Текст книги "Мельница 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Уж кому-кому, а ему моя терапия точно пошла на пользу. Хотя и волки, которые дали себя «полечить», окрепли о приросли мышечнй массой. Особенно Ракша. Той я каждую ночь жизненные силы восстанавливал. И волчатам. Волчья семья собиралась вокруг моей лежанки, которую ради этого пришлось перенести в центр землянки.

Шерхан свою лёжку обосновал на крыше землянки, где когтями повыдирал с корнем кусты. Шикарное у него получилось ложе. Не стыдно и даму привести, хе-хе… Так я подшучивал над тигром время от времени.

– Вот зубы отрастут, и можно будет идти знакомиться, – подначивал я тигра шуткой моего знакомого пенсионера Вовчика, царство ему небесное, вспоминая, как тот раскошелился на полное протезирование полости рта. Долго размышлял, мечтая о «последнем счастье». Вставил зубы и вскоре застрелился. И без зубов никому был не нужен старый танкист, и с зубами, как оказалось, тоже.

– Не в зубах счастье, – сказал другой мой и Вовчика знакомый и тоже пошутил, – а в их количестве.

– Но без зубов не до него, – подумал я тогда. – Раньше надо было озадачиваться Вовчику протезированием полости рта. Говорили ему это мужики, собираясь в зимовье на Люцихе поохотиться, видя, как он перемалывает передними зубами мясо.

Как сказала как-то одна тётка в очереди к стоматологу:

– Не честь мне надо беречь смолоду, а зубы. Глядишь, сейчас бы и с зубами была, и в мерседесе ездила. А так, ни того, ни другого.

Глава 6

Я вышел из леса тридцатого августа в обед. В лагере старателей было спокойно. И Владимир с Ириной встретили меня тоже спокойно, без ажиотажа.

– О! – воскликнул Высоцкий. – Как раз супчик с потрошками поспел.

– Где взяли потрошки? – удивился я.

– Я рябчиков тут намедни настрелял, – небрежно произнёс Владимир. – Так их всех закоптили и поели, а потрошки переварили и в холодильник.

– В холодильник? Какой холодильник? Ледник?

– Холодильник «Розен лев»! Импортный!

Высоцкий поднял вверх указательный палец и рассмеялся.

– Шучу. Какой-то «Океан» местные ребята привезли. Даже не холодильник, а морозильный ларь. Классная вещь! Себе такой заказал. Обещали… Хорошие ребята оказались местные чекисты. Того следователя, который тебя… м-м-м… прессовал, отозвали. Другой приезжал. Но улетел сегодня.

– Ага. Я видел вертолёт, – сказал я. – Так и понял.

– Хорошо отдохнул? – спросила Ирина Юрьевна.

– Отлично, – улыбнулся я.

– Ты возмужал ещё больше, – улыбнулась Ирина и добавила. – Маугли прямо. Как в мультфильме нарисован.

– Да, какой, же он Маугли⁈ – возмутился Высоцкий. – Он Акелла. Вожак стаи.

Я покрутил головой.

– Маугли ушёл к людям. Акеллу убил Шерхан. Он теперь стал вожаком стаи. Моей стаи. Киплинг великий писатель! Он знал, о чём писал.

– Я слышала от индусов, что в Индии часто находят в джунглях детей, похожих на волков. – сказала Ирина. – Даже поросших шерстью.

– Там традиция такая, – сказал я, кивая головой.

– Какая? – спросила Ирина.

– Странных младенцев относить в джунгли и подкидывать в логово волкам, или медведям.

– Каких это, странных? – спросил Высоцкий.

– Волосатых, например, – сказал я. – У Русичей, кстати, тоже такая традиция была.

– Да⁈ – удивлённо покрутила головой Ирина. – Не знала.

– У нас похожие с индийцами традиции. Даже многие слова.

– Ну, это, да, – сказала Ирина. – Индийский санскритолог Дурга Прасад Шастри, посетив Москву в шестидесятом году, заявил, что русские говорят на «изменённой форме санскрита». Тут ты прав.

– А я слышал, что Волгу древние русичи называли «Ру». А Античные авторы, например Клавдий Птолемей – «Ра». Как египетского бога солнца.

– Широка страна моя родная, – сказал я. – Пойду сполоснусь. А-то, чувствую, волками пропах.

Высоцкий улыбнулся и кивнув головой тихонько подтвердил:

– Что – есть, то – есть. Немного. Но в бане с вечера осталась тёплая вода. Вчера много нагрели. В озере разве помоешься с мыльцем?

– Ну, да, – улыбнулся я. – Одичал слегка.

После приведения себя в порядок и переодевания в чистую одежду, я вышел к столу. Меня ещё ждали, и суп с рябчиковыми потрошками ели вместе. Кроме потрошков в супе присутствовал и сам рябчик. Отличное у Владимира Семёновича получилось варево. Изысканное.

– Вы, Владимир Семёнович, великолепный кулинар, – сказал я. – Как, кстати, ваше самочувствие?

– Моё самочувствие, Михаил, прекрасное. Имели место неприятные моменты, но только до того момента когда свыше разрешили продолжать мыть золото. И даже то, изъятое в ходе выемки, вернули. Правда опечатали.

– Да? – удивился я. – Хм! И как успехи?

– Ха!

Высоцкий широко улыбнулся.

– Ещё плюс сто граммов.

– А того сколько мы намыли?

– Пятнадцать граммов. И твой самородок – десять. Ты его точно определил. Вот и считай. Подняли мы с тобой золота на семь тысяч. А по договору нам, как старателям, причитается двадцать процентов, то есть – почти полторы тысячи рублей.

Я с удивлением глянул на Высоцкого.

– По какому договору?

– Мы с тобой, – улыбнулся во весь рот Высоцкий, – артель старателей. И за нами этот участок закреплён. На целых пять лет.

– Иди ты, – вырвалось у меня.

– Хе-хе-хе-хе… рассмеялся Высоцкий.

А у меня было такое лицо, наверное, что даже Ирина улыбнулась.

– Юрий Владимирович устроил! – сообщил Владимир. – За полторы недели полторы тысячи. Нормальный куш. Да, с моей ставкой в тринадцать пятьдесят при ежедневных выступлениях я едва четыреста в месяц зарабатывал бы. Но где эти ежедневные концерты? Бывает, правда, что удаётся заработать, если, хм, мимо филармонической кассы…

Высоцкий посмотрел на Ирину и, продолжая улыбаться, шевельнул бровями. Та нахмурилась.

– Да, все знают, Ириша, что на ставку артисту не выжить. Все левак гонят. Даже Любимов умудряется. Сами власти загоняют артистов в тупик. Они хотят, чтобы мы работали даром.

– Оставим эту тему, – серьёзно проговорила Ирина.

– Ха! Да! Золото манит нас, – пропел Высоцкий.

– На пять лет? Но я не совершеннолетний…

– Шестнадцать-то есть уже, – удивился моей тупости Владимир. – Подписывай договор и получишь семьсот рубликов.

– Хм! Ну, не семьсот, а значительно меньше.

– Не-не… Мы артель! – сказал он серьёзным тоном.

Но не выдержал и снова рассмеялся.

– Расскажу в Москве, как я золото мыл, уржутся все. Вот спасибо тебе Мишка, что ты меня сюда вытащил! А золото поделим поровну.

– Не поровну, а по справедливости, – сказал я и улыбнулся. – Согласно коэффициенту трудового участия. Или вообще подписывать ничего не буду.

– Коэффициенту трудового участия? – сделал задумчивое лицо Высоцкий. – Но ведь если бы не ты, я бы и рыть ничего бы не стал. Делать мне нечего, что ли? А ты… Хе-хе… Простимулировал…

– Что и требовалось, – подумал я. – И получилось!

– Впрочем, как знаешь! – легко уступил Высоцкий. – Уважаю чужие принципы.

– Когда домой полетим? – спросил он Ирину.

Она посмотрела на меня и спросила:

– Сегодня?

Я кивнул.

– Соберёмся и вперёд!

– Тогда я скажу ребятам.

Она встала и отошла к домику «вертолётчиков» там постучалась и что-то сказала в приоткрывшуюся дверь.

– Так и не выходили? – усмехнулся я.

– Почему не выходили? – усмехнулся Высоцкий. – Вместе столовались. Нормальные ребята. Это сегодня, почему-то, к столу не вышли. Стесняются тебя, наверное.

Через десять минут в лагере началась суета: появились бойцы спецназа, была собрана палатка, какие-то вещи, мешки и коробки, морозильный ларь, не пригодившуюся резиновую лодку с мотором…

Я только головой крутил озадачено.

– Знаешь, Владимир Семёнович, а не стану я договор подписывать. Получай все деньги сам, а потом сочтёмся. Не хочу суетиться.

Высоцкий покрутил головой

– Не получится, брат. Как мне на себя взять то золото, что добыл ты?

– Кто знает, кто сколько чего добыл?

– А протокол допроса?

– Какого допроса? – спросил я. – Разве есть уголовное дело?

Высоцкий почесал затылок.

– Да, вроде, нету.

– Ну, так и вот, – сказал я, пожимая плечами. – Зачем разводить лишнюю бухгалтерию?

Высоцкий тоже пожал плечами. Дурной пример заразительный.

– Да, и ладно. Переведу потом.

– Не спеши, – сказал я. – Пусть у тебя побудут.

Высоцкий посмотрел на меня и хитро улыбнувшись спросил:

– А если пропью?

– Об этом даже шутить не стоит, – сказал я серьёзно и сказал, тыкая вниз указательным пальцем. – Это всё его происки.

Высоцкий снял с лица улыбку.

– Трудно вам придётся первые лет пять. Но и потом лишь чуточку легче. Но, бывало, люди срывались и через двадцать лет. Даст слабину, и всё. Подумает: а пиво – ерунда, шампусик – водичка кислая. И всё! Для вас ничего этого не должно существовать.

– А друзья? – спросил Высоцкий.

– Анекдот про воробья знаешь? – спросил, улыбнувшись я.

– Про которого?

– Про того, на которого корова насрала.

– Я не знаю, – сказала Ирина.

– И я не припомню такого, – заинтересовался Высоцкий.

– Тогда слушайте. Воробей на дороге что-то клевал. Шло стадо коров и одна корова уронила на воробья свою «лепёшку». Большую такую. Сидит воробей, чирикает, ругает корову по чем свет, а выбраться не может. Кошка услышала чириканье, увидела воробья и коготками его из лёпёшки выдернула. Обрадовался воробей, но не тут-то было. Кошка отряхнула воробья от, хм, грязи и слопала. Так вот, не всякий кто случайно посадил тебя в дерьмо твой враг. И не всякий, кто вытянул тебя из, хм, оного, твой друг.

– Это ты к чему? – нахмурился Высоцкий. – Из дерьма-то ты меня вытянул.

– Но я ведь тебя не съел, – сказал я. – А вот некоторым «друзьям» твоим ты нужен в неадекватном состоянии. И я не говорю о собутыльниках. С ними всё понятно. Речь о Любимове. Это он клюёт твою печень, Владимир Семёнович.

Высоцкий нахмурился.

– Я не могу без театра.

Я дёрнул плечами и подумал:

– Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой дурацкой привычки?

– Кто вас от него отговаривает? Играйте. Но не будьте марионеткой в его руках и не терпите хамство. Это вас разрушает. И ещё… Потерпите немного. Скоро вас станут выпускать в Соединённые Штаты и там вы станете собирать огромные залы. И зарабатывать за концерт по три тысячи долларов. Сберегите здоровье. Не падайте духом, Владимир Семёнович.

Я взял свою гитару, которую при моём появлении отложила Ирина Юрьевна, и, наигрывая, запел:

Четвертые сутки пылают станицы[1],

Горит под ногами Донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Над Доном угрюмым идем эскадроном.

На бой вдохновляет Россия-страна.

Поручик Голицын, раздайте патроны,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Мелькают Арбатом знакомые лица,

Шальные цыганки заходят в дома.

Все будет прекрасно, поручик Голицын,

За все, тот кто должен, получит сполна.

А где-то ведь рядом проносятся тройки,

Увы, мы не знаем, в чем наша вина.

Поручик Голицын, так будьте же стойки

Корнет Оболенский, налейте вина.

А где-то уж кони проносятся к яру,

Ну что загрустили, мой юный корнет?

А в комнатах наших сидят комиссары,

И девочек наших ведут в кабинет.

Ах русское солнце, великое солнце,

Корабль 'Император" застыл, как стрела.

Поручик Голицын, а может вернемся?

Зачем нам, дружище, чужая земля?

Четвертые сутки пылают станицы,

Горит под ногами Донская земля.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

– Что за песня? – с удивлённым выражением лица спросил Высоцкий. – Почему не знаю? Снова твоя?

– На плёнке слышал, – сказал я. – Из окна во дворе дома.

– Хорошая песня.

– А говорил, что не диссидент, – сказала Ирина с кривой усмешкой. – Ещё какой махровый диссидентище.

– Хм! А значит, они вернулись, – задумчиво сказал Высоцкий.

– Почему так подумал? – спросила Ирина.

– Раздайте патроны, говорит. И ордена надевают в последний бой.

Почему-то стало грустно. Совсем не хотелось отсюда уезжать.

– Слушайте, Владимир Семёнович, а зачем нам этот участок на пять лет? – спросил я. – Где вы, а где этот участок? Приедете, разве, сюда ещё? В такую глухомань? Ведь без Ирины вертолёт не дадут.

– Да, если я скажу ребятам, что у меня свой золотоносный участок, они пешком сюда придут из самой Москвы.

Я вздохнул, подумав:

– Бедные ребята. Надо будет тут осенью золотишка рассыпать по речке. Килограмма два можно пожертвовать.

Я прикинул-посчитал… Получается двадцать две тысячи рублей чистыми можно поднять с двух килограммов. Может зря я от участка отказался? Сейчас пока ещё нет восемнадцати, но потом-то можно официально легализовать то золото. Куда мне столько? Семьдесят миллионов долларов в двадцать шестом году будет стоить пятьсот килограммов золота. А сейчас два миллиона. Есть разница? Есть.

Но, если честно, я так далеко свою жизнь не загадывал. Она, как бурный водный поток, не внушала мне уверенности в завтрашнем дне. И я больше на свои руки рассчитывал, а не на золото. Золотые руки, – как говорил кто-то про героя фильма «Москва слезам не верит». Вот это про меня, да. Хотя… Где я и где мои руки? Они словно своей собственной жизнью жили. Я-то каким боком отношусь к тому что они творят? Вот так бы токарь работал… Или у футболиста моги бы сами играли в футбол. Как-то стыдно мне было за себя.

– Эх, – вдруг сказал Высоцкий, отрываясь от вида «зелёного моря тайги». – Ты ж так и не нарисовал меня.

– Нарисую. Обязательно нарисую. Вот приеду домой и нарисую. Я помню тот взгляд. Хорошо помню. А что подзабуду, выдумаю.

– Хе-хе-хе… Ну, да… Это у нас не отнять. У творческих личностей. Такого порой понавыдумываешь, что самому страшно становится… Позвонишь мне, как в Москве будешь?

– Я не только позвоню, но и приеду, – пообещал я. – И вы. Не забудьте, Владимир Семёнович. Как только сомнения возникнут, сразу звоните. Я приеду. Прилечу обязательно.

– Так никаких денег не напасёшься, – проговорил, кривясь, Высоцкий. – Не наездишься. Я знаю себя.

– И хорошо, что знаете.

– Думаю, Михаила скоро режиссёр вызовет, – сказала Ирина. – А может тебя, Миша в Москве в интернат определить?

– С какой это стати? – спросил я, в буквальном смысле «опешив». – Тогда и Владивосток сразу вместе с Тихим океаном.

– Эх! Так и не покупался я в вашем море! – с сожалением произнёс Высоцкий.

– А что вас останавливает? – спросил я. – У нас сейчас самый сезон купания. На Шаморе ещё сцену не разобрали. Может, ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству? Ирина пусть едет. В смысле летит… А мы пару дней у моря проведём.

– А школа? – спросил Высоцкий.

Я так посмотрел на него, что он замахал руками.

– Понятно-понятно-понятно…

– Сядем на мотоцикл и…

– Я вас одних не оставлю, – сказала Ирина.

Я посмотрел удивлённо на неё, потом на Высоцкого. Мы оба пожали плечами.

– У меня мотоцикл без коляски, – сказал я и развёл руками.

– Хм. – хмыкнула Ирина. – У тебя машина с багажником. Уже должна была прийти. Её в контейнере, как спецгруз, отправили в тот же день. Максимум семь суток пути.

Я стукнул себя по лбу, но спросил.

– Так, э-э-э, меня же не было. Кто её получил?

Ирина посмотрела на меня так, что уже я замахал на неё руками.

– Понятно-понятно-понятно…

– Полагаю, она уже будет ждать тебя на том аэродроме, откуда мы взлетали и куда сейчас направляемся.

– На четырнадцатом километре? – сказал задумчиво я. – Так это же здорово! Мы перегружаемся на машину и едем на Шамору!

– Ты, что, даже домой заезжать не будешь⁈ – удивилась Ирина.

– А что я там не видел? – удивлённо спросил я.

– Ну, ты, орёл! – восхитился Высоцкий.

– Вам на Шаморе потребуется охрана, – сказала Ирина. – Тебя там разорвут на маленькие кусочки.

– Фу! – фыркнул Высоцкий. – Меня в Ялте не разорвали, а во Владивостоке люди культурные живут. Да, Миша?

– Однозначно! – заверил я, улыбнувшись.

Ирина фыркнула в свою очередь.

– Отобьёмся если что, да Миша?

Я понимал, что Высоцкий остаётся во Владивостоке.

– Если вы собрались музицировать, то я точно хотела бы это увидеть. Ты ведь тоже сыграешь, что-нибудь, Миша?

Меня бил озноб предвкушения чего-то грандиозного.

– Э-э-э… Тогда, если вы с нами, Ирина Юрьевна, размещаемся в большой армейской палатке на том же самом месте. Сцену ещё точно не разобрали. А если и разобрали, соберут. Тогда мы устраиваемся на берегу и организовываем концерт. Я позвоню тем музыкантам, с которыми должен был играть на той сцене и мы устроим Владимиру Семёновичу оркестровое сопровождение. А! Как идея?

Высоцкий посмотрел на меня с недоумением и опаской.

– Ты это серьёзно? Инструментал? К моим песням? А они смогут?

Я разулыбался так, что мог бы поспорить с самим Владимиром Семёновичем.

– Я вас умоляю, Владимир Семенович, – сказал я игнорируя звук «ё». – Ваши песни давно стали народными и хоть они сложны в композиции, наши ребята смогут. Лёгкие ударные сбивки, щёточки, простейшая бас-гитара, ну и я в сольной партии. Вы же слышали как я играю…

Всё это было сказано с таким еврейским акцентом, что Ирина буквально заржала в голос. Высоцкий тоже долго хехекал, вытирая слёзы.

Вертолёт не позволял говорить обычно. Мы сидели, почти обнявшись и склонив головы друг другу, и мне вдруг стало так тепло, что у меня проступили слёзы не от смеха, а от умиления.

* * *

[1][1]https://my.mail.ru/mail/4ank/video/531/1044.html

Глава 7

На моих синих «Жигулях» красовался регистрационный знак чёрного цвета «00–54МОС».

– Подождите, ребята, – «тормознула» Ирина, когда мы переносили свои вещи из вертолёта в мою «копейку». – А в чём мы сегодня будем ночевать?

– В моей палатке. Она двухместная, но это для раскладушек, а так и трое поместимся. В спальники запакуемся и всё. Ночью уже прохладно без спальника. Тем более у моря…

– Ну-у-у… Нет! Всё-таки я сегодня в гостинице переночую, а завтра приеду. Хоть ванну нормальную приму. Д-у-у-у-ш… Нормальный, а не через баночку с дырочками.

– Да, ладно тебе, Ириша. По-моему, всё очень шикарно было. Главное, в баню воду носить не надо было.

– А на кухню надо было таскать! – сказала Ирина. – Хорошо хоть ты не чурался, да ребята помогали. Короче, ждите меня завтра. А я как раз на счёт аппаратуры в филармонии договорюсь. А то, чувствую, ничего у твоих ребят не получится до завтра.

Да-а-а… К выступлению с Высоцким Серёга Громов отнёсся индифферентно. Не его это были песни. Но он-то мне и не был нужен. Мне были нужны ребята, что с ним играют. Хотя, Серёга мог бы и на басу слабать. Да и что там «лабать»? Гони гамму и всё. Главное, иногда в тон попадать. Это мне предстояло «повыёживаться».

Соляк гонять по гамме, это полная шняга. Высоцкий такое исполнение не примет. После первой же песни прогонит в зрительный зал. Хорошо, что я любил песни Высоцкого и пытался их перекроить. Услышал, помню его какой-то зарубежный концерт, где гитарист пытался что-то сольное выдать, и озадачился. Ещё в молодости. Ну и здесь, конечно, тоже аккомпанировал магнитофонным записям. Чему я только тут уже не аккомпанировал? Или кому? Даже Громов оценивал мои потуги на троечку. Да и Владимиру Семёновичу понравилось.

Так что мы с Высоцким сели в «Жигули» и поехали не по направлению в город, а в обратном направлении. Настроение у нас было… Ух!

Когда мы некоторое время проехали, Владимир сказал.

– Ириша, хоть и хорошая, м-м-м, девушка, но с ней даже девчонку не склеить. Это она правильно сделала, что дала нам этот вечер. Поняла, что у меня трубы горят. Умная она…

В голосе Высоцкого прозвучало что-то похожее на восхищение. Он глянул на меня.

– Ты ведь мужик уже? – спросил он.

– В каком-то смысле, да, – замялся я, – но нет.

– Да? – удивился Высоцкий. Потом покивал.

– Ну, да. Шестнадцать. Только-только… ну, ничего мы тебе склеем девушку.

– Не-е-е… У меня девчонка есть. Намотаю ещё чего-нибудь. Презиков у меня нет.

– Презиков? Гандонов, что ли? Я дам тебе. Всегда ношу в обоих карманах рубашки. Любой рубашки. Во!

Он нырнул двумя пальцами в нагрудный карман джинсовой рубашки и вытащил пакетик с иностранными надписями.

– Кондом! – прочитал он. – Так по-русски и написано…

Он рассмеялся.

– С фруктовым вкусом. За жевательную резинку некоторые принимают. Клубникой пахнет. Так и напсано: «Строубери». Ха-ха… Бери, пишут. Я так и говорю. Ха-ха-ха…

– Прикольно, – посмеялся и я.

Одетые в хорошую джинсу и тёмные очки «капли», мы с Владимиром очень походили на братьев. Владимир сильно помолодел, а я повзрослел.

– Как выгляжу? – спросил Владимир. – Вроде неплохо? Да?

– Очень даже неплохо, – подтвердил я.

Он пошевелил губами, словно взял в рот кислятину и сказал:

– Представляешь, старый я уже для молодых девчонок. А по привычке продолжаю пытаться их кадрить. Позы разные принимаю, на руках хожу, а… Они кривят носики. Папа я для них. Или, как говорят сейчас, – «папик». Потом, конечно, когда подопьют… Но это ведь не то совсем… Не так как у тебя сейчас. Тебе сейчас любая девчонка даст, а мне – херушки.

Я вздохнул и сказал:

– Так бывает. Да-а-а….

Настроение у меня было отличное и я запел:

Так бывает: обещает[1]

Утро ясный, тёплый день,

А к обеду дождь со снегом

Затевают канитель.

Я-то знаю, что скрывает

Дождевая пелена

Гнев и горе, – всё проходит,

Вслед зиме глядит весна.

Будет время для апреля

После мартовских ветров,

Лишь бы сбылось всё, что снилось,

Стал бы мир не так суров.

Год за годом повторяясь,

Время прямо держит путь,

Можно всё начать сначала,

Ничего нельзя вернуть.

Помню, в детстве знал я средство

Неудачи избегать, —

Строил крепости из кресел

И ещё умел летать.

Вот бы мне подняться в небо

И усталость сбросить с плеч.

Мир, согласье, волю, счастье

Где найти и как сберечь?

Счастье – это только лето

В ожидании весны,

Краткий миг во власти света

Посреди кромешной тьмы.

Цепь закатов и рассветов,

Долгих зим, коротких лет,

Тень вопроса, след ответа…

Крылья есть, а счастья нет.

Пелось, хоть и акапелла, очень легко и озорно. Я рулил, пел и пританцовывал, двигая плечами и в последний момент заметил, что меня тормозят гаишники. Пост ГАИ на девятнадцатом километре.

– Вот, млять! А документы-то я и не взял! – сказал я и, притормозив иприжавшись к обочине.

– Может в бардачке? – спросил Владимир и открыл «перчаточный ящик». Открыл и вылупился на телефонную трубку и кнопки. Трубка вывалилась и повисла на витом шнуре. Высоцкий нырнул вслед за ней к ногам. Подошёл «гаишник» и заглянул в открытое стекло, глянув на меня поверх спины Высоцкого. Высоцкий выпрямился и с трубкой в руке, мягко рокоча, спокойно поздоровался:

– Добрый вечер, сержант!

Гаишный сержант вскинул руку к козырьку.

– Здравия желаю, товарищ, м-м-м. полковник.

– Ты, сержант, номеров не видишь? – спросил Высоцкий. – Не знаешь, что ли присказку: «Видишь МОС не суй свой нос»? Хотя… Владивосток же далеко. Откуда вам такие присказки знать? На Шамору дорога чистая?

Сержант, не отрывая ладонь от козырька, пожал плечами. А я вдруг увидел перед собой на «торпеде» документы. Я их все сграбастал и протянул постовому. Тот глянул на лежащую сверху карточку и снова козырнул, но уже мне персонально.

– Вы отдыхать? – спросил он.

Я кивнул.

– Может, сопроводить?

Я скривился и покрутил головой.

– Спасибо! – сказал я. – Доедем как-нибудь.

Гаишник снова перехватил палочку и махнул ею, показывая направление «вперёд».

Сзади нас тормознули ещё одни «Жигули», но с проблесковыми фонарями на крыше. Спокойный голос спросил.

– Какие-то проблемы, сержант?

Тот перевёл взгляд на голос и стал ещё стройнее.

– Никак нет, тов…

– Хорошо, сержант, – перебил его спокойный голос. – Продолжайте нести службу.

А мы уже тронулись дальше. Метрах в трёхстах после КПП был сворот с федеральной асфальтированной трассы на Шаморовскую грунтовку и мы прикрыли окна, так как впереди шёл какой-то грузовик.

– Сейчас камнями закидает. Не жмись к нему.

Задний «Жигуль» вдруг заговорил человеческим голосом:

– Автомашина ЗиЛ 02–89 ПРА прижаться к обочине и остановиться! Автомашина ЗиЛ 02–89 ПРА прижаться к обочине и остановиться! Автомашина ЗиЛ 02–89 ПРА прижаться к обочине и остановиться!

Грузовик притормозил, ушёл вправо и остановился.

«Жигуль», сверкая синими проблесковыми огнями и оглушая сиреной, обогнал нас и рванул вперёд, а мы следом за ним. Пыли было не меньше, зато обзор был лучше. И машины шарахались в разные стороны.

– Ничего себе, какая у тебя бумаженция! – проговорил Высоцкий одновременно и восхищённо, и задумчиво.

– Какая? – спросил я, лишь на мгновение скосив правый глаз на документы, в руках Высоцкого.

– Вездеход, брат. На эту машину. Безымянный. Очень полезная вещь.

Что такое «вездеход» я знал. У водителя начальника нашего отдела РУБОПа Сашки Абрамова был такой. На «Мазду Люси»… Вот машинка была! Люкс-комфорт! Мотор-зверь! Но запчасти дорогие! Мама родная! Но от такой сейчас я бы не отказался. Но и к Жигулям я уже привыкал. За то время, что не ездил на ней словно поднаучился и действовал я сейчас руками и ногами очень уверенно.

Была у меня и в той жизни такая особенность. Обучаться во сне. Так я, например, машину водить научился. Проехал на «Жигулях» товарища с километр туда и обратно, а потом снилось мне, как я управляю машиной. Сначала даже во сне получалось не уверенно. Потом, хе-хе, с годами, сны снились часто и долго, водить в сне я стал очень уверенно. А потом сел за руль «Тойоты Карины» и поехал. С ручной коробкой, между прочим. Без прав. Вот времена были!

Пока я вспоминал былое, мы подъехали к Шаморе и милицейская машина, приняв вправо, пропустила нас вперёд. Мы же, проехав основной пляж, поднялись на сопку и свернули направо на узкую грунтовку, снова выехав на пляж. И подъехали к той самой скале, где мы с Игорьком предавались созерцанию подводного мира.

Туда можно было подъехать на машине, так как здесь из-за рифов был «затишок» и волны не так сильно разбили берег и не занесли его песком. Из-за рифов и морской травы купаться здесь было не очень комфортно, но отойдя метров на пятьдесят вправо, море менялось на вполне себе «купальное».

Когда мы здесь были с Ириной и Игорьком, это место было занято палатками, колышки которых было удобно вбивать в землю, а не придавливать камнями. Сейчас палаток на Шаморовских пляжах стало существенно меньше. Разъехались гости, зависимые от начала учебного года.

К моему неудовольствию сцену уже разобрали. Ну, да… Если бы её оставили стоять бесхозной, туристы разобрали бы её на дрова в два счёта. Зато остались шесть больших деревянных катушек на какие наматывают кабель или трос. Их использовали как «фундамент», основу, на которую приколачивали доски сцены, чтобы она не проломилась.

Вот одну такую катушку мы с Владимиром сразу и прикатили к своей машине. Я просто ткнул пальцем в одну из них, когда мы проезжали мимо, и сказал: «О! Стол!» – и Владимир сразу всё понял. Он как-то притих. Обычно бурный, он, увидев волнующийся океан, резко успокоился и поглядывал на него с опаской. Когда вылезли из машины, Владимир снял очки и щурясь долго смотрел на волны, гребнями, сворачивающимися в водные трубы, катившими с океана.

– А что это они там делают, – спросил он меня, указывая на людей, копошащихся в прибое и на берегу. Гребни примерно метров за двадцать до кромки воды разбивались в пену, и, бурля, накатывались на берег.

– Хм! Ракушку собирают.

– Пошли, посмотрим? – спросил Владимир.

– Пошли, – сказал я и, нырнув в вещи, достал сетку-авоську. Прекрасное изобретение. Я бы тому, кто её изобрёл, памятник поставил.

– Раздевайся до трусов, – приказал я.

– Я не в плавках.

– Переодевай. Но всем пофиг. Твои импортные трусы вполне за них сойдут.

– Ты думаешь?

– Уверен.

Сняв импортные шмотки, и заперев их в машине, я привязал ключ к бечёвке и повесил его на шею.

– Вперёд! Ты по берегу посмотри. Но там мало что осталось, наверное, а я в море пойду. Там весь цимес. Бери только гребешок. Знаешь что это?

Высоцкий кивнул. Он был сосредоточен, как перед атакой.

Ракушки штормом нанесло к берегу тонны. Отдыхающие уже наносили к своим коврикам и палаткам ракушку и сложили из неё метровые горы.

– Облезете же, – подумал я заходя в пену прибоя. – Куда вам столько белка?

Сразу закрутило, и песок с галькой ушёл из-под ног. Я ухнулся в воду и, оперевшись о дно, сразу нащупал ребристо-волнистую поверхность ракушки. Вытащил из воды. Осмотрел. Положил в авоську. Опустил руки вниз и стал ощупывать дно. Даже на таком небольшом удалении от берега «гребень» попадался часто. Лезть в бурлящий прибой смысла не было. Много им надо, того гребня. Сейчас разложимся, возьмём гитары, и принесут хоть чёрта лысого. Знал я эту публику. За обычную песню под гитару здесь на Шаморе и поили, и кормили. Проходил я всё это, начиная с семьдесят девятого года.

Был у меня друг Сашка Баскаков. Учились вместе в институте. Тот Битлз исполнял очень похоже и интонационно, и музыкально. У него я учился на гитаре играть. А пел я всегда неплохо. Вот с ним мы и ходили по «Трём поросятам» и «Шаморе», когда водка заканчивалась. «Три поросёнка» – это следующая бухта на побережье, любимая туристами. Там наши знакомые парни ставили лагерь. Всегда на одном и том же месте. А мы к ним приезжали по мере возможности. Наверное, кстати, и сейчас там стоят. Помнится, рассказывали они, что «давно тут стоим». Как в «Белом солнце пустыни».

– Послушайте, Владимир, а как вы относитесь к песням английской группы «Битлз»?

Мы сидели и «чистили» гребешок, вскрывая его и доставая из него «пятак» и срезая «мантию». Пятак клали в одну ёмкость, мантию в другую. Мы уже неплохо выкупались. Причём Высоцкий не побоялся волн и мы с ним заплыв за линию образования «водяной трубы», с большим удовольствием «покатались» с водяных горок, ложась на них животом и скользя, как на серфинге.

Мысль, возникшая об изготовления такой доски, я сразу отбросил. Не очень я любил кататься на волнах. Больше предпочитал плавать и нырять.

– Битлз? Встречались мы с Полом Маккартни в Париже в прошлом году. Он там концерт давал со своей группой «Вингс». В Театре на Елисейских Полях. Марина с Линдой знакома. Она и организовала встречу. Пол мне «Red Rose Speedway» подписал. Конверт, я имею ввиду.

Я посмотрел на Высоцкого уважительно.

– А песни знаете? Битлз, я имею ввиду.

– Да, кто же их не знает? – откликнулся Высоцкий. – У меня все их альбомы. На плёнке, к сожалению. Мне очень нравятся их мелодичность. В английском, правда, я не силён… А что?

– Мы с вами начнём музицировать с этих песен. Я лучше знаю эту публику. Вы же видите, молодёжь одна. Причём, не школьники, те к завтрашнему первому уроку готовятся, а студенты. И не первокурсники, те в колхозе сейчас, а курс второй, третий, четвёртый… Они после практик сейчас на море отрываются. Так, что, будем ловить эту рыбу. А для неё нужны песни правильные. Фирма или андеграунд…

– Андеграунд это что? Подпольщики, что ли?

– Ну, да… Типа «Машины Времени». Слышали про неё? Московская рок-группа.

Высоцкий скривился.

– Что-то слышал… Ходят по Москве слухи. Но… Не до этого мне было.

Он вздохнул.