сами вы, хе-хе, эти слова, – сказал, рассмеявшись, я. – Я ни на что и не претендую, и тем более не называю свой стиль «каратэ». Мы занимаемся самбо и его прикладным разделом, называемым «боевое». Какие ко мне претензии? А вы – мошенник. Вы даже скрываете от своих учеников, что в каратэ существуют «даны», а не просто «чёрный пояс». И чтобы получить даже первый дан нужно сдать специальный квалификационный экзамен. Который вы, с вашей техникой, вряд ли сдали бы.

– Да что ты знаешь о каратэ⁈ – возмутился Штурмин.

– Хм. Например, я знаю про рэндзюку-ваза. Вы знаете, что это такое? Безнего сдать на первый дан любого стиля невозможно.

Штурмин побогровел, но что ответить не нашёлся. Тогда сказал Касьянов.

– Что такое «рэндзюку-ваза»? – спросил он спокойно.

– Обычно под рендзоку понимается последовательность непрерывного выполнения техники защиты и атаки, используемая либо для прорыва обороны противника и нанесения решающего удара, либо для самозащиты и боя.

– Покажешь? – спросил Касьянов.

– Зачем? – удивился я. – Я не ваш инструктор. А вы сюда пришли не консультироваться, а наезжать.

– Хм! Наезжать? Интересное слово, – сказал, улыбнувшись Касьянов. – У тебя сложилось не верное впечатление. Алексей Борисович выбрал для нашей беседы неправильный тон. И его можно понять. Он очень много сделал, чтобы разрешили каратэ. Это мы коллективное письмо в этом году написали.

– Ага. Чтобы разрешили каратэ и разрешили подобрать под себя все остальные секции, да? – усмехнулся я. – И в чём дело? Каратэ разрешили. Занимайтесь. Но ведь вы боитесь, что пойдут не к вам, а к другим тренерам.

– Я не боюсь, – сказал Касьянов. – Мой стиль не каратэ.

– А какой? – удивился я.

– Как ты и сказал, – боевое самбо. Или ещё правильнее – рукопашный бой. Хорошее название, – сказал Касьянов. – Самбо – это самозащита, а для воинов нужно и нападение.

– Так и в чём дело? – спросил я.

– Тад, о чём с ним говорить? Проломить ему башку и дело с концом! Если не уймётся. Понял, да, щенок⁈ Не угомонишься, – пи*дец тебе. Будет он ещё моим ученикам мозги промывать! Уяснил?

Штурмин вскочил с кресла и, сжав кулаки, встал в угрожающую позу. Его «накрыло». Мне рассказывали, что у него бывало такое.

– Успокойся! Ты что такое говоришь? – сказал Тадеуш, нахмурившись и демонстративно оглядывая комнату по периметру. – Совсем сдурел? На криминал подбиваешь? Я тебе не твои шавки! С ними так разговаривай.

Касьянов был старше Штурмина лет на девять и, похоже, мог себе позволить с ним такой тон, потому что Штурмин осёкся. Касьянов выжил в послевоенное время и долго работал таксистом. Поэтому имел серьёзный опыт общения с блатным миром. И я думал, что он являлся для Штурмина посредником в общении с криминальными авторитетами. Своего рода «крышей».

– Я правильно понял вас, Алексей Борисович, что вы угрожаете мне физической расправой, если я продолжу продвигать не каратэ, а самбо?

Глаза у Штурмина едва не вылезли из орбит. Он понял, что наговорил лишнего и стоял, тоже озираясь по сторонам и хватая воздух раскрытым ртом.

– Погорячился он! Чего ты за язык цепляешься? – вроде, как спокойным тоном, проговорил Касьянов. – Разозлился человек. Говорю же… Он слишком много отдал сил в разных кабинетах, а тут ты со своим самбо.

– Но почему вы думаете, что я – причина, хм, ваших, хм, «бед»? – спросил я, понимая, что с Касьяновым мне ссориться не хочется.

– Ну, – пожал плечами Касьянов. – Во-первых, – не бед, а во-вторых, – твоя фамилия стоит в методичке. Ты же Шелест?

Я улыбнулся, промолчав.

– Ну, вот… Кто такой Городецкий Георгий Григорьевич, мы выяснили. Кое что выяснили и про тебя. Связи у нас есть. Мы поняли, что если не идейный вдохновитель, то технический организатор всей этой бучи – ты. И без тебя Городецкий бы не стал бы такую кашу заваривать. Знаешь что сейчас твориться в Москве? Думаешь мы одни хотели навести порядок в, как ты сказал, самозванных секциях, которые, в определённых кругах, называют– секты? Это даже не наша инициатива. А ты всё поломал. Так, что… С нами лучше дружить, а не воевать. Ты ведь понимаешь, кто за нами стоит?

– С нами тоже лучше дружить, а не воевать, – сказал, усмехнувшись, я, больше чувствуя, чем понимая, что Тадеуш Касьянов – это голова, которой палец в рот не клади. – А кто за кем стоит, это не моё дело. Меня попросили, я методичку подготовил. И да… Я всего лишь, э-э-э, технический исполнитель.

– Хм. Хотел спросить, – Касьянов с интересом, словно на обезьянку в зоопарке, смотрел на меня. – Ты всё это, где взял? Ката и базовую технику – это понятно. Чистой воды Накаяма, правда, подробнее и понятнее. А перемещения в уклонах и связки. Это ведь большой труд и в них виден личный опыт. Он есть у тебя? Ты ведь совсем пацан.

– Позволю себе не ответить на ваш вопрос, Тадеуш Рафаилович. И слово «пацан» несколько пренебрежительное, не находите? Я мог бы вызвать вас на спарринг за оскорбление, но так как, действительно гораздо младше вас, воздержусь. Дабы не усугубить наши и так сложные отношения.

– Хм. Дабы, – задумался Касьянов. – Ты из какого века прибыл, мальчик? Это слово не оскорбительное для тебя?

– Нет, – сказал я. – Здешний я. Тутошний.

– По каким правилам ты был бы готов со мной сразиться?

Я пожал плечами.

– Ни по каким. Я же сказал. Не хочу подрывать в вас самих уверенность в превосходстве. Это повредит фильму который будет снят по моему сценарию. И на который мне хотелось бы пригласить, пользуясь случаем, вас.

– Какого фильма? – спросил Касьянов, хмурясь. – Какой сценарий?

– Мой сценарий. Я написал сценарий, – едва не по буквам произнёс я. – Его сейчас обсуждают в Госкино ищут место в плане съёмок. Одобрение председателя уже получено.

– Как называется? – спросил он.

– Пираты двадцатого века, – ответил я.

Тадеуш некоторое время молчал.

– Я читал сценарий, но там написано, что автор сценария Владимир Высоцкий.

– Это для проформы. Он ещё об этом не знает.

Касьянов смотрел на меня с любопытством, но уже не как на обезьянку в клетке. В его взгляде улавливалась растерянность и неуверенность.

– А ведь ты не врёшь, – сказал он.

– Зачем мне врать. Я сам в нём буду играть. Роль вашего молодого помощника. Вместе с мировым злом будем бороться. Так зачем нам что-то доказывать друг другу? Жизнь всё сама расставит на положенные места.

Пока мы с Касьяновым беседовали, Штурмин всё больше и больше багровел. Я даже боялся, что его хватит удар, и поэтому контролировал его внимательно. Но мы и не долго пикировались-то, когда вдруг Штурмин бросился вперёд. Показалось даже, что он просто потерял сознание, наклонился вперёд и упал. Но нет, глаза его были открыты и светились разумом, а руки вытянуты в мою сторону.

– Задушить он меня хотел, что ли? – подумал я, видя, как его глаза расширяются от испуга и он начинает махать руками назад, словно пытаясь восстановить равновесие.

Встав вертикально, он отскочил от невидимой черты, словно ошпаренный и, двигаясь назад «лунной походкой», упал в «своё» кресло, продолжая испуганно таращиться на меня. Наконец он проговорил:

– Что это было?

Касьянов тоже смотрел на меня с недоумением раскрыв свои татарские глаза чуть шире обычного.

– Что было? – спросил я безразлично.

– Страх! Я не могу перешагнуть эту линию.

Он дёрнул подбородком вперёд.

– А зачем вам её перешагивать? – спросил я. – Сидите и сидите себе. Зачем делать глупости, после которых кому-нибудь может быть мучительно больно, а кто-нибудь сильно пожалеет, когда придёт в себя. Или наоборот.

Штурмин сидел и тряс головой.

– Ничего не понимаю. Ничего не понимаю.

Он посмотрел на Касьянова. Тот встал и шагнул вперёд.

– Лучше не стоит, – сказал я.

– Почему не стоит?

Он шагнул ещё и ещё, испуганно резко вдохнул, словно вздрогнул, и глаза его тоже на мгновение расширились, но он не отшатнулся назад, а наклонив голову вперёд, попытался продвинуться вперёд. Но не смог. Тело его, в попытке перешагнуть через боль, несколько раз дёрнулось, и он отшагнул назад и сел в кресло.

– Внушение? – спросил он. – Силён.

Я ничего не ответил.

– И зачем это?

Я снова ничего не ответил.

Они оба тоже молчали довольно долго. Только переглядывались друг с другом. Потом Касьянов спросил:

– И долго мы будем находиться в твоём плену?

– Каком плену? О чём вы? Это вы ко мне пришли. Мы же разговариваем. Если все темы исчерпаны, кто вас держит? Хотите уходите, хотите оставайтесь.

Я встал со стула, взял салфетку в руки, и, подойдя к окну и создав защитный круг перед собой, махнул ею в сторону дверей, словно провожая. Касьянов поморщился и встал из кресла. Но не шагнул к двери из зала, а, не глядя мне в глаза, двинулся в мою сторону. Не быстро, но с явным умыслом. Однако, его снова постигла такая же неудача, как и в предыдущей попытки приблизиться.

Касьянов шагнул назад, поджал нижнюю губу, с озадаченным выражением лица покрутил головой, посмотрел на меня.

– Силён. Кхм. Хотел спросить на счёт сценария. Значит, с Высоцким не стоит говорить?

– Зачем?

– На счёт роли?

Я покрутил головой.

– Не стоит. Напротив роли уже стоит ваша фамилия.

– Как каскадёра-дублёра?

Я отрицательно покрутил головой.

– Как исполнителя главной роли.

– Думаешь, утвердят?

– Уверен. Не утвердят, не будет фильма. Но, думаю, всё сложится, так как надо.

– И ты сам там будешь сниматься?

– Буду, – вздохнул я. – Куда деваться?

Касьянов повернулся к Штурмину.

– Пошли, Лёша. Нам здесь делать нечего.

Штурмин тяжело поднялся из кресла и, качаясь словно пьяный или в полном бреду, пошёл на выход.

– Сильно его шандарахнуло, – подумал я и сказал вполне серьёзно: – Вы заходите, если что.

Касьянов улыбнулся.

– Уж лучше вы к нам.

Я улыбнулся тоже.

– Меняйте вывеску, Тадеуш Рафаилович. Армейский рукопашный бой – всему голова. И штыковой бой ввести снова надо.

– Может, всё-таки, зайдёшь в зал? – спросил он. – Покажешь своё каратэ.

Я вздохнул.

– Всем будет грустно.

– Почему? – удивился Касьянов.

Я подумал.

– Рассказать притчу?

Мне кивнули, причём и Штурмин тоже.

– Отошёл, что ли? – подумал я и начал рассказ.

– В одном даосском монастыре жил монах, который хорошо умел драться. Какие бы враги не нападали на монастырь, монах выходил против них и побеждал их. Другие монахи приставали к нему:

– «Научи, научи нас также драться, как ты».

Монах долго отказывался, но не объяснял почему не хочет учить, а лишь крутил головой. Тогда другие монахи стали повторять за ним его движения и многие из них тоже стали хорошо драться. Не так, как учитель, но всё-таки. Однако, сколько они не наблюдали за учителем дальше, и не повторяли его движения, лучше драться у них не получалось. Тогда они снова с плачем обратились к нему и монах сжалился.