Текст книги "Мельница 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Буду, конечно. Потанцуем?

– Потанцуем, – сказала она и улыбнулась. – Ты меня сильно выручил. У тебя доскольки тренировки?

– До девяти, – сказал я.

– Тогда я пойду? Завтра мы снова здесь учимся. Мы сейчас часто в этом корпусе будем…

– Я после пар или в читалке, или здесь отдыхаю. Заходи.

Лариса посмотрела на меня чуть прищурив правый глаз.

– А ничего не подумают?

– Отсюда, с моим появлением, после окончании пар, все преподы разбегаются. Я каждый день, хе, «на дежурстве».

Лариса помолчала, что-то обдумывая.

– Мне Тимура забирать из садика вечером, – сказала она, хитро щурясь и через паузу добавила. – Это брат младший. Когда мама работает, я его забираю.

– А то я не знаю, – подумал я.

– Отсюда проще до четырнадцатого километра добираться. Я часто здесь в читалке засиживаюсь. А то, от моего дома до остановки далеко. Туда, потом снова оттуда. По сопкам. Я возле ВМУ живу на Кирова. Знаешь, где это?

– Знаю. Там на море у моего дядьки гараж лодочный. Мы с отцом часто к нему ходим.

– Да? – удивилась Лариса. – Надо же. Ладно, я пойду, а то твои спортсмены замёрзнут. До завтра.

– До завтра! – сказал я.

Глава 26

Когда я появился назавтра в читалке, Ольга, глядя мне в глаза, сказала:

– Лариса – хорошая девушка.

– Я понял, – сказал я.

– У тебя и правда в кабинете стояла японская машинка? – недоверчиво спросила Ольга.

– Правда.

– И она прострочила своё платье?

– Прострочила.

– И что дальше?

– А что дальше?

– Ну, что у вас было дальше?

Я улыбнулся.

– Оленька. Дальше я тренировал своих каратистов до девяти часов вечера, а она поехала домой.

Глаза Ольги округлились.

– И ты не отвёз её домой?

– Оля, у меня пятьдесят молодых берсерков были взведены, как боевая пружина. Разве я мог оставить их в таком состоянии? Знаешь, что такое «берсерк»?

– М-м-м… – Ольга нахмурила брови и смешно наморщила маленький носик. – Это что-то от викингов. Воины, да?

– Именно.

– М-м-м-да, – сказала Ольга. – Хреново тебе придётся, Шелест. За Лариской много парней сохнет. Только, отшивает она всех.

– А я тут причём? – сделал вид, что удивился её словам, я.

– Ой-ой-ой… Видела я, как ты на неё вчера глядел. Скажешь, не понравилась, что ли?

– Понравилась, – кивнул я. – Но так, э-э-э, согласие – есть продукт непротивления сторон…

– Ты не умничай, – возмутилась Ольга. – Сейчас, как и стукну! Не упусти девчонку. Она твоя половинка. Вы вчера пошли, а я думаю, ну, вот Лариска и нашла себе парня.

– Ой, да ладно тебе! – отмахнулся я. – Мы только познакомились, а она уже всё решила. Ещё не понятно, что она обо мне думает.

Ольга улыбнулась.

– Такой, как вчера, я её никогда не видела, а дружим мы два года. У меня немного друзей – студентов. Вот с Иркой Кругловой, с Ларискиной подружкой, мы не дружим, а с Ларисой да. А теперь вот и с тобой…

Ольга помолчала, глядя мне в лицо.

– Ведь ты мне друг?

– А как же. Друг, товарищ и брат.

Ольга рассмеялась.

– Брат у меня уже есть. Он в рейсе. Я тебя с ним ещё познакомлю. А Ларису смотри не упусти.

– Постараюсь, – сказал и улыбнулся я.

В этот день с Ларисой мы встретились в читальном зале и проболтали почти до шестнадцати часов. Хотя, она пришла попереводить «Москоу Ньюз». Английский и на её технологическом факультете, и на моём механическом «шел» до третьего курса включительно.

– Пошли, у меня переведёшь, – сказал я.

– Неудобно как-то, – сказала она. – Вдруг, что подумают…

– Брось, – сказал я. – Ты же понимаешь, что ерунда всё это. Мало ли кто, что думает. Главное, что думаем мы. И вообще… Пусть привыкают.

– Кто привыкает? К чему?

– Все. К тому, что мы взрослые люди, – сказал я.

– Это ты взрослый? – сказала она и хихикнула. – Я старше тебя и то не чувствую себя взрослой.

– Хм. Ты уверена, что меня старше?

– А как же? – округлила глаза Лариса.

– Возраст мужчины не в прожитых годах, а в прожитых жизнях.

– Не поняла, – нахмурилась Лариса.

– То есть, м-м-м, истинная зрелость человека определяется не количеством прожитых лет, а отношением к жизни, глубиной опыта, количеством пройденных испытаний, обретённых знаний и реализованных возможностей.

– Ты много реализовал возможностей? – спросила Солнце задумчиво.

– Не много, но уже кое-что в закромах есть. По крайней мере я точно знаю, чего хочу от жизни.

– Я тоже точно знаю, чего хочу от жизни, – сказала она и потупилась.

Я не стал спрашивать, чего она хочет от жизни, так как знал. Моё Солнце хочет прожить с одним мужем до конца своих дней. И я знал, что у неё это получится. Получилось в том моём прошлом-будущем. С трудом, но получилось. С большим трудом. У нас с ней получилось. А вот получится в этом? Вопрос.

В той жизни мы долго просто «дружили». По-настоящему дружили. Даже после того, как меж нами на новогоднем вечере проскочила божественная искра, мы долго приглядывались друг к другу. Лариса оказалось девушкой серьёзных правил.

Вот и сейчас я, хоть у нас и пошло всё немного не так, как прошлый раз, не предпринимал попыток ускорить события и встречаться чаще, чем раньше. У неё была своя жизнь, у меня своя. Лучшее – враг хорошего. Я же врач или не врач? А у врачей, какой главный принцип? Правильно – не навреди. И… Я знал, что Лариса ещё не была готова к любви. В этом плане я был точно гораздо старше её по возрасту. Причём, и в той жизни тоже. Для взросления ей ещё нужно было целых два года. Да-а-а… Вот такая она, моё Солнце.

Однако, Солнцем я называл Ларису только мысленно, а вслух – Лориком. Так было весело и легко. Ей понравилось, понравилось и Ольге. Но это потом. А сегодня было двадцать восьмое декабря и новогодний вечер.

Как обычно в джинсах, джинсовой рубашке и в югославских туфлях я сидел на теннисном столе в холле актового зала перед лестницей, по которой спускались и спускались студенты и студентки. Некоторые знали меня. Девушки приветливо махали ладошками, парни подходили и здоровались за руку. Рядом сидел Эдик Сушицкий и Гришка Мицура. Притянуло нас друг к другу, как и в той жизни. Рядом со столом толкался и всех шутливо задирал Сашка Баскаков. Он был так худ, что мог задираться до кого угодно. Обидеть его кто себе позволит? Сашка по поводу своей худобы и прыщёй на лице сильно комплексовал и поэтому вёл себя всегда преувеличенно раскованно и ажитационно[1].

Он чем-то, каким-то возгласом, отвлёк меня, и я пропустил момент появления Ларисы, а когда перевёл глаза на лестницу, наткнулся на её взгляд, и меня ударило током.

– Надо же, – подумал я. – А я думал, что этого не случится. Это – точно судьба.

Спрыгнув со стола, шагнул вперёд и руки сами протянулись к Солнцу. Наши ладони коснулись, и очередная молния проскочила между нами, спаяв наши сердца навеки.

– Странно, что мы после этого ещё будем два года сопротивляться воле небес, – подумал я и сказал. – Привет.

– Привет. Уже началось? – спросила она.

– Сейчас начнётся, – сказал я и введя Ларису в актовый зал, где в центре стояла огромная ёлка, отвёл к сцене, на которой топтались нервные музыканты.

– Стой здесь. Первая песня посвящается нашей встрече, – сказал я и полез на сцену.

– Ну, где ты ходишь? – плаксивым тоном простонал Говердовский. – Они нас сейчас всех порвут

– Всё-всё, Саша, начинаем.

Я взял гитару-синтезатор, настроенную на бас-секцию и подошёл к микрофону.

– Всем здрасти! – сказал я в микрофон.

– Привет-привет-привет! – закричали из зала.

– Тогда, и вам привет! – сказал я, начал гитарный проигрыш и, переключивши гитару на бас, запел:

– Привет, сегодня снег и скверно[2]

А мы не виделись, наверно, сто лет

Тебе в трамвай, скажи на милость

А ты совсем не изменилась, нет-нет

Привет, а жить ты будешь долго

Я вспоминал тебя вот только в обед

Прости, конечно же, нелепо

Кричать тебе на весь троллейбус «привет».

Привет, туманно было летом

А, впрочем, стоит ли об этом? Ведь нет

Тогда о чем? О снах, о книгах?

И черт меня попутал крикнуть «привет»

Как жизнь? Не то, чтоб очень гладко

Но, в общем, знаешь, все в порядке, без бед

Дела отлично, как обычно

А с личным? Ну, вот только с личным… привет

Привет, а снег все не проходит

А я с утра не по погоде одет

Должно быть я уже простужен

Да бог с ним, слушай, мне твой нужен совет

В конце концов, мне дела нету

Решишь ли ты, что я с приветом иль нет

Но, может, черт возьми, нам снова…

Выходишь здесь? Ну, будь здорова… привет!

Привет…

Я чуть-чуть подправил песню, изменив дождь на снег, а метро на трамвай, но концовку изменить у меня не получилось.

Зал принял первую нашу песню залихватским свистом и аплодисментами.

– Ну, что… Поприветствовали друг друга, а теперь будем зажигать⁈

– Будем! – загудел народ. – Зажигайте!

– Но не ёлочку! Огоньки на ёлке дед Мороз со Снегурочкой зажгут, а мы с вами сейчас станцуем танец который танцевали наши папы и мамы.

Народ недовольно загудел.

– Рок давайте! Юрай Хип! Солнечный остров!

– Танцуем, – перебил я всех с помощью микрофона и продолжил в рифму и под ломаный ритм:

– Субботний вечер. И вот опять[3]

Я собираюсь пойти потанцевать.

Я надеваю штиблеты и галстук – шнурок,

Я запираю свою дверь на висячий замок.

На улице стоит ужасная жара,

Но я буду танцевать буги-вуги до утра.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги,

Я танцую буги-вуги каждый день.

Но что-то не так!

Ты просто одинок! Так вот

И тут я совершаю телефонный звонок.

Я набираю твой номер, я говорю тебе: – Привет,

Мы не виделись, наверно, сто тысяч лет.

И если тебе нечем вечер занять,

То почему бы нам с тобой не пойти потанцевать?

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги,

Ты танцуешь буги-вуги каждый день.

В дискотеке темно, вертят огни,

Танцуем мы, и танцуют они.

И если ты устала, то присядь, но ненадолго —

В сиденьи на скамейке, право, нету толка!

Визг и хохот сопровождали наш «типа рок-н-рол».

– Однако, вспомним наше жаркое Владивостокское лето! – крикнул я.

Снова кто-то рассмеялся, а я завёл свой «синкопированный бас».

– Был обычный наш туманный вечер[4],

Я пошёл бродить в дурном настроении,

Только вижу, вдруг, идёт мне навстречу

То ли девочка, а то ли видение.

И как будто мы знакомы с ней даже,

Помню, чей-то был тогда день рождения.

И, по-моему, зовут её Маша,

То ли девочку, а то ли видение.

Она прошла как каравелла по зелёным волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Она прошла как каравелла по волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Закончив песню и, не обращая внимания на реакцию публики, я метнулся со сцены, оставив гитару возле своего усилителя.

– А теперь солнечный остров, – объявил Говердовский.

– У-у-у, – загудел довольный зал.

– Привет, – сказал я, материализуясь, из сумрака возле Ларисы. Она продолжала искать меня глазами на сцене и от неожиданности вздрогнула.

– Привет-привет и утром два привета, – сказала она и вдруг ойкнула, вспомнив, что поговорка имеет пошловатый подтекст. – Извини. Так у нас девчонки шутят. А тут ты, со своими приветами.

– Пошли танцевать? – спросил я. – Сейчас сразу два медляка будет. «Остров» и «Капитан». А потом я ещё раз залезу на сцену и быстренько сыграю что-нибудь быстренькое. Ты же не убежишь?

Лариса, ведомая мной в медленном танце, отрицательно покрутила головой.

– Я не люблю быстрые танцы. Но у тебя они какие-то весёлые. В том году ребята в основном что-то иностранное и тяжёлое играли. А вы… Молодец Саша. М-м-м… И ты молодец. У тебя хорошо получается. И… Ты так легко на сцене держишься. Я бы так не смогла.

– Смогла бы, если бы захотела.

Лариса заглянула мне в глаза.

– А ты, вот так, захотел и вышел на сцену? Так просто? – спросила она. – Многие мальчишки хотели бы играть в нашем ансамбле. А почему ты? Ты лучше всех?

– Говердовский сказал, что у них нет нормального бас-гитариста. Попросил меня. Услышал, как я у Ольги в курилке…

Музыканты доиграли «Остров» и сразу пошёл гитарный перебор «Капитана».

– Раз у тебя такая гитара, значит ты хорошо играешь, – логичнопредположила Лариса. Хотя… Когда я захотела пианино, папа сразу купил. А я его так и не освоила. Но музыкальную школу окончила. Знаешь, по какому инструменту? Спорим, не угадаешь?

Я знал и угадал бы, поэтому сказал:

– Спорим, угадаю.

– Да? – и столько сомнения было в её голосе, что я мысленно усмехнулся.

– Думаю, тебе бы подошла, только ты не обижайся, балалайка. Или, на худой конец, домра.

– Почему это «на худой конец»? – возмутилась Лариса.

– С балалайкой ты выглядела бы колоритнее.

– Ты, шутишь? – нахмурилась Лариса. – Издеваешься?

– Я тебя обидел? Извини, – я дёрнул плечами. Просто, с аккордеоном или за пианино я тебя не представляю. Со скрипкой? М-м-м… Вряд ли. Ты какая-то добрая. Русская-народная. Или с индийской кифарой… У тебя фигура индийской красавицы.

Лариса закусила губу. И немного помолчала. Я почувствовал у неё приток крови к голове. От её щёк, находившихся совсем рядом от моих губ, пыхнуло пламенем.

– Похоже, что ты говоришь серьёзно, – буркнула она.

– Конечно, серьёзно. Ты спросила, я ответил. Чем тут шутить? Извини, если не угадал. Готов исполнить любое желание.

– За любое желание спасибо. Но ты угадал. Я хотела научиться играть на балалайке, как бабушка, но меня отговорили, предложив домру.

– Хм. Даже странно, что я угадал. Но ты и правда подходишь для домры. А, кстати, ты знаешь, что в семнадцатом веке домры, как и балалайки, запрещали на Руси и даже жгли. И они, практически исчезли. Современный облик домра обрела в конце девятнадцатого века после реконструкции, которую провёл музыкант и просветитель Василий Васильевич Андреев. Вместе с мастером Семёном Налимовым он создал семейство оркестровых домр, ставших основой Великорусского оркестра.

– Откуда ты знаешь?

– У нас «Большая советская энциклопедия», э-э-э, была. Жаль, что продали… Её интересно было листать. Том придёт на какую-нибудь букву и листаешь, читаешь… А музыка меня всегда интересовала.

– Ты хорошо поёшь, – сказала Лариса. – На тебя так девчонки смотрели…

– Как? – усмехнулся я.

– Влюблённо, – с хмыком, ответила Лариса. – У меня папка на всех инструментах играл: баяне, гитаре, гармошке, балалайке. Девки за ним табунами ходили. На маме женился кобелировал так, что… Ушла от него мама. Гармонист хоть и завидный жених, да муж некудышный.

Я даже обиделся от намёка, но вида не подал.

– Гармонист, гармонисту рознь. Для меня музыка не главное, а хобби. Развлечение. Даже нет, не развлечение, а инструмент, позволяющий выплеснуть эмоции и потребность в творчестве. Что-нибудь знаешь про чакры?

– Что это?

– Это энергетические центры в человеке. Про индийских йогов слышала?

– Фильм такой показывали по телевизору. «Индийские йоги, кто они», назывался. Ужас, что они творили. Ты такой?

– Нет. Я не йог. И не владею тем, что могут они. Просто эти центры отвечают каждый за своё. Например, если у человека переполняется энергией горловой центр, ему хочется петь, кричать, особенно если он подкреплён центром чувств, который расположен ниже. Почему люди поют, чаще, – от радости или от горя, то есть от переполнивших их чувств, которые скапливаются в груди. Грудной центр переполняется и человек страдает так, что может заболеть. Но если энергию из грудного центра поднять горловой, то есть просто запеть, когда грустно, то на сердце станет легче.

Я замолчал. Молчала и Лариса.

– Нафига я ей про какие-то чакры? Надо ей? – подумал я.

– Извини. Что-то я затеял этот разговор. Просто, я хотел объяснить, что я играю не для кого-то, а для себя.

– А музыканты играют разве не для себя? – удивлённым тоном спросила Лариса.

– М-м-м… Музыканты играют для того, чтобы понравиться публике. Они жаждут оваций и славы. Купаться в славе, есть такой, м-м-м, такое понятие.

– А ты не купаешься? – со следами иронии в голосе спросила Лариса.

– Не-а, – покрутил я головой. – Мне оно не надо.

– А Ольга говорит, что ты в кинокартине будешь сниматься. Зачем, еслитебе не нужна слава?

– Хм. Хороший вопрос. Наверное, потому, что хочу, чтобы фильм понравился зрителям. Ведь, это я написал к нему сценарий.

Лариса даже перестала двигаться.

– Это не про гардемаринов, а про пиратов мы говорим?

– Ага, – кивнул я головой и продолжил её вести.

– Так у тебя два сценария и по обоим будут снимать кинокартины?

– Да.

– Да-а-а… Тогда тебя поклонницы разорвут на сувениры. Неплохой получился роман, кстати. Даже и не подумаешь, что в простом парне, в голове у него, скрываются такие мысли и глубочайшие познания истории.

– Да, какие там познания? Это же всё выдумка! – воскликнул я.

Тут песня «про капитана» закончилась, и Говердовсский прокричал в микрофон.

– А сейчас следующая песня. Но, где наш бас-гитарист? Он где-то предлагает руку и сердце своей любимой девушке. Где он? Он нам нужен. Поднимите мне веки! Не вижу!

– Вот он! Вот он! – закричали, рядом танцующие девчонки, тыкая в меня пальцами.

– Я быстренько отыграю три быстрые песни, и назад, – сказал я. – Подождёшь?

– А что это он сказал про руку и сердце? Чьи рука и сердце и кому ты собрался их предлагать?

– Я тебе всё объясню, – сказал я, подходя к сцене. – Подождёшь меня тут?

– А если нет? – спросила она, хмурясь.

– Тогда пошло всё в баню! – нахмурился и я.

Лариса подумала-подумала и решила.

– Нет, так нельзя. Если зовут, надо идти. Не нужен бы был, не звали бы. Я Сашу знаю. Иди. Я подожду. Объяснений.

И я пошёл. И отыграл. И спел. Спел «Бабу на морозе», «Поворот», «Скачки». Когда я сошёл со сцены, Лариса сказала:

– Ты же на машине? Отвези меня домой. Что-то надоело всё. И…

Она посмотрела мне в глаза. Они у неё были тёмные.

– И не говори ни чего. Не надо объяснений.

И понял я, дал маху я. Доха не греет совершенно…

[1] Ажитация – приведение в движение – двигательное беспокойство, нередко протекающее с сильным эмоциональным возбуждением.

[2] https://vkvideo.ru/video-170796154_456241002

[3] https://rutube.ru/video/6345a4aa4436514af09626a47ad5bf1a/?r=plwd

[4] https://rutube.ru/video/37037269863593eb4b3158e2faf9dadf/?r=plwd

Глава 27

Ту квартиру, что дали мне после победы на чемпионате Японии по киокусин-каратэдо в октябре, я выбирал сам. Это была «трёшка» на шестом этаже двенадцатиэтажного дома с двумя лифтами. Почему трёхкомнатная? Мне предложили обменять дом в подмосковном Чоботово на равноценную квартиру во Владивостоке. Равноценной квартиры ни во Владивостоке, ни тем более на Баляева, а я хотел именно этот район, не нашлось. Нашлась «только» трёхкомнатная, но зато в год назад сданном доме. Прямо на перекрёстке улиц: Баляева, Луговая, и Котельникова. А через дорогу мой любимый Дальрыбвтуз.

На чемпионате я многих удивил, особенно Масутацу Ояму, возвысил своих сэнсэев и доказал, что шотокан каратэдо лучше киокусин-каратэдо. По факту моей чистой победы нокаутами над всеми противниками. Они думали, что я не умею бить лоукик, ага.

Во-первых, – я бил его той ногой, по которой били соперники, нанося удар изнутри упорной ноги. А это даже жестче, чем снаружи. Если знать, куда бить. Во-вторых, – я бил его под нужным углом и опять-таки в нужные точки, вынося ногу с одного, максимум с двух ударов. Потом, пугая атакой снизу, бил маваси или уширо маваси в голову. Восемь схваток – восемь нокаутов. В тэмисивари я разбил семь досок. На одну больше второго призёра. Теперь я ждал чемпионата мира по киокусин-каратэдо, который должен был пройти в ноябре семьдесят девятого года, где мы обязательно встретимся в Клодом Вандамом. Либо в кулуарах, либо на татами.

Пока туда-сюда, пока переоформили документы… Переехал я на новую жилплощадь только в декабре. На машине, естественно, ездить почти перестал. Чего колёса тереть попусту? Резина – дефицит, да… Ну, и мороки меньше. В гараж, из гаража… Да… гараж я снял в кооперативе напротив дома.

Не покупал, пока. Цены заломили космические. Однако, удочку забросил, интерес проявил и ждал клёва. Одновременно мы с ректором пробивали строительство гаражного кооператива возле института. Через дорогу от дома по адресу улица имени Патрисы Лумумбы, 8. Мне бы, конечно в том кооперативе, где я арендовал, но, надо брать, что идёт в руки, а потом можно и поменяться. Кто-то наверняка найдётся, кону до моего гаража далеко идти.

Однако в день когда шёл новогодний вечер машину из гаража я выкатил. Думал, задержимся до полуночи и как потом Ларисе добираться домой? А тут, вон оно как получилось. Вечер едва начался.

– Ну, что ж, поехали, – сказал я.

Оделись, сели в машину, поехали. Настроение было на нуле. Не у меня. У Ларисы. У меня настроение было ровное. Моё солнце впадала в крайности часто. То светит ярко и горячо, то вдруг прячется за облака, или даже за тучи из которых сверкают молнии и грохочет гром. Огонь девушка! По гороскопу, да. А я вода. Главное меня не вскипятить, хе-хе…

Я понимал, что начинается наша притирка. Я, хоть и косвенно, через посредника в лице Говердовкого, заявил свою позицию. Она эту позицию сейчас оценивает. И размышляет, как себя вести. Заявлять, что хочешь по жизни, можно что угодно, а вот готов ли ты соответствовать собственным целям и задачам? Про себя я знал, что готов и старался держаться уверенно и независимо. Суверенно, так сказать.

Поэтому, как только мы отъехали, я сказал:

– Не понимай мои слова, как попытку объясниться. Я хотел тебе сегодня сказать и я скажу. Просто, чтобы ты знала.

И не давая ей что-то сказать продолжил.

– Когда я тебя первый раз увидел, у мне отнялись ноги. Я захотел подойти к тебе, но не мог. Потом сделал усилие подошёл. Поговорили. И я о тебе стал думать ежедневно, ежечастно, ежеминутно. Даже не думать, а… Ты заполнила меня всего. Что бы я ни делал, ты была перед глазами. Я понял, что люблю тебя и хотел сегодня об этом сказать. Но самое страшное произошло сегодня. Меня словно молнией ударило, когда я тебя увидел, и током пробило, когда мы соприкоснулись руками.

– Почему страшное? – спросила Лариса тихо и отвернувшись от меня, глядя в своё пассажирское окно. – Меня тоже молния ударила.

– Почему страшное? – переспросил я. – Потому, что это судьба и она предрешена. Но не каждый может принять тот факт, что кто-то за него решил его судьбу.

Лариса некоторое время молчала. Долго молчала. Мы уже доехали до остановки Искра на проспекте столетия Владивостоку, когда она вдруг спросила:

– А ты веришь в судьбу?

– Я верю, что кто-то свыше предлагает человеку варианты. Не знаю кто это, ангелы или кто-то иной, но… Не знаю… Но тут, по-моему, и думать нечего, если то, что произошло сегодня со мной, произошло и с тобой, то что это?

– Может быть телепатия? Гипноз? Говорят, ты можешь внушать другим, что у них ничего не болит? Может быть, ты можешь и что-то другое внушить? Мне, например…

– Что, например? – спросил я и мысленно понял, что попал.

– Любовь, например. Может ты мастер по приворотным зельям?

Я обернулся к ней.

– Ты это серьёзно? – спросил я.

– Более чем, – сказала она. – У меня ощущение, что я тебя знаю всю жизнь. Мне с тобой легко и радостно. Но… Такого не может быть. Мы ведь знакомы два дня. А ощущение во мне возникли сразу, как только я заглянула в твои глаза. И твои руки… Ты ведь, когда взял меня за руку в первый раз, чуть не обжёг меня. Но этот жар был таким приятным, что мне стало так хорошо, что захотелось летать. И я, наверное, могла полететь, если бы ты не держал меня за руку.

Я слушал Ларису молча. Она не задавала вопросы и я мочал. Свои слова сказал я. Свои слова сказала она. Хотя нет, задала… Про мастера приворотных зелий и гипноз.

– Заставлять людей что-то делать или подавлять их волю я не могу. Я могу снимать боль и лечить. В этом моё призвание и может быть…

Я убоялся произнести слова: «злой рок», потому что не считал это правдой и дабы не гневить всевышнего, а других слов подобрать не смог и замолчал.

– Какой ты странный, – сказала Лариса минут через пять. Улицы и дороги были практически пустынны. Завтра был рабочий день и все сидели по домам возле телевизоров.

– Сегодня по телевизору показывают фильм «Ирония судьбы или с лёгким паром», – словно услышав мои мысли, сказала Лариса. – Вот уж точно… Ирония судьбы…

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.

– На дорогу смотри, а то мой папка, тоже засмотрелся на… и перевернулся. Разбил «Волгу» в пух и прах. Сейчас долги отрабатывает на северах.

Знал я и эту её историю, а потому послушно уставился на дорогу.

– Ладно, – сказала она, вроде как, решая и за меня, и за себя. – Посмотрим, что получится.

– Посмотрим, – подумал я. – Я о своих намерениях заявил, дальше посмотрим, как поведёт себя Солнце.

– А ты, кстати, говорил, что знаешь, как будешь жить дальше. И как?

Прямо так вот, взять и рассказать? – спросил я, подруливая к её подъезду. – Прямо тут?

– Мои уже спят. Поэтому приглсить к себя не могу. Потом, как-нибудь. Посидим здесь.

– Отошла уже немного, – подумал я. – Хе-хе. Схлынул прилив от головы. Тут главное переждать и не встрять в дебаты. У неё всегда так.

– Как жить собираюсь? – переспросил я. – Да, всё просто. Окончу институт. Распределюсь на молочный комбинат. Это совсем рядом от того дома, где мне дали квартиру…

Она перебила меня.

– Какую квартиру?

– Ну, не дали, а разрешили обменять дом в Подмосковье на новую трёшку на Баляева. Пятьдесят шестой дом. Это тот, что на перекрёстке… Двенадцатиэтажка.

– Ничего себе! У тебя и дом в Подмосковье был? И ты там не остался жить?

– Был. И не остался жить.

– Почему?

– Тебя хотел встретить.

– Ой, да ладно врать, – она повернулась ко мне.

– Хочешь, верь, хочешь не верь, но я знал, что встречу тебя именно в Дальрыбвтузе и именно двадцать шестого числа. И что ты на новогоднем вечере будешь именно в этом платье. Розовое с цветами…

Лариса смотрела на меня долго и молча. Закусывала и «пожёвывала» свои, очерченные цветным коричневым карандашом, губы.

– Даже не знаю, верить тебе или нет. Может ты знаешь когда мы поженимся?

– Через три года, – сказал я, сильно рискуя. – Когда ты закончишь институт. Четвёртого апреля восемьдесят первого года.

У Ларисы округлились глаза, и чуть приоткрылся её симпатичный ротик, который я бы с удовольствием прикрыл поцелуем.

– Ты так спокойно это говоришь? – чуть задохнувшись от задержки дыхания, сказала Лариса. – Словно уверен в своих словах наверняка.

Я вздохнул.

– К сожалению, теперь уже совсем ни в чём не уверен. Ведь теперь ты всё знаешь и можешь изменить судьбу. Хоть и говорят, от судьбы не уйдёшь, но что-то я в этом тезисе сомневаюсь.

– В этом тезисе… Хм! Ты странный! Ты очень странный! Ты не такой, как все. Но… Продолжим! Почему на молочный комбинат? У нас же рыбный ВУЗ. Кто тебя туда распределит?

– Почему? Хм! Потому что это самое чистое производство в пищевой промышленности. Я не очень люблю рыбий запах.

Ларисино лицо скривилось.

– Терпеть не могу рыбу, – сказала она. – Этот вонючий тук, Бэ-э…

Я знал это, но спросил, чтобы поддержать разговор.

– Почему тогда в рыбный институт пошла?

Лариса вздохнула.

– Не знаю. Папа посоветовал. И даже поступить помог. Я не проходила. Я в медицинский хотела. Вернее, думала…

– Я тоже сначала в медицинский хотел поступить.

– Ну-у-у… У тебя же дар, ты говоришь. Наверное, это было бы правильно.

– Но я поступил в Дальрыбвтуз из-за тебя, – сказал я и замолчал.

Помолчала и Лариса. Потом сказала.

– Может быть это и вправду – судьба. Ведь я не хотела, но потом взяла и отнесла документы. Как во сне. Словно кто-то меня заставил.

– Заметь, я тогда ещё не имел никакого дара, – усмехнувшись, сказал я.

Усмехнулась и Лариса.

– Ага… А кто тебя знает? Ведь сам проболтался, что мимо моего дома на море ходил. Может увидел меня там и наколдовал.

– Хе-хе… Забавная версия, – покивал я головой.

– И, главное, что логичная и вполне вероятная.

– Согласен. Три года назад, в четырнадцать лет? Возможно.

– Во-во…

Лариса развеселилась.

– Точно, околдовал! Белый шаман!

– Так меня удэгейцы называют, – сказал я.

– Удэгейцы? Какие удэгейцы? – удивилась Лариса.

– У нас село есть на речке Бикин. Красный Яр называется. Я там многих вылечил. Был на рыбалке и… Так получилось. Мы там с местным шаманом познакомились, ну и… Но это долгая история. Если захочешь.

– Да-а-а. Всё чудесатее и чудесатее…

– Читала Алису в стране чудес.

– А! Дребедень, – поморщилась Лариса.

– Я тоже не понял, почему её так хвалят?

– Да-а-а… Вот и я говорю… Удэгейцы толк в шаманах знают. Ладно… И будешь, значит работать на молочном комбинате? Там баб… На молоке и кефире взрощенные. Кровь с молоком. А каратэ?

– Каратэ – моя жизнь. Продолжу заниматься и тренировать.

– Хм. После работы? А жена дома пелёнки стирать? Хорош мужинёк. И думай потом жене, на тренировке он или у бабы.

– Так про любого или про любую можно сказать, – спокойно парировал я. – Я читал один рассказ японский. Там японка-жена так любила и ухаживала за своим мужем, что у него и мысли не было, что она ходила к соседу. Всю их долгую, счастливую семейную жизнь. Муж об этом узнал только тогда, когда у могилы жены встретился с соседом.

– Долго и счастливо жили, говоришь? – спросила она. – Так, это японцы. У нас не так.

– Странный у нас разговор, – сказал я.

– Странный, – согласилась Лариса. – Странный вечер, странный разговор… Вообще всё странное. Как ты появился, так всё вдруг стало странным. Словно я в этой сказке… Алиса в стране чудес… А ты, как Чеширский кот многоликий.

– Хм, – подумал я. – А она не очень-то далека от истины.

– Ладно. Спасибо за вечер. Было очень интересно и познавательно. Увидимся завтра?

– Увидимся, – сказал я и мотнул головой так, что хрустнули позвонки.

Лариса вышла, вышел и я и проводил не только до подъезда, но и до квартиры. Мало ли кто там, в подъезде, может быть в это время? Наркоманов здесь и сейчас уже хватало. Я знал. Да и парней просто, греющихся и отягощённых парами алкоголя…