Текст книги "Мельница 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Камень на камень, кирпич на кирпич… Да-а-а…

Мои показательные выступления произвели фурор и жуткий энтузиазм. На следующий вечер мы вынесли из захламлённого кабинета мусор, на что потратили буквально двадцать минут. На следующий день я, придя с утра, всё вымел и вымыл. Оказалось, что в кабинете имелся душ и туалет. Судя по всему, такой же санузел имелся и в женском кабинете. Поэтому за водой далеко ходить не пришлось. Душевые, причём функционировавшие, имелись и в студенческих раздевалках.

Мне нравился Дальрыбвтуз каким он был в девяностые годы и позже, и нравился таким, каким я увидел его сейчас. В нём работали удивительно хорошие люди. Я пока не имею ввиду преподавателей. Мои отрывочные студенческие, наверняка не совсем объективные прошлые воспоминания, сейчас роли не играли. По некоторым предметам я учился не очень усердно, а потому преподаватели этих дисциплин не любили меня, а потому и относились, хм, соответственным образом.

Ведь институтские преподаватели не педагоги от слова совсем и не изучали такой предмет, как психология студентов. Да они и не стремились стать сеятелями зёрен знаний. Вообще, мне кажется, что наше образование не нацелено на формирование необходимого стране научно-инженерного потенциала. Мы разбрасываем зёрна в неподготовленную почву. Так я иногда думал сейчас.

Ведь кто идёт в преподаватели? Обычный специалист, окончивший вуз по данной специальности. Некоторые имеют опыт работы по ней. И этого разве достаточно, чтобы преподавать? А способен ли он преподавать? Извиняюсь, но некоторые преподаватели так читали лекции, что мама дорогая. Лучше бы они вообще не читали. Дайте распечатанный текст и ступайте с миром. Ставить четвёрки только за то, что у студента написаны конспекты? Это критерий оценки знаний? Я,например, писал и у меня в голове совсем ничего не оставалось.

Поэтому, да, чтобы объективно оценивать преподавателей, надо пропускать их через собственные ощущения заново. А вот остальной персонал мне сейчас понравился.

На каратэ приходили смотреть все преподаватели и, наверное, все студенты. Несколько преподавателей поинтересовались, можно ли будет тренироваться не в общей группе. Пришлось, посоветовавшись с ректором, придумать специальный факультатив и отправить приглашения в другие институты города.

Когда мы с Виктором Петровичем объявили о создании группы старшей возрастной категории, многие преподаватели, встречая меня в коридорах, жали руку. Почему я задумался о возрастном разграничении? Да потому, что я знал, что возможности у людей старшего возраста сильно отличаются от возможностей молодого человека. Как это ни парадоксально, некоторые тренеры об этом не знают. Или не обращают на трудности стариков внимание. А у людей даже едва за тридцать, но не занимавшихся спортом, растяжка будет идти с большим трудом. И мышечные кондиции разные. А ведь есть ещё и пятидесятилетние, которые хотели бы тряхнуть стариной. К ним вообще особый подход нужен. Тайцзицюань – всему голова.

Вот и получилось у меня к концу июня три группы: первая – студенческая с шестнадцати до восемнадцати, вторая – преподавательская – с восемнадцати до двадцати, и третья «стариковская» – с двадцати до двадцати одного. Ежедневно, кроме воскресенья. И все они начали работать с моего первого показательного урока тринадцатого июня. Кирпичи ломать пришлось ещё не раз. Но на пять я уже не замахивался, как не просили. А вот, держа на ладони, половинки кирпичей крошил. И это убеждало в «силе боевого искусства» ещё больше.

Мне и самому нравилось. Возьмёшь синие сгустки силы в обе ладони и как жахнешь… Весь мир в труху! Очень получалось зрелищно. Но на показательных выступлениях я не очень усердствовал. Чтобы не создавать нездоровых сенсаций. Так… Стукну легонько, расколю камешек и ладно. Можно было дозировать силу, можно. Это радовало и внушало уверенность в завтрашнем дне.

Утром я, по установившейся с зимы семьдесят седьмого года, традиции, бегал по лесу, теперь слегка разминался и нарабатывал чувствительность во владении внешней силой. Как я только не называл эту «силу-сильную, силу-синюю», но остановился на термине – внешняя сила. Так как она проявлялась во внешнем пространстве. Зачем я вообще чему-то нахожу название? Всё объясняется просто. Я давно пишу книгу. В основном – мысленно, но кое что – например методика тренировки в каратэ или в самбо, обретали материальный формат в виде записей и даже весьма внушительной брошюры.

Писать книгу мысленно, оказалось просто и я даже вспомнил, что некоторые «обычные» авторы, – хотя, кто знает, обычные они или не обычные, переписывали свои труды по памяти. И солидные труды, между прочим. Не помню, кто точно, но я натыкался на такие истории написания известных романов. А запомнить такое количество знаков и, главное, нюансов сюжета, это, скажу я вам, такая память нужна!

Я, например, когда в той жизни авторствовал, пописывая фантастические повести, с интересом перечитывал свои. Не потому, что они мне так нравились, а потому, что я их, банально, забывал. А раньше любил перечитывать книги других авторов. Память моя была «однобока», как пел Владимир Семёнович Высоцкий. И в «раньшее» время, до появления ресурсов интернета, я писателем бы никогда не стал. Как говорил Михаил Жванецкий – писатель – это человек энциклопедического ума. И я с ним, в этом конкретно случае, согласен.

Вот и пришлось мудрствовать, чтобы определиться с названием. Вдруг, когда-то, и эти мысленные записи обретут материальную составляющую. Превратятся, например, в фантастический роман про попаданца. Останется только переложить их на бумагу и отдать на суд читателя.

Так вот, как поётся в какой-то весёлой, по моему мнению, песенки, в лесу я «обломал немало веток, наломал не мало дров». Зато наработал чувствительность при контакте, хотя, конечно, ветки и кирпичи имеют разные структуры, плотность, гибкость и прочность. Живые ветки ломать было не просто. Особенно дубовые. А в ближайшем к дому лесу у нас произрастали, в основном, дубы. Не европейские ДУБЫ, а дубы дальневосточные: не особо толстые, но тоже крепкие.

Я из них в детстве луки делал. Нравилось мне луки делать. Дед Коля научил. Я отпиливал ветку, обдирал кору и год сушил. Потом состругивал лишнее и снова немного сушил и пропитывал смесью растворённых в скипидаре воска и масла. На следующий год дорабатывал и получался неплохой лук. И стрелы делал с оперением. В детском журнале «Пионер» разъяснялось как из простой палочки сделать настоящую стрелу.

Мне нравилось стрелять из лука, но с появлением возможности приобрести супер-пупер лук, я его не приобрёл. Наверное, к этому времени уже настрелялся. У меня и ружья-то в той жизни не было. Из чужих охотился. А в этой, как только, так сразу, гладкоствол, обязательно куплю. Тогда я в молодости охотой не увлекался. Да и в этой… Если бы не золото в тайге у чёрта на куличках…

Акклиматизироваться в Японии мне не требовалось, поэтому в Токио мы с Гергием Григорьевичем прилетели за день до соревнований. Встретил нас сам Рёкити Минобэ – токийский губернатор. С нами, естественно, был «переводчик» и Ирина Юрьевна в качестве журналиста, посланного «редакцией» со специальным заданием. У губернатора был лимузин и мы разместились все.

Ирина Юрьевна сидела рядом с хозяином и постоянно что-то «сточила» в блокноте. Мы втроём сидели напротив и разговаривали. Минобэ интересовался как я «докатился» до претензий на участие в клубном чемпионате Японии. Да-да, оказалось, что это будет не чемпионат мира по шотокан-каратэ и даже не чемпионат Японии, а закрытый клубный чемпионат, проводимый ежегодно организацией Shotokan Karate Akademi Японской ассоциации каратэ, на который меня допустили в качестве доброй воли и из любопытства, по просьбе обоих моих сэнсэев. Японцы захотели посмотреть на странную обезьянку, решившую, что она сможет соперничать с людьми. Людьми японцы традиционно считали только японцев.

В ходе беседы оказалось, что соревнования проводятся в городе Мацумото префектуры Нагано, куда нас отвезут на этом же самом автомобиле. Вот только Рёкити Минобэ высадится возле губернаторского дворца и отвезёт.

– Сколько туда ехать? – спросил я.

– Три часа, – сказал губернатор-социалист. – Около двухсот пятидесяти километров.

Он показал на столик между сиденьями, нажал не кнопку. Под столешницей оказался холодильник.

– Здесь есть бутерброды и напитки. Прошу не стесняться.

– Что бы мы стеснялись? – подумал я, разглядев баночки с колой, пивом, и сэндвичами в упаковке.

Соревнования оказались смешными. Во-первых, – они проходили в небольшом зале, расположенном под крышей какого-то коммерческого центра. В мансарде, да. Наклонные окна… Хе-хе… Во-вторых – состав участников. Да, здесь были: Тосихиро Мори и Микио Яхара, которые заняли в моём прошлом-будущем первое и второе места по кумитэ и гранд чемпион турнира – это третье место – Ёсихару Осака. И они, действительно, показали отличное каратэ. Эти трое между собой и соревновались, вынося остальных соперников в течении секунд. Я имею ввиду кумитэ, конечно. Но и в ката… Сразу стало понятно, что соперников им не было. Как, впрочем, и мне.

Жеребьёвку провели так чтобы я сначала встретился с соперниками нижних уровней, не смотря на их даны. Это стало понятно в сравнении. Соревновались не только черные пояса, но и цветные. Сначала они соревновались между собой, поэтому соревнования разнесли на несколько дней. Говорю же, зальчик был совсем маленький.

Я с моим вторым даном шел в третьей группе. У Яхары на этот момент был седьмой дан, у Ёсихару – пятый, у Тосихиро Мори – тоже седьмой.

Можно было два дня погулять по японскому городу, но что я в нём не видел? Я сидел в душном зале и смотрел «настоящее» каратэ. Смотрел и охреневал от его качества. Кривые стойки, косые удары и блоки, даже у коричневых поясов. Тоже самое увидел и во второй день соревнований, когда на арену вышли мастера. Не то каратэ было сейчас. Сильно отличалось от каратэ второго тысячелетия. Слишком много «лжемастеров» понаоткрывало школ. Шотокан каратэ переживало кризис. Хм.

– И дальше будет переживать, – думал я, выходя на спарринг против сорокадвухленего Кэйносукэ Эноэда, владеющего пятым даном.

Шансов я ему не дал. Сделал уклон в правую сторону, уходя от его «ой цуки», одновременно с атакой левым предплечьем в грудь. Ласточкино крыло, да! Поймал соперника на подшаге, ударом руки опрокинул его на спину и «добил», имитируя удар правой пяткой рядом с головой. Двадцать секунд.

Перечислять всех соперников и те приёмы, которые были мной применены для победы – утомительно, но уже во время третьей схватки соперник вёл себя со мной очень осторожно. Я принципиально продолжал демонстрировать тайсабаки, пытаясь нанести контратаку, но при той скорости которую избрал для начала, не успевал. Норихико Иида, тоже довольно возрастной соперник, вызывал у меня восхищение. Он крутил передо мой руками, словно гипнотизируя и тоже уклонялся в стороны, пытаясь контратаковать мои контратаки.

В конце концов я чуть ускорился и достал его на своём отходе уширо маваси левой ногой в голову. Чтобы не мучился.

Просто, я увидел, что бить ногами в голову можно. Пятка попала мэтру в челюсть и отправила в нокаут.

В системе подсчета балов я ничего не понимал, но и не пытался. Японцы крутили-рядили, подсовывали мне то одного соперника, то другого. У них тут, как нам попытались объяснить, учитывались какие-то прошлые победы, внутренние рейтинги. Пэтому со мнй бились, даже те, кто проиграл ранее. Вышел даже совсем старенький по сравнению со мной Хидэтака Нисияма, который до этого сидел в жюри. Проездом из Лос Анжелеса, хе-хе… Пролётом. Хороший мастер, но старый. С тайсабаки плохо знаком. Видимо, поэтому и вышел, проверить, что это за зверь.

По принципу будо поддаваться или жалеть я никого не стал. А поэтому, не смотря на жёсткость и грязноватую технику Яхары, он у меня лёг следующим, а Ёсихара с Тосихиро вслед за ним.

Потом все, кто хотел «откатали» свои ката. И здесь мне пришлось уступить первое место Микио Яхаре. Всё-таки его техника оказалась лучше моей. Когда соревнования закончились и пришло время награждений оба моих сэнсэя: Ашихара и Сато, сидели с непроницаемыми лицами и даже не отреагировали на вручение мне медали и диплома. Только когда я подошёл к Ашихара сэнсэю и сделал поклон, он тоже поклонился мне и вручил мне сертификат на третий дан стиля Ашихара каратэ. Поклонился я и Сато сэнсэю, а тот, к моему удивлению, тоже не отстал от Ашихары, вручив сертификат на третий дан стиля Сито-рю. А потом взял за руку и отвёл к сидящему среди судей старичку.

– Вот, Ивата сэнсэй, это и есть тот Миса, что сделал правильный переворот в Московском каратэдо.

Ивата Мандзо встал со стула и поклонился. Сделал поклон и я.

И всё. На этом соревнования закончились и мы в тот же вечер вернулись в Токио.

* * *

Георгий Григорьевич сам по себе был не особо эмоционален. Переводчику моё чемпионство было пофигу. Главное, что пока всё шло гладко. А вот Ирина Владимировна была опасно задумчива. Нет, они все, конечно же, поздравили меня, но как-то сразу замолчали и задумались. Кроме переводчика, хе-хе… Тот, точно думал не обо мне.

– Ну, ты и выдал, Миша,– наконец-то выдала Ирина Юрьевна. – И куда теперь тебя прятать от общественности? Ведь то, что ты сотворил, это, Миша, бомба. Теперь весь мир взорвётся заголовками газет. Я даже вижу одну перед глазами: «СССР скрывало тайное оружие массового поражения!»

– Или другое, – улыбнулся я. – Пришёл, увидел, победил.

Ирина Юрьевна покрутила головой и поморщилась.

– Это наши на такое только и горазды. Кстати, возьму у тебя в долг. Сама так статью обзову. Подаришь идею?

– Да, пожалуйста, – ещё шире улыбнулся я и сказал. – Максимум две недели шума и пыли, а потом тишина. И то. Если сверху команда поступит.

– С нашего верху? – удивилась Ирина.

– С ихнего парткома.

– А какой у них партком? – насторожился «переводчик».

– Вольно, майор, – сказал я. – Думаете у них парткомов нет? В каждой масонской ложе свой партком. И-и-и… Бильдербергский клуб не партком разве?

Переводчик ещё сильнее напрягся.

– Ты откуда знаешь? – спросил он.

– Да, расслабься, Сергей, – махнула на него рукой Ирина. – А ты тоже… Метёшь, как помелом. Нашли, где…

Лимузин продолжил катить по идеально гладким японским дорогам, а мы притихли. Только переводчик продолжал на меня «дуться» и коситься. А я думал, что всё это суета сует. Однако… Заявка от СССР сделана! И на следующие соревнования. Нас позовут уже скоро. Сами позовут. Ассоциаций каратэ по миру много расплодилось. Теперь можно и в Европу поехать.

У Сато сэнсэя много хороших учеников. Он давно тренирует. Это его Штурмин в моём прошлом-будущем прижал. Да и сейчас тоже начал. Но не получилось. Ведь «тогда» первыми в спорткомитет обратились «сатовцы». Но наши функционеры подумали, что давать японцу продвинуть своё каратэ нельзя. Вот и организовали «коллективную жалобу» от Штурмина. А тут Штурмина, даже не опередил, а передавил я. Административный ресурс у меня был покруче. И Сато сэнсэй это чётко почувствовал. Почему и поклонился мне, оказав честь прилюдно, и представил своему сэнсэю. Что тоже весьма лестно и почётно для меня. И что важнее – полезно для СССР.

* * *

– Японские вечерние газеты вышли с огромными заголовками, и такие, как: «Русский годзин победил японцев в шотокан каратэ», «Москва-Токио 1−0» – это самые безобидные, сказал Рёкити Минобэ, встретив нас возле своего дома, куда нас привезла его машина.

– Про шотокан-каратэ, это – точно Масутацу Ояма организовал, – усмехнувшись, сказал я.

– Ты знаешь о конфликте киокушин каратэдо и шотокан каратэдо? – удивлённо спросил губернатор.

– Я немного читаю по-японски, а спорткомитет выписывает спортивные журналы, – соврал я, а Ирина Юрьевна вздрогнула. Это она носила мне журналы из «папиного учреждения». С грифом ДСП, между прочим.

– Ты удивительный парень, – сказал Минобэ сан. – Тебе нравится Япония?

– Япония интересна своими особенностями культуры. Сильно отличается от России. Поэтому нравиться – это не то слово.

Я сказал это по-японски, и глаза губернатора округлились, а переводчика, чуть не вылезли из орбит. У меня был всегда неплохой японский, ибо интересовался, как только увлёкся каратэ. А зрительная память на иероглифы оказалась отменной. Ну, а сейчас я просто немного потренировался в произношении. Ирина Юрьевна помогла. Нашла репетитора, да.

– У вас, Миса, неплохой японский, – сказал губернатор, провожая нас в зал. У входа мы по нашему и японскому обычаю сняли обувь и Минобэ сан, увидев это, улыбнулся.

– Это моя внучка Тиэко, – сказал он.

Я посмотрел на японскую девушку лет двадцати и у меня что-то где-то внутри затрепетало.

Глава 23

– Тиэко тоже занимается шотокан каратэдо. И у неё первый мастерский дан.

Я сделал поклон Тиэко. Девушка поклонилась мне. На этом официальная часть закончилась, едва начавшись. Мы сели за обычный стол и отлично поужинали. После ужина взрослые, перейдя на лёгкие алкогольные продукты, беседовали с Рёкити Минобэ, в основном Ирина, мы болтали с Тиэко, Георгий Григорьевич смотрел японский телевизор с отключенным звуком, в котором показывали какие-то анимэшные мультики. Переводчик переводил губернатору и губернатора, косился на нас с Тиэко и задавал какие-то вопросы от себя.

Улетали мы завтра, ночевали здесь и потому были совершенно расслаблены. Никуда отсюда перемещаться необходимости не было.

– Что ты ещё любишь, кроме, как драться? – спросила Тиэко.

– Ещё я люблю дзюдо. У нас, в СССР, есть борьба очень похожая на дзюдо. Только без удушающих приёмов. Я в том году стал чемпионом страны.

– Я имела ввиду не спорт. Что ты ещё любишь? Я, например, люблю читать, рисовать, петь в караоке.

– Я тоже, – сказал я и улыбнулся. Вернее, я не переставал улыбаться после того, как перестал жевать.

– Что, тоже? – девушка вскинула свои тонкие брови.

– Читать, рисовать, петь, и играть на разных музыкальных инструментах.

– Да? У нас нет музыкальных инструментов. Зато, у нас есть караоке. И мы можем попеть. А ты знаешь, что такое караоке?

Я пожал плечами. Не мог же я признаться, что знаю.

– Это когда на экране телевизора показывается текст песни, звучит музыка, а ты поёшь в микрофон вместо вокалиста. Хочешь, покажу?

По её поведению и нетерпению было видно, что она горела желанием показать.

– Хочу, – согласился я.

Тиэко соскочила с дивана, на котором мы сидели и, схватив за руку, потащила за собой вверх по лестнице.

– Смотри, не замучь гостя своими песнями! – сказал губернатор.

Тиэко захихикала.

У неё в комнате стоял квадратный телевизор величиной с небольшой шкаф.

– Это же какое у него излучение? – подумал я и озвучил эту мысль вслух. – Не опасно?

– У него специальный экран. Он вот такой толстый и в нём куча свинца. Нормально всё. Не бойся.

Она сказала какое-то другое слово, что-то вроде: «не ссы», но я его не знал, а понял фразу по смыслу.

Телевизор стоял на тумбочке, внутренность которой была заполнена радиоаппаратурой: усилителями, кассетным деком, бобинником. В том числе стоял там и кассетный видеомагнитофон JVC HR-3300.

– Ты какие песни любишь?

– Ну, у тебя же нет русских?

– Нет. А японских ты не знаешь… Есть английские группы: Дип Перпл, Битлз… Я Битлз люблю. Что поставить?

– Ставь Битлз.

Тиэко сунула в видеомагнитофон нужную кассету и экран телевизора замерцал.

– Вот список песен, – протянула она мне глянцевый журнал, на котором было написано «караоке». Иероглифами.

– Выбирай.

– Мне всё равно. Я их почти все знаю, – отмахнулся я, так и продолжая улыбаться.

Тиэко посмотрела на меня и сказала.

– Говорили, что русские всё время хмурятся. А ты всё время улыбаешься. Почему? Твои друзья не такие. Я тебе нравлюсь, что ли? Ты, как мой первый парень, когда я его первый раз поцеловала.

– Нравишься, – сказал я, продолжая любиться.

Нет. Я в неё не втюрился. Я точно это знаю. Но что-то в ней было такое анимэшное, что хотелось улыбаться.

– У тебя красивая улыбка, – сказала Тиэко. – Тебе ведь семнадцать лет? Так написано в бюллетене соревнований.

Я кивнул.

– Совсем молодой, – вздохнула она и грустным тоном продолжила. – А мне двадцать. Я уже старуха.

– Ладно кокетничать, – обломил я её. – У вас в Японии не принято рано выходить замуж. Вы выходите замуж в двадцать пять лет. А парни женятся в двадцать девять.

Тиэко захлопала ресницами.

– А ты откуда знаешь?

– Прочитал где-то. У нас про Японию часто пишут. Вы для нас загадка.

– Да? А вы для нас, – скривила она «мордочку» и показала кончик розового язычка и запела вслед за музыкой. – Клоуз ёрайз энд айл кисю, тумору айл мисю…

И так далее и тому подобное. Мне едва удавалось сдерживать смех, пока я дослушал до конца.

– Ол май лавин, айл вил сент ту ю. Ол май лавин, даллиннг айлби тду…

Она из звука «р» делала то «л», то «д». Было забавно слушать.

– Как тебе? – спросила Тиэко.

Я, продолжая улыбаться, показал большой палец.

– Теперь ты, – сказала она и передала мне мирофон.

– Ту-ду-ду-тун… Ту-ду-ду-тун… – прозвучали знакомые звуки музыки.

– I give her all my love. That’s all I do. And if you saw my love, You’d love her too…[1]

У меня всегда получалось петь проникновенно, или, как говорили другие, – душевно. Чуть по-своему, но душевно. А репертуар Битлз пет-перепет тысячи раз. Я даже губы учился кривить перед зеркалом, как Пол Маккартни, чтобы подражать интонационно. Видео тогда не было, но фотографии были. А мы друг перед другом с Сашкой Баскаковым выступали, да. Хотя, Сашка первый начал губы кривить. Ему очень нравилсчя Пол, а мне Джон. Маккартни мне казался хитрым слащавым мальчиком, отхапавшим права на обще-битловское имущество. Но, наверное, я был не прав тогда, а поэтому сейчас реабилитировался, стараясь угодить Тиэко.

Девушка на втором куплете захлопала глазами, а к концу песни её анимешная физиономия скривилась и она отвернулась от меня. Пока она хлюпала носом, заиграла новая песня и я запел:

– Yesterday, all my troubles seemed so far away

Now it looks as though they’re here to stay

Oh, I believe in yesterday

Suddenly I’m not half the man I used to be

There’s a shadow hanging over me

Oh, yesterday came suddenly

Why she had to go

I don’t know, she wouldn’t say

I said something wrong

Now I long for yesterday

Тиэко обернулась и удивлённо уставилась на меня расширившимися глазами.

– Yesterday, – продолжал я, – love was such an easy game to play

Now I need a place to hide away

Oh, I believe in yesterday

Why’d she have to go?

I don’t know, she wouldn’t say

I said something wrong

Now I long for yesterday

Yesterday love was such an easy game to play

Now I need a place to hide away

Oh, I believe in yesterday.

Тиэко ткнула в видеомагнитофон пальцем и остановила его.

– Ты… Ты просто чума, – сказала она. – Ты поёшь лучше Пола Маккартни. Как так? Ты же из тёмной Русии. Там не могут так петь песни Битлз!

– Ты, глубоко ошибаешься, Тиэко. Там так поют английские песни на танцплощадках, что некоторые считают эти песни русскими.

– Танцплощадки? Что это? – удивилась Тиэко.

– Это такие городские площадки, где молодёжь каждые выходные собирается и танцует под музыку оркестра или рок-группы. У нас таких площадок во Владивостоке четыре, кажется.

– Четыре места, где можно потанцевать⁈ – поразилась девушка. – Обалдеть! У нас можно потанцевать только на концерте рок-групп. Но они не часто приезжают к нам. Помню в семьдесят первом году приезжала группа «Led Zeppelin». Мне было тогда тринадцать и мы с подружками убежали из дома и уехали в Хиросиму. На концерте я чуть трусики не обмочила. Так было клёво!

Она смотрела на меня восхищёнными глазами.

– Можешь спеть «Лестницу в небеса»?

Я посмотрел на Тиэко и сказал:

– Ставь!

Тиэко пробежала пальцами по торцам кассет и вытащила одну. Вытащила из магнитофона касету Битлз и воткнула эту. Лестница заиграла сразу. Зазвучал гитарный аккорд, и я машинально перебрал пальцами по воображаемым струнам начиная с басов: ля, соль диез, соль, фа диез, фа.

– There’s a lady who’s sure, – запел я тоскливо, подражая Роберту Планту.

All that glitters is gold, and she’s buying a stairway to heaven. When she gets there she knows, if the stores are all closed. With a word she can get what she came for. Ooh, ooh, and she’s buying a stairway to heaven.

Личико Тиэко снова «испортила» милая плаксивая гримасса ия приложил указательныый палец левой руки к своим губам.

Песня была сложной для игры на гитаре и мне не особенно удавалась её быстрая часть. Поэтому на проигрыше я, опять же машинально, стал исполнять солопартию. Кривясь в в особо сложных местах. Вокал в этом месте тоже был сложен своей высотой, но сейчас глотка у меня была натренирована «кияями», а дыхание было как у паровоза. И я вытянул так, что в дверях показался и дедушка Рёкити и удивлённая Ирина Юрьевна. А япродолжал верещать.

– And as we wind on down the road, Our shadows taller than our soul. There walks a lady we all know Who shines white light and wants to show How ev’rything still turns to gold. And if you listen very hard The tune will come to you at last. When all are one and one is all To be a rock and not to roll.

Ирина из-за спины Рёкити поймала мой взгляд и постучала себя по голове кулаком, при этом выпучив глаза. Но я песню допел благополучно и после слов: And she’s buying a stairway to heaven, облегчённо выдохнул.

Тиэко смотрела на меня расширившимися глазами, и я подумал, что они у неё теперь так и останутся не по-японски круглыми.

Девушка посмотрела на деда.

– Это просто – бомба. Он лучше Планта.

Рёкити Минобэ улыбнулся.

– Да-а-а… Он удивил не только тебя. Мне нравится Роберт Плант. И соглашусь с Тиэко, ты, Миса, поёшь не хуже. А ну, ка, включи на прослушивание. Ты же записывала?

Тиэко кивнула и ткнула в какие-то кнопки на кассетной деке и на усилителе.

– Она всегда записывает себя. Ей всегда нравилось петь, а на вечеринках стесняется. Вот и прослушивает себя. А караоке это позволяет. Отличная задумка. У нас в Японии караоке становится популярным.

Кассета домоталась до конца, дека щёлкнула, переключилась на воспроизведение, и я услышал песню «Ол май ловинг» в исполнении Тиэко. По мере приближения следующей песни, я волновался всё больше и больше.

* * *

Тиэко подарила мне блок караоке и видеомагнитофон. И сказала, что обидится, если я откажусь, а с меня взяла обещание, записать на кассеты те песни, которые ей нравятся. Мы обменялись телефонами, и она обещала мне позвонить. И выслать мне почтой караоке-кассеты. А я подарил одну из своих кассет с песнями Юрия Антонова, записанных в Доме радио и аранжированных музыкантами, приглашёнными Ириной Юрьевной. Нормально получилось, кстати, получилось наложить на мой голос музыку.

Чтобы уменьшить градус восторгов в свой адрес, или наоборот поднять его так, чтобы они перестали бы удивляться, чему бы то ни было, я достал свою кассету и поставил в дек. Сначала японцы просто слушали русские песни.

– Кто поёт? – подозрительно глядя на меня, спросила Тиэко. – Ты?

Я кивнул. И тут Тиэко разулыбалась.

– Так он профессиональный музыкант! – сказала она, обратившись к деду. – Поэтому он так хорошо поёт. Так ведь? Ты учился?

Это она обратилась ко мне. Я кивнул.

– Тогда понятно, – облегчённо вздохнула девушка. – Подаришь мне кассету?

– Конечно, – сказал я. – Специально вёз тебе в подарок.

Тиэко захлопала ресницами и тогда подарила мне видеомагнитофон с караоке центром. Так у них принято у японцев. Обязательно отдариваться. А если нет, чем отдариться, подарки японцы не принимают категорически. Я знал эту особенность и использовал её не без умысла. Коварный гугенот, ага… Ну, или самому отдариться, если кто-то подарит что-то раньше. Получилось удачно.

На следующий день Тиэко отвезла нас в торговый центр, где мы спустили все свои командировочные. Все разбрелись по интересам, а мы с Тиэко пошли к музыкальным павильонам, где я взял блок аудиокассет и несколько видеофильмов с Брюсом Ли: «Кулак ярости», «Путь Дракона», «Выход дракона», «Большой босс», и Джэки Чаном: «Маленький тигр из Квантунга» и «Новый кулак ярости», «Последнее испытание Шаолиня», «Разборка в Гонконге».

Тиэко, глядя на то, как я спустил все деньги, предложила свои, но я категорически отказался и она не настаивала, но узнав, что у меня есть электрогитара, купила струны. Отдавая их мне, она сказала:

– Я не дарю тебе их. Я хочу, чтобы ты, когда играл, всегда вспоминал обо мне.

Я удивился, но струны принял. На следующий день я уже не улыбался и Тиэко это заметила.

– Почему ты не улыбаешься, как вчера? – спросила она, когда мы остались одни.

Я помолчал, подумав и сказал.

– Мы сегодня уезжаем, а это грустно.

Тогда замолчала и задумалась Тиэко. И вот, подарила струны. Струны своей любви, как она сказала.

[1] Я отдаю ей всю свою любовь. Это все, что я делаю. И если бы ты увидел мою любовь, Ты бы тоже ее полюбил.