Текст книги "Мельница 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

Но Тиэко не была девушкой моей мечты, как сказал бы поэт. Она вызвала во мне восхищение и непонятный трепет, словно бы мы с ней когда-то встречались, и даже были очень близки. Это было странное ощущение. Но… Мы расстались, и я о ней тут же забыл.

Я постоянно думал о том, как я встречусь с той единственной и неповторимой, и что буду делать для того, чтобы не оттолкнуть её от себя, а наоборот, притянуть. Ведь повторить события не получится. Я и вёл сейчас себя по-другому, и выглядел иначе, и аура вокруг меня была другая, и крутилось рядом много как ребят, так и девчат.

Вернувшись во Владивосток, я подал документы в Дальрыбвтуз и легко сдал четыре экзамена: написал сочинение по русскому языку, выполнил контрольную работу по математике, сдал два экзамена устно – математику и физику.

От поездки на картошку я «отмазался», оставшись отрабатывать повинность в институте на кафедре физкультуры. Большого ремонта в этом году не было, но «косметический» требовался. Тем более, что я «подписался» обновить картинки, изображавшие олимпийский девиз: «Быстрее, выше, сильнее!».

Увидев, что я облагораживаю пространство, мне в помощники напросились несколько моих «учеников», не являющихся студентами. Это были, в основном, взрослые дядьки от тридцати и старше. Дело в том, что на время ремонта, то есть – моей трудовой повинности, тренировки прекратились, да и краской сильно воняло, вот они и предложили ускорить процесс. Я согласился и уже в сентябре мы тренироваться продолжили.

Студенты, и вновь поступившие, и приехавшие с практики, начинали учёбу только в октябре. Вот и моя группа МА-22 собралась только в начале семестра. Однако уже в конце сентября в секцию записались те ребята, которых я знал по той жизни. С некоторыми мы потом долго дружили и после института. Сейчас я их знал, они меня нет. Поэтому я на них просто смотрел, а они смотрели на меня. Принюхивались, приглядывались. И удивились, когда я оказался на первой лекции по химии.

– Так ты студент, что ли? – спросил меня Эдик Сушицкий несколько разочарованно.

Он, и ещё пара человек, были в группе самыми старшими, поступившими в институт после армии.

– Как видишь, – ответил я. – Судя по твоему тону, это тебя расстроило?

– Да, нет, – смутился он. – А как ты будешь совмещать учёбу и тренировки?

– Как и в школе, – пожал я плечами. – Прошли пары, пошёл в спортзал. Я ещё и на полставки в качестве тренера по волейболу на кафедре физкультуры подрабатываю. Какие вопросы? Вы ведь тоже подрабатывать будете. На жизнь зарабатывать. На одну стипендию не проживёшь.

– Это – да, – сказал Эдик, почесал затылок и улыбнулся. – Хорошо, что ты у нас учишься. А что на картошку не ездил?

– Здесь на кафедре отбывал, – пояснил я.

Постепенно вокруг нас собрались ещё ребята – «каратисты». На секции я, как и полагается тренеру, дистанцировался от учеников. Ибо… Тренировка подразумевает концентрацию внимания и трепет перед сэнсэем. Здесь же они подходили ко мне и пожимали руку. Улыбались. Улыбался и я. Но сдержано. Ибо… Сейчас я был другим и цели у меня были другие, нежели тогда.

Тогда я ни о чём не думал, кроме музыки, шмуток, спорте, девчонок. Об учёбе я не думал совсем. Сейчас я тоже об учёбе не думал. Что о ней думать? Но распи*дяем я не мог быть в принципе. Слишком много было поставлено мной на мой имидж. Да, и под пристальный взор средств массовой информации я уже попал. А поэтому должен был соблюдать правила приличия и создавать положительный образ примерного студента.

Но мне соблюдать установленные мной самим правила было просто. На лекциях я писал лекции и делал вид, что внимательно слушал. Мы как-то сразу сели вместе с Сушицким и другими стариками на первый ряд поточной аудитории и так и продолжали сидеть рядом.

Почему делал вид? Потому, что на самом деле я не столько слушал, сколько мысленно анализировал другие источники на эту тему. Вставляя в текст лекции ссылки на другие источники.

Почерк у меня выработался очень ровный. Он и раньше не был неряшливым, а стал – буковка к буковке, и писал я очень быстро. Специально тренировался раньше, а сейчас усовершенствовал. Я всегда и во всём в своей прошлой жизни видел способ тренировки. Либо духа, либо тела, либо разума. Это любую работу превращало не в скучный процесс, а в интересное занятие, и даже развлечение.

Я строчил, как из пулемёта и естественно, так как сидели мы на первом ряду, обратил на себя внимание преподавателей. Тем более, что некоторые из них ходили ко мне заниматься во вторую группу.

Первым из преподавателей-лекторов меня остановил на выходе из аудитории физик.

– Э-э-э, Михаил, а не покажите, что вы пишите на моих лекциях? У меня складывается такое ощущение, что вы пишите такой-то научный трактат или художественное произведение. У вас такое творческое и задумчивое выражение лица.

Физика – такой предмет, в который ничего нового вставить было невозможно, но я умудрялся, вставлять. Физику, как таковую, мы должны были проходить два семестра. Но потом шли курсы теоретической механики, теплотехники, электротехнике. Именно поэтому я и был задумчив, потому что примерял то, что нам читал лектор к другим предметам. О чём у меня и были ссылки. Причём сам физик натолкнул меня на такой подход, так как именно он говорил о том, где нам может пригодиться физика.

– У вас отличный почерк и правильный подход к учебному процессу, – похвалил меня физик и вернул тетрадь.

Потом мои лекции проверяли все преподаватели по очереди: химичка, преподаватель по начертательной геометрии, математик. Сушицкий даже «прикололся». Он видел, как я пишу лекции, сам сначала офигевал от моей скорописи и побочных знаний, но потом только похихикивал, наблюдая за моим творчеством.

– Они у тебя подглядывают, что ли? – спросил он как-то.

– Наверное, – пожал плечами я и сумничал. – Всё проходит. Пройдёт и это.

Эдик удивлённо вскинул брови.

Он был русоволос со следами рыжины и брови у него тоже были такого же цвета. Лицом, вернее – массивной нижней челюстью, он походил на скандинава-викинга. И такой же как был спокойный. В нём чувствовалась внутренняя сила, но и телом он был крепко сложен, хотя высоким ростом не отличался. Разговаривая он слегка грассировал, но картавость не портила его речь. Хотя, он и не был особым говоруном. Эдик, я знал и по той жизни, был и будет надёжным другом и товарищем.

Я знал про его проблемы с растяжкой и зажатостью мышц, а поэтому помогал ему расслабляться и снимать мышечные зажимы. Не только ему. Поэтому мы много медитировали под мой голос. В начале тренировки и в конце. Я снимал им болевые ощущения, и ученики привыкали сидеть в дзадзэн. А это, хм, то ещё испытание.

– Я прикоснусь к вашей голове, и любая боль покинет ваше тело, – предупреждал я, и ученики считали исчезновение боли гипнозом.

И это меня устраивало, потому что гипноз – штука для народа сейчас более понятная, чем целительство. В газетах и журналах часто писали про медицинский гипноз. Да и ездили гипнотизёры по стране с выступлениями, где на сцене заставляли зрителей выполнять свои команды. К нам во Владивосток часто приезжали. Я два раза ходил, смотрел. С детства этой «хренью» интересовался. Класса с пятого. Этим и объяснял ученикам свои способности.

Кстати, Рёкити Минобэ, которому я сначала умышленно устроил печёночный спазм и он сморщился от боли, я тоже рассказал свою историю про гипноз и предложил ему снять боль. Он сначала, не поверил мне, сказав, что гипнозу не поддаётся. Я щёлкнул пальцами правой руки у него перед носом, он вздрогнул, я прикоснулся левым пальцем его правого подреберья, и у Рёкити округлились глаза. Боль моментально прошла. Хотя «синяя хрень» в нём сидеть осталась.

Потом рассказал ему про школьного учителя, который познакомил меня с шиатсу – точечным массажем, и предложил пройти диагностику. Рёкити нехотя, скорее всего из-за банального любопытства, согласился посмотреть, что за шиатсу знает какой-то большеглазый годзин семнадцати лет отроду. Он даже согласился раздеться по пояс и, сидя на табурете, повернуться ко мне спиной. В комнате Тиэко, из которой вышли все, кроме Тиэко.

Я демонстративно потыкал в точки меридиана мочевого пузыря, расположенные на спине. Потом стянув с японца носок, ткнул пальцем в точку номер два меридиана печени. Она находится между большим и указательными пальцами ступни. Рёкити Минобэ взвыл от боли.

– Это диагностическая точка меридиана печени, – сказал я. – Болевые ощущения при воздействии на неё, указывают на хроническое заболевание этого органа.

После этих слов, когда рот Рёкити приоткрылся. Ткнул пальцем в нижнюю челюсть. Рёкити снова дёрнулся.

– Ну, вот, это четырнадцатая точка меридиана. Её болезненность указывает на системный характер патологии печени. Патологии, Минобэ сан. Вам нужно срочно заняться своим организмом. Но я могу прямо сейчас воздействовать на лечебные точки меридианов легких, куда из меридиана печени поступает энергия, и на меридиан желчного пузыря, откуда поступает энергия в меридиан печени. Это не займёт много времени. И хуже, точно, по крайней мере, не будет. Согласны.

– Дедушка, дедушка, соглашайся, – вскричала Тиэко.

– Конечно соглашусь, – проворчал Рёкити Минобэ. – Я сам немного знаю шиатсу. И этот мальчишка всё говорит правильно. Только, как ты мог изучить шиатсу?

– Мой учитель сказал, что во мне сидит дух предков. Но просил никому об этом не говорить. Это был странный учитель. Он замещал нашего учителя по географии и пробыл с нами не долго. Но он жил рядом и я к нему часто заглядывал, пока он не уехал.

Так на самом деле и было. Именно на уроке этого морского офицера, временно замещавшего географичку, я впервые узнал про волшебные меридианы. Мы много чего тогда от него узнали, даже как читать линии на руке или как «говорят» глухонемые. Но шиатсу я изучал в большей мере самостоятельно методом «научного тыка».

Я сходил за своей сумкой и достал из неё маленькие разноцветные тряпичные мешочки, сшитые мной из обрезков ткани, в которых находились «светильники». Они представляли собой маленькие керамические рюмочки. Свечи из них я убрал, как ненужный атрибут. Достал и другие мешочки с оберегами. Разложил мешочки вокруг табурета.

– Странно, подумал я, – что такая мебель, как табурет, вообще есть у японцев.

Правда, у японской табуретки сиденье было вогнуто посередине и она была, как наша скамейка, то есть стояла на двух вертикальных досках, только высокая.

– Что это у тебя? – удивлённо спросила Тиэко.

– Мой дед был шаман, – сказал я, обозначив это слово как «китоси», то есть – целитель.

– Китоси? – сказал Рёкити и продолжил со вздохом. – Когда-то в Японии было много китоси. Они работали вместе с военными советниками гунси, чтобы определять «благоприятные дни» для сражений и походов. К ним обращались за защитными обрядами и исцелением, когда традиционная медицина не помогала. Сейчас у нас почти нет китоси.

– Не только у вас, Минобэ сан. Традиционная медицина вывела всех наших и ваших китоси.

– Что там у тебя в мешочках? – спросила Тиэко.

– Это секрет, – сказал я и улыбнулся.

Лечебные процедуры не заняли много времени. Кроме поражённой мной печени, я, с помощью точек пособников, воздействовал на другие меридианы. Этого пока было достаточно.

– Обратитесь пожалуйста к врачам-специалистам, Минобэ сан, – посоветовал я. – У вас ещё много разных болячек. Но вы не лечитесь здесь, если можно потерпеть. Приезжайте ко мне. Я вас подлечу.

Рёкити Минобэ посмотрел на меня и встав с табурета поклонился.

– Спасибо, китоси, – сказал он. – Но во Владивосток меня не пустят.

– В порт Находка пустят. Там нет наших военных кораблей и туда ходят иностранные суда. Там даже есть японское консульство. От Владивостока до Находки всего двести километров. Я обязательно приеду.

– Спасибо, Миса сан, – поблагодарил Рёкити Минобэ и снова поклонился. – Я рад нашему знакомству.

– И я очень рад нашему знакомству, – сказал я.

Тиэко вдруг захлопала в ладоши и запрыгала вокруг нас.

– Находка-Находка! Мы поедем в Находку!

– Вы знаете, что у города Находка есть два официальных города-побратима в Японии: Майдзуру и Отару? И то, что в Находку время от времени на теплоходах приплывают представители этих городов?

Рёкити Минобэ покрутил головой. Он надевал в это время рубашку и получилось забавно, как-то по домашнему.

– Так, что можно приехать вместе с их делегацией.

Тиэко заскандировала:

– Майдзуру, Отару! Майдзуру, Отару!

– Аригато, дзэнсэи но киоку га ару хито,[1] – сказал Минобэ сан и поклонился. – Мы обязательно приедем.

* * *

Из Японии пришлось лететь в Москву в спорткомитет, принимать поздравления, давать интервью, встречаться с Московскими каратистами. Организовывать и проводить экспресс-семинар. Человек на семьдесят. Рассказал, показал, продемонстрировал свои возможности по разбиванию кирпичей и получил одобрение на принятие приглашения на чемпионат Японии, присланное лично Масутацу Оямой. Прямо вслед за мной и прилетело приглашение. Обсудили его и на семинаре и в спорткомитете. Обсудили правила Киокушин-каратэдо, оценили мои возможности, необходимые изменения в тренировочном процессе.

Вручили мне призовые. Аж целых триста рублей. Пообещали, если выиграю Японский чемпионат. Дать квартиру в Москве. Сказал, что у меня дом в Переделкино. В спорткомитете удивились. Тогда пообещали машину. Сказал, что одна уже есть? Зачем мне вторая? Всё-таки остановились на квартире, но во Владивостоке.

– Двухкомнатную, – уточнил я.

– Хрен тебе, – сказали мне. – Однокомнатной обойдёшься.

– Да, и бога ради, – подумал я. – Обменяю дом в Чоботово на что-нибудь во Владивостоке.

* * *

[1] Спасибо, человек, у которого есть память о прошлых жизнях

Глава 25

Светлана приходила несколько раз. Мы с ней говорили. Она просила меня её простить, а я говорил, что простить её я простил, а как выбросить дурные мысли из головы? Я попросил её дать мне время, чтобы попытаться забыть. Может быть когда-то, говорил я, боль уйдёт и мы сможем без боязни смотреть друг другу в глаза. Ведь тебе тоже трудно…

– Да, мне тоже трудно, – говорила она. – Мне очень трудно. Я люблю тебя.

– И я люблю тебя, но… Мне нужно время. Нам нужно время.

Она мне поверила. Но мельница, которую закрутил я, уже крутилась.

В читальном зале работала девушка с именем Ольга. Через неё я должен был познакомиться с другой девушкой с которой должен был прожить всю свою оставшуюся жизнь. С Ольгой мы познакомились в первый же день учёбы. Физик дал нам список литературы, которой мы обязаны были пользоваться и я пришёл в читальный зал.

– Привет, – сказал я, подавая студенческий.

– Привет. А ты тот Шелест, – сказала она, прочитав мою фамилию.

– Какой тот? – удивился я.

– Да, мне Ирка все уши прожужжала, что какой-то красавчик преподаёт у нас какую-то непонятную борьбу.

– Что за Ирка? – спросил я.

– Из загрансектора. Вон, её кабинет за нашей дверью слева.

Ольга ткнула пальцем на дверь, через которую я зашёл в читалку. Но Ирку из загрансектора я помнил. Разбитная девчонка года на три старше меня. Ольга Маркова была меня старше на два года. Она два раза не поступила в университет на филфак и работала библиотекарем. А в книгохранилище имелся пожарный выход и лестница, на которой они – институтские девушки разных возрастов из кадров и бухгалтерии – курили.

– А учебники? – намекнул я на то, что Ирка меня не заинтересовала.

– Учебники на вынос в библиотеке. Здесь читальный зал. На вынос не даём. А библиотека – вниз по этой лестнице.

В читальный зал имелась ещё одна дверь с лестницы, ведущей с первого этажа прямо из холла. Я сказал «спасибо» и ушёл. Для первого раз было достаточно. Второй раз я пришёл через день и мы с Ольгой немного поговорили о книгах. Я её так прямо и спросил:

– Ты в библиотеке работаешь, потому что книги любишь читать?

Она кивнула и рассказала, как поступала в универ.

Я махнул рукой.

– Не страшно. Захочешь, поступишь ещё. Вам в армию идти не надо.

– Зато, замуж надо, – вздохнула Ольга. – А какая тогда учёба.

– Хм! Об этом я не подумал, – сказал я, типа задумчиво.

– Ха! Кто в твоём возрасте из мужчин думает о женитьбе? – Хохотнув, сказала Ольга.

– Я, – подумал я и тоже вздохнул. Мысленно.

С тех пор я почти ежедневно приходил к Ольге, но свою суженую-ряженую не встречал. Но я знал тот день, когда она появится в читалке. Я помнил день и час нашей встречи. И сильно волновался, идя в читальный зал, опасаясь что встреча состоится раньше.

Обычно я приходил после четвёртой пары. До начала тренировок врем было и мы с Ольгой болтали обо всём подряд, когда она курила. Мне было что рассказать ей, ведь я встречался с Высоцким, и даже пел с ним. Написал для него сценарий к фильму с обещающим названием «Вперёд, гардемарины». И даже дал его ей почитать.

Естественно, сценарий разошёлся по руками сначала в институте, а потом и по университету. Там у Ольги оказались подружки: Ирина и Марина, с которыми я познакомился и даже «пил» вино. Ну, как пил? Пригубливал. За рулём ведь. Я часто отвозил Ольгу домой. Читалка работала допоздна. Поэтому и заходил после тренировок. Вот и наткнулся однажды на слегка «весёлую» троицу. Пришлось развозить. Хорошо, все жили по пути.

Сценарий филологичкам не мог не понравиться. Во-первых, исторической беллетристики почитай и не было, а во-вторых, в сценарии была хорошо прописана любовная интрига. Женщина ведь роман писала. Я бы так ни в жизнь про любовь не написал.

И они от «моего» сценария натуральным образом «пищали». Особенно, когда узнали, что у меня есть ещё один сценарий, по которому вот-вот начнутся съёмки, где мне придётся играть одну из главных ролей.

– И ты не боишься? – то и дело спрашивали они меня.

– Боюсь, – говорил я и совершенно не кокетничал, потому что не боялся, а трясся от страха. Съёмки были назначены на июнь следующего года. И начнутся они во Владивостоке, а продолжатся во Вьетнаме. Я подсказал использовать для основных событий фильма бухту Ха Лонг, которую я в своё время, исходил вдоль и поперёк. Очень колоритные места знал. А севернее, в Камране, расположена советская военно-морская база, корабли которой будут задействованы в съёмках. Всем моя идея очень понравилась. Нафиг нам какое-то Средиземное море?

Короче, девчонки от меня были без ума. Я был начитан, всячески, хм, «подкован», музицировал и пел и даже имел свои песни на кассетах. А девушки-то все были не замужние, да… И я сильно переживал. Ведь в том прошлом-будущем, я не был столь известен и популярен. А «солнце» моё не из тех, кому нравятся другие солнца, особенно те, вокруг которых кружатся спутники. А вокруг меня девчонки даже не кружились, а буквально нарезали круги. Да-а-а… Метафоры… Э-хе-хе…

Поток механического факультета был смешанный. Факультет включал жве специальности: машины и аппараты пищевых производств и холодильные установки. На холодильщиков учились и девушки. На холодильщиц, хе-хе… Хотя… Какие из женщин рефмеханики? Однако. Поэтому, на общих лекциях, коих на первом курсе у нас было много, мы сидели все вместе. И периферическим зрением я ощущал на себе перекрещивающиеся взгляды.

Конечно, поначалу на меня смотрели многие и не только девушки. Слишком уж персона моя диссонировала с окружающими. Отличалась, да. Как, например, слон в зоопарке. Но, к моей радости, буквально через месяц все ко мне привыкли. Как привыкают к новой мебели. Но не все перестали на меня обращать внимание. Ну, да ладно. Что же делать? Между прочим, а знаем ли мы всех тех, кто по нам тайно сохнет? Замечаем ли тайные охи-вздохи? И я сам сох незамеченный. И по мне сохли. Так и что ж? И я привык, и ко мне привыкли. Всё устаканилось. Мы постепенно становились студентами.

Как-то в ноябре нам объявили, что если мы хотим новогодний танцевальный вечер, то надо поработать. Оказалось, что паркет в актовом зале вспучился. И его надо отциклевать, то есть зачистить поверхность от прежнего лака и выровнять. Мы сказали: «а как же» и вышли на работу. Нам выдали обычные оконные стёклышки, ровно нарезанные стеклорезом, и дня за три мы привели огромный зал в порядок. А потом паркет покрыли лаком. И мы услышали, как репетирует наш институтский вокально-инструментальный ансамбль. А у меня забилось, затрепетало сердце, ведь до даты «Ч» оставалось совсем немного времени.

По просьбе Ольги Марковой пришлось принести гитару чтобы порадовать девушек задушевными песенками. Мне и в моём прошлом-будущем нравилось проводить с ними время. Они, в основном, говорили о литературе, а это, согласитесь, не какие-то сплетни или разговоры о тряпках. У девушек были парни, которые тоже захаживали к Ольге на огонёк. Они были постарше их и получалось, что значительно старше меня. Но я себя младшим братом не ощущал. Как-то так само вышло, что мы сразу встали на одну планку.

По своей жизни я знал, что владение даже чем-то одним, но сильно выделяющим тебя от окружающих, например игра на гитаре, сразу возвышало тебя на несколько ступеней над «обычными» людьми. А уж если у тебя не один, а несколько «талантов», то… Сами понимаете.

Выделяться мне не хотелось, но приходилось терпеть. Назвался груздем, полезай в банку. Взял гитару – пой. Так и Высоцкий жаловался, что посидеть и поесть спокойно не дают. А если ты юморист – шути, весели гостей. Врач дантист – загляни в рот. Гинеколог – в другое место. Сантехник? Загляни в унитаз. И так далее.

Вот и я попал, как кур в ощип… Но мне нравилось играть на гитаре и петь, поэтому я не страдал.

И вот как-то вечером, Ольгу из нашей курилки вызвали в читальный зал, а она, вернувшись, сказала:

– Мишка, тебя Сашка Говердовский зовёт. Ему твоя гитара понравилась.

– Капец, попался, – подумал я. – Ведь и спрятался глубоко. Но музыкальный слух Сашкин услышал звуки музыки.

Сашу я знал по той жизни. Нашим институтским вокально-инструментальным ансамблем руководил. И руководит сейчас, да.

– Привет, – сказал он. – Ты играл?

– Привет. Я.

– Не хотел бы у нас в ансамбле поиграть?

Я покрутил головой.

– Я не музыкант. Так. Для себя.

– А это что? – показал он мою кассету.

– Вот, Ольга! – вырвалось у меня. – Нехорошая девчонка.

– Да, ладно. Шила в мешке не утаишь. Про «Пенный Шелест» уже по города поёт. Во всех кабаках уж точно. Жалко что ли для родного ВУЗа попеть?

– Ты же сам и играешь, и поёшь? Зачем тебе конкуренты? И другие ребята у вас нормально играют. Я слушал.

– Когда мы скажем, что у нас поёшь ты, автор и исполнитель стольких песен, к нам по-другому станут относиться.

– А зачем вам, чтобы к вам по-другому относились? – удивился я.

– На одной из песен сказано, что синкопированную партию бас-гитары исполняешь ты. И там точно был неплохой бас. Значит ты играешь на басу?

– Ну…

– У нас бас-гитарист лажает.

– Так другого возьмите.

– Где его возьмёшь-то? А вечер уже совсем скоро.

– Не-не-не, – замахал я на него руками. – На вечере я собираюсь своей девушке сделать предложение руки и сердца, а не на сцене дёргаться.

– Если ты не поможешь, вечер вообще может не состояться, – сказал Говердовский.

– Да, ну нафиг, – сказал я. – С ху*ли загуляли? Был вечер и без меня.

– Когда был? Где-нибудь, может быть и был, а у нас не будет. – буркнул Сашка.

– Кто у вас басист? Овечкин же?

– Овечкин, – кивнул головой Сашка. – А ты откуда знаешь?

– Так он у нас в группе учится. Все знают. И чем он вас не устраивает?

– Он только пять песен знает, а другие учить не хочет. Всё свою «Лювилювилювай» хреначит. А ты говоришь, «синкопы».

– Я говорю «синкопы», – удивился я.

– Ну, я говорю, какая разница, – махнул рукой Сашка.

– В «люви» хороший бас.

– Но нам не нужен «люви». Это старьё. Нам нужны твои песни.

– Но я не во всех песнях сам играл на басу! – даже испугался я. – Написать партитуру я могу, но сыграть…

– Но ты же «Солнечный остров» сыграл под Маргулиса?

– Так, то «Солнечный остров»… Кто ж его не сыграет?

– Так, как Маргулис? Смеёшься? – Говердовский улыбнулся, а я вспомнил, как я ковырял простую гитару, пытаясь попасть в ноты.

– У нас другой басист был. Он окончил вуз. Ушёл. А Серёга только по фирме мастак. И то… Гамму, порой, гонит.

У меня мелькнула мысль.

– Фирма, говоришь? Так, это же хорошо. Пусть свои пять песен и играет. А я потом. Что вы там играете? «Остров»? «День рождения», «Марионетки», «Капитана», «Снег», наверное? Из весеннего альбома Машины времени, да?

– Ага, – сказал Сашка Говердовский и его физиономия стала расплываться в улыбке. – Ты их все расписать можешь?

– Могу. И пусть Овца, лишенец, учит партии баса. Приду – проверю от сих, до сих.

– Куда он, нафиг, денется, – продолжая улыбаться, сказал Сашка и протянул мне ладонь.

* * *

Партитуры у меня были написаны давно. По ним московские музыканты и играли. Дам я им проявить творчество, ага. С барабанами у меня было туго, а остальные инструменты перенести на бумагу я мог. Не один в один, но всё-таки очень рядом.

Вот и принёс я эти партитуры на следующий день и заставил переписывать доморощенных музыкантов каждого свою партию. На удивление нотную грамоту знал даже Овечкин. Он, как оказалось, окончил музыкальную школу.По какому инструменту он так и не сказал, но ноты писал он быстро. И бас-гитара у него была какая-то чешская, а не наш «Урал».

Серёга был невысок ростом, рыжеволос, конопат и имел фиксу. Его так и прозвали в группе – Фикса. Это я его мысленно Овцой называл, но это за будущие «заслуги». Но во время СВО у многих крыша поехала. У кого туда, у кого сюда. А сейчас он был парень нормальный. Да и потом тоже у него мозги встали на место. Всё проходит…

Я не стал выпендриваться и принёс свой гитарный синтезатор и контроллер Roland GS-500. GS-500 был первым в мире синтезатором с управлением от гитары. На нём я и пытался в Москве озвучить некоторые «свои» песни. У GS-500 имелся режим монофонического аналогового довольно плотного баса, с регулироваемым жестким или мягким характером.

С синтезатором я «игрался» с самой зимы. Модель была новая, но именно её я ждал конкретно и цыганка Зара её где-то «выцыганила». За тысячу долларов. Зимой мне было очень погано и я мучил синтезатор на «полную катушку». И вымучил, да. Сейчас он слушался меня неплохо и позволял извлекать из себя нужные звуки.

Во-первых, наиграл басовые партии. Визуально гитаристы легче перенимают аппликатуру. Серёга воспрял духом, а я подумал, что, возможно, Говердовский обойдётся и без меня. Мне никак нельзя было пропустить танцевальный вечер. Теперь вечерами мне приходилось задерживаться до десяти, натаскивать бас-гитариста и попутно подсказывать кое-какие нюансы.

Я записал песни группы «Машина Времени», как говориться, чисто по приколу. Я их знал очень хорошо и мне казалось, что я озвучу их лучше, чем записали «Машинисты». Плёнку с альбомом мне принесла Ирина в марте, «подарив» на день рождения. Ну, я и стал те песни, которые нравились мне, озвучивать сам. Но, как хотелось, не получилось. И я, плюнув, отдал свой «голос» профессионалам. Вот они и наложили на голос музыку. Получилось у них хорошо.

Двадцать шестого декабря я сидел в читальном зале за ближайшим столом лицом ко входу и ждал «чудесного явления». «Солнце» появилось из-за туч и сердце моё заколотилось. Она шла лёгкой походкой покачивая классными бёдрами и дипломатом. На любимой была джинсовая юбка, кофточка, отличный макияж, на ногах сапоги. Зима, однако.

– О! Лариса! – сказала Ольга. – Давно тебя не было.

– Привет Оля. Да, как-то, – она дёрнула плечами. – Мы же сейчас больше на Ленинской. А тут… Подшефных назначили. Первый курс. Эмхашников. У них были с Ирой Кругловой.

Я это всё слышал и медленно подходил к стойке сбоку.

– Я что зашла? У тебя машинки швейной нет, которая бы тонкую ткань строчила. Наша что-то тянет нитку. Хотела себе платье сшить к новогоднему вечеру, раскроила, а ткань оказалась такой тонкой, что машинка не берёт. Попробовала, чуть не испортила.

– Не. У нас вообще машинки нет. Я и шить не умею. Поспрашиваю у девчонок.

– Да, вечер-то уже через два дня, – расстроенным голосом произнесла Лариса.

– Извините, что вмешиваюсь в разговор, – сказал я.

Обе девушки оглянулись на меня.

– У нас дома есть машинка. Она любые ткани шьёт. Японская.

– Это Миша Шелест, – сказала Ольга и добавила, – а это – Лариса.

Брови у Ларисы вскинулись. Она внимательно осмотрела меня сверху донизу. Я был серьёзен и спокоен.

– Мамина машинка? – спросили меня слегка улыбаясь.

– И мамина тоже, но моя. Сам шью немного.

– Да? – усмехнулась Лариса. – И что же ты шьёшь?

– Да, разное, – пожал я плечами.

Я и правда, когда Зара привезла мне «Оверлок», попытался вспомнить молодость и сшил себе свободные штаны на резинках вверху и внизу. Типа шаровар. И куртку сшил, по типу китайских «ушуистских». Из чёрной ткани. Для тренировок на улице. Бегать по улицам в белой дзюдоге не нравилось.

– Форму спортивную, в основном. С не очень сложным кроем…

– Форму спортивную? – удивилась Лариса и переглянулась с Ольгой.

– Он секцию каратэ у нас ведёт, – сказала Ольга.

– Что-то слышала. Мои чижики рассказывали про… Мишку-каратиста… Так, это ты?

Солнце светило и лучисто улыбалось.

Пожал плечами.

– Когда можно попользоваться машинкой?

– Ты наверное удивишься, но я её как раз сюда принёс. Она у меня в кабинете стоит. Пошли сейчас.

– У тебя в кабинете? – изумилась Лариса. – Здесь?

– Я на кафедре физкультуры работаю, – пояснил я. – Там и кабинет.

Лариса снова переглянулась с Ольгой. Та кивнула.

– Хороший кабинет. Жить можно. Диванчик, музычка…

Лариса нахмурилась.

– Мы же сейчас не музыку слушать идём? – спросила она.

– Не до музыки мне. Тренировка сейчас начнётся. Я буду с ребятами заниматься, а ты строчи себе. У тебя платье с собой?

– С собой. Намётано. Прострочить только. Это минут тридцать всего. Оно не очень сложное.

– Пошли тогда, – сказал я. – Меня уже ждут.

Я взял её за руку и мы ушли. Ольга смотрела нам вслед. Я видел.

Увидев мой кабинет, в котором не было ничего, кроме: стола, стула, дивана, холодильника и большого во весь рост зеркала, Лариса всё равно удивилась.

– Тут, точно, жить можно.

– Тут ещё и душ с туалетом имеется, – улыбнувшись, добавил я бонусов в копилку своей берлоги.

– Тогда – точно. Хм… И музыка есть… Это гитара? Играешь?

– Немного. Ты, извини. Подождёшь пару секунд снаружи, я переоденусь и уйду. А ты тут закрывайся и строчи себе.

– Зачем закрываться? – удивилась Лариса.

– Чтобы не мешали, – сказал я и поставил машинку на стол. – Сейчас объясню, как пользоваться.

Я снял чехол с оверлока.

– Ух ты-ы-ы…

– Тут всё просто.

* * *

Лариса закончила строчить минут через сорок и вышла в зал. Я приостановил тренировку, подошёл.

– Всё нормально?

– Нормально. Очень хорошая машинка. Классно обмётывает! Спасибо! Сам на вечере будешь?