Текст книги "Мельница 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26

– Я, почему позвал тебя сегодня, Михаил? Потому что завтра на Политбюро будут слушать меня с запиской о генерале Григоренко. Слышал про такого антисоветчика?

Я отрицательно покрутил головой, и таким образом соврал. Андропов вздохнул.

– Он просится разрешить ему выехать в США для операции. Наши врачи признали, что операция необходима, но считают, что при её проведении возможен неудачный исход. Это может вызвать нежелательный политический резонанс. На этом основании имеется мнение против выезда Григоренко в США в частном порядке не возражать.

Андропов в отличие о нас с Ириной, чай не пил. Смочил «пересохшее горло» морсом, налил себе чаю и, ожидая его остывания, как только сел за стол, приступил к изложению проблемы и сейчас, сделав вступительное слово, смотрел на меня. Я продолжал молчать.

Про Григоренко не знал только тот, кто совсем не интересовался антисоветсо-оппозиционным движением в СССР. Я интересовался. Тем более, что отец регулярно слушал по радио «Голос Америки из Вашингтона», а про Григоренко там говорили каждый день. Ну, как же? Ведь он: член Московско-Хельсинской группы, жертва Советской карательной психиатрии…

– Но мы считаем, что его нельзя выпускать. Там из него сделают икону. Проведут психологическую экспертизу и раструбят на весь мир, что диагноз наших медицинских специалистов был неверным. Я подумал, что надо делать операцию здесь в Союзе. Ты бы мог помочь нашим медикам? Постоять рядышком и, если что вдруг случится, привести его в чувство. Ты ведь всё равно врачом стать собираешься.

Андропов снова стал меня разглядывать.

– Наши власти с Григоренко такого наворотили, что теперь лет сто не отмажутся, – подумал я.

Григоренко Пётр Григорьевич был настолько амбициозен и идеологически предан делу Ленина-Сталина, что его не смогли сломить никакие репрессии «оттепели». Он очень резко негативно встретил осуждение Сталинского «культа личности», выступив в шестьдесят первом году на районной партийной конференции с вопросом: «всё ли делается, чтобы культ личности не повторился».

Григоренко предложил «усилить демократизацию выборов и широкую сменяемость, ответственность перед избирателями. Изжить все условия, порождающие нарушение ленинских принципов и норм, в частности высокие оклады, несменяемость. Бороться за чистоту рядов партии». Выступление генерала Григоренко было признано «ошибочным», сам он лишён делегатского мандата. После этого Григоренко написал открытое письмо к московским избирателям, в котором критиковал «неразумную и часто вредную деятельность Хрущёва и его окружения», за что был незамедлительно уволен из академии и через полгода переведён с понижением на Дальний Восток.

После этого Григоренко «закусил удила».

Осенью шестьдесят третьего года, будучи в отпуске в Москве, организовал подпольный «Союз борьбы за возрождение ленинизма» (в который вошли сыновья Петра Григоренко и несколько их друзей – студентов и офицеров). Составил семь листовок, распространявшихся в Москве, Владимире, Калуге, в войсках Ленинградского и Среднеазиатского округов. Темами листовок были бюрократическое перерождение советского государства, его карательная политика по отношению к рабочим, причины продовольственного кризиса в стране. В своих листовках Григоренко выступал «за возврат к ленинским принципам», «за отстранение от власти бюрократов и держиморд, за свободные выборы, за контроль народа над властями и за сменяемость всех должностных лиц, до высших включительно».

В феврале шестьдесят четвёртого года его арестовали за «антисоветскую пропаганду», продержали в Лефортово до августа, признали психически больным и отправили на принудительное лечение, попутно лишив всех военных регалий.

Признав Григоренко психически больным, государство само создало условия, когда его нельзя было привлечь к уголовной ответственности. И это я считал серьёзной ошибкой. Хотели напугать, а не вышло.

Дальше – больше. Григоренко нигде не принимали на работу, так как документы унего были изъяты, военную пенсию долго не оформляли, а когда оформили, то гораздо ниже положенной. Он пытался найти справедливость, но правительство СССР тоже «закусило удила» и после шестьдесят восьмого года Григоренко совсем не мог найти работу.

И тут советские «правозащитники» ввели Григоренко в свой «кружок» и стали использовать, как «таран». И Григоренко быть «тараном» понравилось. Тщеславие – любимейший из грехов дьявола, как сказал Аль Пачино в его роли.

– Я вспомнил Григоренко, – сказал я. – Из него, действительно, сделают заграницей идола. Только, кхм, зачем нам операция и, хм, нездоровая сенсация, если он умрёт на операционном столе, а потом от моих прикосновений воскреснет? Можно провести, э-э-э, терапевтическое вмешательство.

Андропов кивнул.

– Можно. Только… Кхм! Ведь он же продолжит здесь свою агитацию. И продолжит с новыми силами.

Я пожал плечами и согласился.

– Продолжит. И что из этого? В чём собственно, проблема? Не работает карательная психиатрия против сильных духом. А русская земля на них не оскудевает. Но том и держится, кстати.

Андропов нахмурил брови.

– То есть, ты считаешь, что против антисоветчиков не надо бороться?

– Надо обязательно. Но не такими методами. СССР проигрывает – в первую очередь, – в информационной войне. И борьба с диссидентами в такой форме льёт воду на пропагандистские мельницы наших идеологических противников, или, если сказать проще и откровеннее, врагов.

– А как с ними быть? – спокойно спросил Андропов.

– В нашем уголовном праве отсутствует такое понятие, как «экстремизм». А ведь действия Григоренко и других «правозащитников» из несистемной оппозиции' легко укладываются в рамки этого понятия.

– Экстремизм? – удивился Андропов и нахмурился. – А что ты понимаешь под этим термином?

– Насильственное изменение основ конституционного строя, нарушение территориальной целостности страны, оправдание терроризма, возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни, пропаганда исключительности или превосходства одних людей над другими по признаку их принадлежности к определенной группе, а также публичные призывы к этому, – сказал я так же спокойно, как и до этого собеседник. Часто экстремизм возникает, как реакция на социально-экономические кризисы, резкое падение уровня жизни, социальную несправедливость или жесткие политические режимы, подавляющие свободу слова и оппозицию. Экстремистским идеологиям наиболее подвержены люди, склонные к поиску простых ответов на сложные жизненные проблемы. Как, например, Григоренко, который сам не имел способности руководить, о чём свидетельствовали характеристики с предыдущих мест службы, но считает себя великим специалистом во многих сферах: от военной стратегии до кибернетики.

– Ты много о нём знаешь, – задумчиво проговорил Андропов. – Неужели он станет так знаменит?

– В будущем каждому жителю планеты станут доступны сетевые библиотеки с огромным объёмом информации, который можно будет выводить не только на телевизионный экран, но и распечатывать на бумаге прямо у себя дома.

– Не может быть! – проговорил Андропов.

– Может, – сказал я так же спокойно. – Но давайте вернёмся к цели нашей встречи. Что вы станете делать с этим Григоренко, мне безразлично, но напомню, что и в случае его реанимации его здоровье сильно улучшится. Тогда, какая разница, когда мне его исцелять? До операции, или после?

– На операционном столе он не сможет не допустить тебя к своему телу, а так не допустит. Он опасается отравления.

– Хм! С другой стороны, мне не понятно, почему вы тревожитесь о том, что про СССР скажут за рубежом? Они и сами легко справляются, выдумывая «жаренные» факты. Одним диссидентом больше, одним меньше… Мало их туда, что ли мигрирует?

– Диссидент-диссиденту рознь, – вздохнул Андропов. – В этом году уже отказано в выезде более тысячи гражданам, которые ранее работали на оборонных предприятиях, были связаны с государственными секретами, имеют важные военные специальности или занимали видное положение среди деятелей науки и культуры. Кстати, по поводу экстремизма ты не совсем прав. Я ещё в семьдесят третьем году писал записку о том, какие меры принимались к экстремистам, участвовавшим в проведении антиобщественных акций, активно проявлявших националистические и религиозные взгляды.

– Безусловно, что это понятие существует, но его необходимо закрепить законодательно, – сказал, кивнув головой, я, помня, что это сделали в восемьдесят девятом году, когда всё уже разваливалось.

Андропов вздохнул.

– Не от меня одного это зависит, – сказал он. – Наша законодательная система очень не поворотлива.

Юрий Владимирович помолчал, подумал, постукивая пальцами по столу и сказал:

– Видишь ли, Михаил, мы вынуждены обращать внимание на международное мнение, особенно Израиля и Соединённых штатов, потому что зависим от торговли с ними. Новую волну эмиграции зачем, думаешь, затеяли? В 1974 году Конгресс США принял поправку Джексона-Вэника, связывавшую свободу эмиграции с режимом наибольшего благоприятствования в торговле. Вот мы и вздрогнули. Да-а-а… Знаешь, что это за поправка?

– Поправка к закону о торговле США, ограничивающая торговлю со странами, препятствующими эмиграции, а также нарушающими другие права человека. Предложена конгрессменами Генри Джексоном и Чарльзом Вэником, – сказал я.

Юрий Владимирович посмотрел на дочь и неопределённо сказал:

– О, как! Понятно?

Ирина кивнула.

– Шестнадцать лет, а хоть сейчас в правительство сажай.

– Не надо меня никуда сажать, – сказал я. – Про эту поправку американцы будут часто и долго вспоминать, и грозиться ею. Пока Россия не откроет свободный выезд. И не только против России, в смысле – СССР, её будут применять. Ну, да ладно. Так и что про Григоренко?

– М-м-м. Полагаю, что не стоит, кхм, «огород городить». Пусть его оперируют в Союзе. А на счёт «нездоровых сенсаций» не беспокойся.

– Хм. Не беспокойся… А вдруг всё срастётся, пока я реанимировать буду? Его же оперировать будут. Где хоть операция намечается?

– На головном мозге. Опухоль у него там.

– Ё-моё! – воскликнул я, хватаясь за голову. – Вот уж, действительно, не знаешь, что лучше. Когда решение принимать надо?

– Завтра на Политбюро послушают, примут решение, потом на ЦК утвердят. Дней двадцать есть.

– Но мне же учиться надо.

Андропов посмотрел на меня с интересом, потом хитро прищурился, улыбнулся и спросил:

– Точно, надо?

– Это, кхым, как это? – удивился я и снова откашлялся.

Несмотря на то, что я продолжал попивать чаёк, вприкуску с ванильными сухарями, у меня снова пересохло горло.

– Да, я всё жду от тебя, когда ты у меня попросишь себя от школы освободить.

– Зачем освободить? Не надо меня освобождать, – я вдруг запаниковал, словно и меня затронула паническая атака.

– Но ты же ведь, Михаил, школу уже когда-то оканчивал, верно? И ВУЗ оканчивал. Скорее даже у тебя два высших образования, раз ты ещё и тренировал. Так зачем тебе время терять? Спортивно-тренерский диплом тебе хоть сейчас вручай, да и инженерный. Какое у тебя второе образование было?

– Как он подкрался незаметно, – подумал я и решил сдаться. – Три у меня высших, если считать вашу «лесную школу». Но спортивное не высшее, а профессиональное. Типа переподготовки. Не помню, как оно называлось. Но право преподавать физкультуру и тренировать давало.

– А у нас, что в академии учился? – спокойно спросил Юрий Владимирович.

– Нет, – вздохнул я. – Восемь месяцев.

– А-а-а, недоношенные. Но тоже неплохо. Кто преподавал?

Я назвал.

– Да? И он тоже? Значит, допустят всё-таки. Слава партии.

Он помолчал.

– А первое высшее какое?

Я сказал.

– И что? По своим старым стопам пойдёшь?

Я покрутил головой.

– Понятно. Ну, и зачем тебе тогда школа. Готовься лучше к экзаменам в ВУЗ. В наш ВУЗ, в Московский. Какой? Медицинский? Физкультурный?

– Да, я, Юрий Владимирович, как обезьяна в анекдоте между умными и красивыми.

– То есть?

– Ну… Мечется туда-сюда и говорит: «Разорваться мне, что ли?»

Андропов захехекал.

– Ну, да, ну, да… Между умными и красивыми… Да-а-а… Хе-хе-хе…

– Наверное, всё-таки, медицинский. Там кафедра военная есть.

– Но, шесть лет учиться. Вытерпишь? Мы-то поможем, если надо будет. Но, твоё это? Что-то не вижу я у тебя рвения всех подряд исцелять.

– А надо? – удивился я. – Я пока ещё не до конца понял, как оно действует. Учусь только.

– Так, может быть тебе нужна практика? Мы дадим. Много у нас тяжёлых больных и раненых. Сейчас с Сомали у нас проблемы возникли. Слышал?

– По радио только и передают.

– По какому?

– По «Голосу Америки», естественно.

Юрий Владимирович хмыкнул и посмотрел на Юрину Юрьевну.

– А то вам не докладывают? – спросил я с намёком на прослушку через телефонный аппарат.

– Докладывают-докладывают, – покивал Андропов. – Но всё равно повторение лишним не будет… В июле сомалийская армия вторглась в Огаден. Эфиопия разорвала дипломатические отношения с Сомали только восьмого сентября. Мы пытались урегулировать, но не получилось. Там американцы уже в полную силу орудуют. Их наёмники партизанят несколько лет. «Псы войны» Фредерика Форсайта читал?

Я кивнул.

– Давно.

– Вот, – один в один. Они всегда действуют по одному лекалу. Сейчас сомалийцы собираются разорвать советско-сомалийский договор о дружбе и сотрудничестве. Между Сомали и обороняющейся Эфиопией уже идёт настоящая война. Советники наши там присутствуют. Имеются и потери. Но в основном там наши Кубинские друзья. Наши госпитали уже переполнены. А после нового года перебросим в Эфиопию бригаду ВДВ или ваших Тихоокеанских морпехов. Мы на острове Нокра базу поставим. Там главный госпиталь организуем. Хочешь туда скататься?

– Я! Скататься⁈ В Красное море⁈ – офигел я и у меня вырвалось. – Там же во всех смыслах жарко. Нахер надо! Ой, простите.

– Да, нет, ничего-ничего, – улыбаясь, сказал Юрий Владимирович и, обернувшись к дочери, продолжил. – Что и требовалось доказать. Никакими шестнадцатью годами тут и не пахнет. Старый, умудрённый жизненным опытом мужик.

Обернулся ко мне.

– Если хочешь совета, скажу своё мнение о твоих перспективах. Хочешь?

Я кивнул.

– В то, что ты как-то переправился из будущего – это уже понятно. То, что ты не давишь своими знаниями на меня, – импонирует. Сразу видно – человек нашего круга. То, что ты не хочешь повторять свою судьбу, говорит о твоём понимании того, что два раза в одну и ту же реку не войти. Хочешь заниматься тем, что хорошо знаешь и умеешь, – это правильно. Наши специалисты склоняются к мнению, что твоя методика подготовки самбистов-каратистов – очень похожа на систему. А это, говорят они – дорогого стоит. Девятка уже сейчас готова пригласить тебя инструктором, но я считаю, что пока рано. Пусть они сами, хм, «поковыряются» в ней, а ты пока вырасти и получи международные регалии по дзюдо и каратэ. Потом я бы взял тебя к себе. Будешь учиться в медицинском, и заниматься спортом. К тому времени и твои инструкторы «подрастут». Как тебе?

– Я море люблю, Юрий Владимирович. Боюсь, мои жабры засохнут в вашем климате. Меня ведь и в той жизни приглашали в Москву работать. Не смог. Полтора месяца выдержал и сбежал. Да и, честно сказать, не нравится мне Москва.

– Чем это? – вскинул брови от неожиданной отповеди Юрий Владимирович.

– Суетой. Все постоянно бегут, торопятся. Темп жизни – сумасшедший.

– Это да, – улыбнулся, соглашаясь, Андропов.

– Причем, мы говорим быстрее, даже москвичи иногда не понимают, а живём медленнее.

– Хм. Интересное наблюдение. Значит, не хочешь в Москву.

– Не хочу, Юрий Владимирович. Я там взял баллоны, сел на катер, отошёл на какую-нибудь «баночку», нырнул и тишина.

– На какой остров? Там у вас все острова закрытые, кроме Попова и Рейнике. Но и там аквалангом запрещено пользоваться. Пограничная зона.

– Сейчас да, а потом откроют. А пока можно и без акваланга. Гребешок прямо под берегом, да, Ирина Юрьевна? А то и на берег штормом выносит.

– Что да, то да, – вздохнула Ирина Юрьевна. – Шамору я полюбила. Обязательно приеду на ваши «Приморские струны». Будешь там?

– Полагаю, что да. Мы с Владимиром Семёновичем там поднимем пыль. Э-э-э… В смысле, тряхнём стариной.

– Да, кстати, про твои «старые», хм, песни, – сказал Юрий Владимирович.

Глава 27

– Некоторые из них очень даже неплохие. Мне, например, понравилась «Так бывает, обещает утро ясный тёплыйдень…» Ты в ней на гитаре, как балалаечник-виртуоз играешь. Где такой игре учат?

Я усмехнулся.

– В том-то и дело, что нигде не учат и приходится учиться на зарубежных образцах. И так во всём, кстати. Всё зарубежное, по умолчанию, хуже, чем Советское. Даже профессиональных литераторов в институте имени Горького готовят так, что выхолащивают любое творчество, похожее на зарубежные аналоги. И в инженерных вузах тоже. Потому-то и тянет всех «в ту степь», как говорил герой фильма «Трембита».

– А как надо? – спросила Ирина Юрьевна.

– Сравнивать надо. Анализировать. И брать лучшее. И не подражать. Всё равно не получится. Но получится своё. Надо брать «технику», «инструменты». И не надо в любое произведение вставлять идеологию с цитатами классиков марксизма-ленинизма. Такая грубая форма пропаганды уже смех вызывает. Тоньше на умы влиять не получается? Да, просто не хочется. Бюрократия везде. Профанация.

– Эк тебя понесло, – усмехнулся Андропов.

– Да, потому что! – огрызнулся я. – Сидят клопы в союзах художнико-литераторо-композиторов и иже с ними и плодят свои труды, которые сразу в топку идут. Не так, что ли? А творчество простых народных талантов никто не видит.

– Была такая передача «Алло, мы ищем таланты», – сказал Андропов.

– Была. И где она сейчас? – хмыкнув, сказал я. – Испугались творчества украинских националистов и прикрыли лавочку[1]. И что, сделали этим лучше? По мне, так совершенно наоборот. Все же всё поняли. А враги наоборот на этом заострили своё внимание и акцентировали свою пропаганду. Но шила в мешке не утаишь. Пожар в торфяном болоте погасить практически не возможно, если не перепахать его.

Андропов подумал-подумал и вздохнул.

– Прав ты, Михаил. Но кто этим будет заниматься? Даже не так… Кто этим даст заниматься? Докладываем мы о проявлениях сепаратизма и национализма, но отмахивается руководство страны. Вроде считается, что подавили его на Украине. Многих пересажали. Но ты знаешь, что возрождение интереса к национальной культуре и языку на Украине – это своеобразный протест против русификации. Двадцать второе мая, день перенесения праха Тараса Шевченко, в шестидесятых стал национальным праздником, отмечаемым ежегодным массовым шествием к памятнику поэту. Среди молодых украинских художников особой популярностью пользуется течение живописи двадцатых годов, так называемый «бойчукизм». Украинская Хельсинская группа организовалась. Наш Григоренко и там, и в Московской участвует. Так что, не всё просто.

– Всё равно украинские песни поют, – сказал, пожав плечами я. – У меня родня, что в Приморье живёт, вся с Украины. Как застолье, так и спивают: «Нич яка мисячна», да «Хай на йому цвитэ…». И почему бы их не исполнять по радио, телевизору? Где тут национальный сепаратизм. Хм! Но мы с вами снова отклонились в сторону экстремизма. А я говорю о народных талантах на телевидении и радио, о современных музыкальных школах, обучающих эстрадному пению и игре на современных музыкальных инструментах, о современных литературных и художественных формах, а не только социалистическом реализме. Фантастики советской совсем нет. На чём вы детей фантазировать учите?. На Роберте Хайлайне? Клиффорде Саймаке? Станиславе Леме? Почему не на наших?

Юрий Владимир смотрел на меня по-настоящему изумлённо. Я его так поразил, что он даже часто-часто заморгал. И кровь отошла от его лица. Я даже заволновался.

– Неужели у нас всё так плохо? – наконец вымолвил он и поморщился, словно от зубной боли.

– Закостенело всё, – сказал я. – Застой. Я сейчас не про кризис в экономике, а про кризис в идеологии и культуре. СССР замер, как Русь при Иване Грозном. В шахматы не играйте, балалайки сжечь, скоморохов на кол, медведей по улицам не водить.

Андропов вдруг порозовел и, неожиданно для меня, заливисто рассмеялся.

– Медведи-то тебе, где примерещились на наших улицах?

– А про скоморохов поняли, да, – тоже улыбнулся я.

Юрий Владимирович вытер белоснежно-белой тканевой салфеткой глаза.

– Ох, уморил! – сквозь смех произнёс он.

– А ведь он где-то прав, – сказала Ирина Юрьевна.

– Да, понятно, что прав, только что делать-то? – развел руки Андропов. – Я не генсек. Да и генсек самолично такие решения не принимает. У нас же не самодержавие. Хотя… Цари тоже не очень-то распоряжались. То Малюты Скуратовы, то Морозовы, то Милославские, то Меньшиковы с Потёмкиными…

Мы посмеялись немного. Меня постепенно отпустило. А то что-то разозлился я. Хотя… На кого злиться-то? Разве переделаешь людей? Вот, собрались они у кормушек… У, хе-хе, горнила власти… И, с одной стороны, боятся в нём, в горниле, сгореть, а с другой стороны – выхватывают из того горнила злато-серебро, что плавится в нём, кто чем и сколько может.

И правы, по своему, диссиденты. Свобода волеизъявления – в широком её смысле – народу нужна. Но и власть права. Без колбасы в магазинах никакую свободу давать нельзя: ни свободу волеизъявления, ни свободу совести, ни свободу печати, ни свободу слова. Крындец тогда государству будет. Как в семнадцатом.

– Так и что вы хотели мне предложить, – спросил я у Юрия Владимировича с «одесским акцентом», – начав разговор за мои песни.

Андропов улыбнулся.

– Они хорошие. Надо их распространить. Я так понимаю, – Юрий Владимирович посмотрел на меня с хитринкой в глазах, – что их у тебя очень много?

– Ну-у-у… Штук триста вспомню.

– Триста? – удивлённо покрутил головой Андропов. – Вспомнишь? Хм! Это хорошо. Их можно раздать разным музыкальным коллективам, записать и распространить. Пусть наши люди лучше наши песни слушают, чем западные.

Я покрутил головой и скривил лицо.

– Они всё равно будут слушать английскую музыку.

– Почему? – удивился Андропов.

– По нескольким факторам. Во-первых, – мы понимаем смысл, значит на первый план выходит он. Значит нужны привлекательные тексты. Во-вторых, – фонетические особенности. Английский язык обладает более гладкой, «певучей» фонетикой. В нём меньше сложных скоплений согласных, а гласные часто звучат более открыто и «сплющено», что облегчает их интонирование при пении. В русском языке, напротив, много сочетаний согласных, которые могут резать слух, а гласные часто звучат неясно. Есть ещё факторы. Да и слова в английском короче. Музыкальная аранжировка богаче. Нашим музыкантам, даже тем, кто один в один копирует иностранщину, свою музыку пока писать не умеют. Не научились. Лет двадцать свободного поиска надо, чтобы русский язык переложить на, э-э-э, современную музыку.

– Но ты можешь? Тебя учить не надо?

– Не-е-е-е,– покрутил я головой ещё сильнее. – Я не музыкант. Кое что я умею, конечно, но научить кого-то играть как на западе, или сделать полноценную «музыкальную вещь» с качественной аранжировкой не смогу. Но и не только это важно в эстраде. Пластика артистов, движение на сцене. И учиться этому придется тоже у западных музыкантов.

И тут Ирина Юрьевна встала со стула, молча выла из комнаты и вернулась с простой гитарой. И дала её мне.

– Сыграй пожалуйста, что-нибудь, – просто сказала она.

– Что сыграть? – опешил я.

– А, что хочешь сыграй и спой. Твою любимую.

– У меня много любимых, – сказал я. – Под любое настроение. Но больше грустных.

Я подумал.

– Самая любимая у меня – из фильма «Офицеры». «От героев былых времён»… Но вы её слышали…

– Мне она тоже нравится, – сказал Андропов. – Можешь с неё начать.

Я пожал плечами и… Заиграл и запел:

– На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы[2],

Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,

Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,

Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Я не от тех бегу, кто беды мне пророчил.

Им и сытней, и проще на твердом берегу.

Им не дано понять, что вдруг со мною стало,

Что в даль меня позвало, успокоит что меня.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Нить в прошлое порву, и дальше будь, что будет —

Из монотонных будней я тихо уплыву

На маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь.

Мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Мой маленький плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

* * *

Высоцкий подъехал на своём мерседесе чуть раньше цыган, и мы успели поздороваться с Мариной Владимировной. Я так с ней и поздоровался: «Здравствуйте Марина Владимировна!». Хотя, правильно надо было её назвать Екатерина Владимировна. Влади был сценический псевдоним, взятый по имени отца. А почему она поменяла имя, я не знаю.

– Здравствуйте, спаситель, – сказала Влади, но тут же поправилась. – Спаситель моего мужа. Он рассказал, как умирал вчера на сцене, и, попросив принести туда телефон, позвонил вам. Не знаю,как вам это удаётся, но Володя говори, что вы его спасли от удара.

– Да, брат, – с хрипотцой произнёс Высоцкий, – у меня уже и правая сторона отключалась.

– Вот видишь, – сказал я. – Надо менять образ жизни. В этом театре ты её можешь оставить в любой момент. Ты же здоровый сейчас. И тебе кажется, что можно рвать себя ещё сильнее. А нервы не железные. Сам же знаешь, что получается, когда сильно тужишься. И зачем тебе геморрой?

Высоцкий расширил глаза, улыбнулся, переглянулся с Влади и рассмеялся.

– Геморрой нам не нужен, – сказал он.

– Вот и думай, голова, шапку куплю, – пошутил я.

– Ха-ха-ха… – рассмеялся Высоцкий.

– А вы, Миша, к тому, что хороший музыкант, ещё и весёлый, – сказала Марина, улыбаясь.

– Мы гитары взяли, – сказал Владимир Семёнович. – Договорились в Переделкино на счёт зимней дачи. Посмотрим твой участок, ты поделаешь свои земельные дела и приедешь туда. А мы пока с Мариной всё там подготовим, мангал, шашлыки.

Вдруг подъехала вчерашняя цыганская «Волга», а следом за ней у гостиницы припарковались Жигули Ирины Владимировны. Она вышла вся такая спортивно-туристическая: в джинсах, ботинках, кожаной куртке, лыжной шапочке. Юная и красивая.

Владимир, увидев Ирину, ловко выбравшуюся из машины, даже прокряхтел.

– Даже не думай, – сказала Марина шутливо угрожающим тоном. – Не забывай, что я рядом.

– Что ты, Марина, Иришка друг, товарищ и почти брат, – прошептал Высоцкий. – Мы с ней в тайге…

– Слышала-слышала, – проговорила саркастическо-недоверчивым тоном Влади.

– Михаил не даст соврать, – показал на меня пальцем Владимир.

– Не дам, – кивнул я. – Русо туристо – облико морале! Некогда нам было вокруг смотреть, когда золото в реке под ногами лежит.

– А-а-а, тогда понятно. Тогда верю, – рассмеялась Марина Влади и пропела. – Вновь, вновь золото манит нас. Вновь, вновь золото как всегда обманет нас…[3]

Я подумал, что тот, кто туда, на наш участок, придёт, точно обманется. И тут же понял, что там уже «мыть» нельзя. Гэбэшники наверняка сами там возьмут пробы. Что им стоит вертолёт послать и помыть немного? И, может быть, и брали уже? Я ведь так и не знаю, кто были те «чёрные старатели».

– Думали без меня отправиться на природу? – с претензией на несамделищную обиду спросила Ирина. – Или я помешаю вашему отдыху?

Мы переглянулись с Высоцким и оба посмотрели на Марину Влади.

– А я-то что? – округлила она глаза. – Я тут вообще гостья. Иностранная.

– Ты моя жена, – рокотнул голосом Высоцкий, – а значит полноцннный член моего кружка. Хм. Или я член твоего?

Получилось очень двусмысленно и Влади покраснела.

– Дурак, что за пошлые шутки?

Высоцкий вроде как удивился и наивно захлопал «глазами».

– Действительно, хрень какая-то вышла. Прошу пардону, – он сделал жест, словно шляпой отряхивает ботфорты, а потом стал обхлопывать, словно стряхивает пыль, штаниины джинсов.

– Паяц! – улыбаясь, произнесла Марина.

– Ну, мы будем уже ехать или нет, – голосом Василия Алибабаевича сказал молодой цыган и показал нам в улыбке свои тридцать два белоснежных зуба.

В сельсовете всё решилось в полчаса. Потом ещё минут десять я пояснял, что нарисовал в альбоме. Пожилой цыган смотрел на мои эскизы уважительно уже через три минуты после начала просмотра альбома, где я нарисовал всё вплоть до канализации и водопровода. На слове «септик» он остановил просмотр.

– Что такое «септик»?

– Система очистки сточных канализационных вод.

– Выгребная яма?

Я покрутил головой.

– Колодцы из бетонных колец с переточной системой. Переливами. В первой камере оседают тяжёлые частицы, в следующих будут идти процессы брожения с участием анаэробных бактерий, а осветлённая вода перетекать дальше. Последняя камера будет представлять собой негерметичный дренажный колодец (дно засыпем щебнем, песком), через который очищенная вода будет уходить в грунт.

– И где эти колодцы будут находиться? – спросил строитель. – На участке?

– Зачем? За пределами. На общей улице. Люки канализационных колодцев закроются крышками. Их удобно будет чистить и брать из них пробы анализов.

– Это, наверное, за границей так строят, – предположил цыган. – У нас особо не заморачиваются. Село – есть село. Выгребная яма – максимум технологий по защите окружающей среды. А тут виден серьёзный подход…

– У вас высшее строительное? – спросил я.

– А как же, – кивнул цыган и спросил. – Материал стен кирпич? Почему не брус? С ним теплее. И зачем теплоизоляция на фасаде? Некрасиво ведь?

– Зато тепло, – сказал я. – И стены не промерзают. А поверх теплоизоляции наклеивается пиленый туф.

– Хм. Это сильно увеличит стоимость строительства.

– Зато красиво.

– Согласен, – кивнул головой строитель.

На вопрос: «когда строители приступят?», получил ответ: «сегодня» начнём бурить, привязки к площадке есть'. От аванса строителям цыган отмахнулся. Про материалы он меня не спросил. Ну и ладно.

Короче, уже через час мы с Ириной, она всё время неотступно находилась рядом, но абсолютно молчала, подъезжали к «Зимней даче», откуда доносился запах жареного мяса и бренчание гитары.

* * *

[1] Передача «Алло, мы ищем таланты!» в СССР была закрыта в ноябре 1972 года. Основной причиной прекращения её выпуска стали идеологические ограничения и конфликт, возникший во время съёмок в Черновцах (Украинская ССР).