Текст книги "Мельница 3 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Коля Городецкий был на два года меня старше, и уже год как учился в Политехническом институте. В Политехе была военная кафедра и служить он не пошёл. А значит, мог составить нам с Владимиром Семёновичем компанию следующим летом. Коля парень был крепкий и совершенно, после моего массажа, здоровый, а потому очень полезный в нашем деле.

В той моей жизни он пошёл по «плохой дорожке» и его в девяносто третьем убили на какой-то бандитской «разборке». Тогда многих спортсменов «отсеяли». Не привыкли они убивать, привыкли драться, поэтому убивали их. Это чуть позже стреляли все и во всех без разбора. А тогда ещё пытались выяснить, кто прав, кто не прав, кулаками.

Подтягивая Колю к себе, я пытался его спасти в первую очередь от алкоголя и наркоты, в зависимость от которых он попадёт чуть позже. Но теперь я постараюсь быть рядом и не дать ему пропасть. Мне нравился Николай Городецкий за его характер, стальной стержень и постоянно улыбающееся лицо. Хотя глаза у него иногда были страшными. Но он всегда улыбался. Даже когда его убивали.

* * *

На удивление с первого дня работа «нашей федерации» пошла гладко. Никто не бузил, не возмущался, почему так, а не иначе, не протестовал против кандидатуры Городецкого. Во вторник шестого сентября мы подписали акт приёма-передачи помещения и мебели-оборудования, а в среду провели первое совещание по приёму в федерацию секций каратэ, коих оказалась одна, которой руководил Жириков Алеквсандр Андреевич. Заместителем председателя федерации нам заранее «рекомендовали» Бузынного Вадима Михайловича, «юриста», и работника «транспортной прокуратуры». Он тоже присутствовал на совещании, но только смотрел и слушал. После этого мы его и не видели.

Название «Приморская федерация спортивных единоборств» было придумано мной, но оно не соответствовало содержанию устава, где черным по белому было прописано, что в неё входят те виды спорта, которые применимы при эффективной самозащите или боевого применения. Однако слово «боевых» вместо «спортивных» мы Городецким решили в названии не использовать, но вольную и греко-римскую борьбу из перечня видов убрали. Понимая, что постепенно Федерауия каратэ всё-таки образуется, но только уже на расчищенной и подготовленной нами почве, и пойдёт по проторенному нами пути.

Почва, на мой взгляд, была правильной и на ней должны были взойти не чертополохи, а колосья, несущие полезные зёрна. Мне так думалось… Но в конце концов я даже больше переживал не о каратэ, как таковом, а о моём месте в нём. Откровенно говоря, я, такая сволочь, готовил почву для себя любимого, собираясь уже сейчас заявить о своих способностях. В том числе и организаторских. Александр Андреевич Жириков был назначен председателем тренерско-инструкторского совета. Тренеров-инструкторов каратэ пока имелось только трое: сам Жириков, которому Городецкий заранее выписал удостоверение, и мы с Николаем. На нас с Колей Жириков посматривал скептически и предложил сегодня выдать удостоверения его лучшим ученикам.

– Сдадут аттестацию, получат, – спокойно сказал Городецкий.

– Кто в аттестационной комиссии? – спросил, скептически улыбаясь, Жириков.

– Вы, я, он, – тренер ткнул в меня пальцем.

– А его кто аттестовал?

– Я, – просто сказал Городецкий-старший.

– Позволите, сначала глянуть на квалификацию вашего протеже?

– Странно, – подумал я. – Вроде бы гэбэшник, а ведёт себя как «независимый игрок».

– А мою квалификацию вы не оспариваете? – хмыкнул Городецкий.

– В зависимости от уровня вашего ученика, Георгий Григорьевич, – в свою очередь хмыкнув, ответил Жириков.

– Разумно. Тогда пошли в игровой зал. Там сейчас как раз пусто. Наше время. Переодевайся, Миша. И пусть ваши тоже переодеваются, Александр Андреевич.

– А мои уже должны быть там.

Он посмотрел на меня. Я кивнул, так как собственноручно открывал им спортзал и пошёл переодеваться в дзюдогу. У каратэков ткань на форме потоньше, но на моей покрепче. Всегда предпочитал дзюдогу.

Проделав сокращённый, но классический разминочный комплекс стиля «Шотокан», я сообщил:

– Готов к демонстрации техники!

– Приступай! – разрешил Городецкий.

Они сидели каждый за своим столом на которых лежали стопки чистых бумажных листов, пастовые и простые карандаши в стаканчиках. По правую руку от стола Городецкого пустовал, ожидая меня третий стол и тоже с пишущими принадлежностями.

Кроме Жлобинского и Мыльникова, к моему удивлению, в зале присутствовал и Степанской Сергей, ученик знаменитого в Приморье Александра Михайловича Пояркова, капитана китобойной флотилии «Советская Россия» и единственного, пока, в Приморье обладателя «настоящего» чёрного пояса, выданного японским мастером. Мы посылали Пояркову приглашение, но он отбил ответную радиограмму, что находится в рейсе и обязательно посетит Федерацию по прибытию в порт Владивосток.

Увидев Степанского, я вдруг вспомнил про трагедию, случившуюся с дочерью Пояркова, которая умерла в двенадцатилетнем возрасте от какого-то вируса, в то время, когда отец находился в рейсе.

– Не сейчас ли это случится. Как это я раньше про это не вспомнил? – подумал я, начиная с первого «хейана».

В темпе выше среднего, но исключительно акцентированно откатав все пять базовых ката, я продолжил демонстрацию техники и дошёл до «канкку шо», когда Жириков спросил:

– Вы, молодой человек, всего сколько комплексов боевых действий знаете?

– Все двадцать семь, Александр Андреевич.

– И все в таком же качестве?

– Примерно. – ответил я, чуть сгибаясь в пояснице, но не сводя взгляда с «сэнсэя».

– И этому научил вас ваш тренер? – не отставал Жириков.

– Так точно, – по-военному ответил я.

Жириков, нахмурившись, посмотрел на Городецкого. Тот с совершенно непроницаемым лицом посмотрел на Жирикова.

– Разведка, ёпта, – подумал я.

– Боюсь спросить, Георгий Григорьевич, а вы где изучали стиль Шотокан?

– Боитесь спросить? – ухмыльнулся Городецкий и, сощурившись, как японец, сказал. – И правильно делаете, Александр Андреевич, что не спрашиваете.

Сейчас он своим широким лицом сильно походил на японца. Жириков крякнул и повернулся ко мне.

– Спасибо, молодой человек. Вы сумели меня удивить. Однозначно – мастерский уровень.

– Тогда, раз аттестационная комиссия в сборе, приступим к аттестации? – спросил Городецкий, когда я, не переодеваясь в «цивильное», уселся на своё «заслуженное» место за столом.

Приступили.

Ученики Жирикова дальше пятого «хейана» не продвинулись, но базовую технику демонстрировали неплохую. Сильнейшим, как я и предполагал, был Владимир Жлобинский. Степанской, кроме пяти ката «Хейан», знал два первых «Тэкки», но не очень хорошо, но стойки, удары и блоки выполнял правильно, резко и концентрированно. М ы заполнили протокол, и всем им я тут же выписал удостоверения с заветной квалификацией «тренер-инструктор по каратэ», а Георгий Григорьевич заверил их своей подписью и печатью федерации.

Теперь у нас официально открывалось три «центра силы» во Владивостоке: на бухте Тихой в моей школе с тренером Жлобинским, в Труде со мной во главе, в школе ДОСААФ, где вел секцию Степанской, и в городе Артёме. Мыльникова Жириков от себя не отпускал, а Жлобинскому в Артём ездить уже надоело.

По завершении совещания федерации председатель напомнил, что для занятий в секциях каратэ и боевого самбо допускаются только лица со справками из милиции. Инструкторы понимающе покивали головами и разошлись «ковать спортивные кадры».

В раздевалке мы с ребятами познакомились поближе, и я спросил Степанского:

– Как здоровье дочери Александра Михалыча, слышал, болела?

– Ты знаешь Михалыча? – удивился Сергей.

– Мой отец его знает. На китобазе работал. Занимался у него.

– Да? Понятно тогда, почему ты так хорошо каратэ знаешь, – уважительно покивав, сказал Сергей. – С детства отец учит.

– Что-то типа того, – сказал я.

Как не странно, я нисколько не соврал. Отец действительно работал на «России» и рассказывал мне о капитане, который в белом кимоно с чёрным поясом занимался на палубе каратэ и боксом, подбрасывая в воздух маленькие бумажки и молотя их кулаками. Только у меня в голове тогда не «отщёлкнулось», что это Поярков. Забыл я про него потому, что с Александром Михайловичем мы в этот период жизни не встречались! А позже, он сначала отошёл от каратэ после семейных проблем, а потом он работал в системе гэбэ. А сейчас, увидев Степанского, – вспомнил.

– Почему ты тогда интересуешься здоровьем дочери Михалыча?

– Отец сказал. Он слышал, что болеет она, а мне удэгейцы снадобье одно дали. На себе попробовал. Простуду, как рукой, сняло.

– Врачи говорят, – с явной неохотой сказал Сергей, – вирус какой-то подцепила, как весной простыла, так и не вылечится. То проходит кашель, то возвращается. Три раза курс антибиотика пропила.

– Во-во, – перебил я Сергея. – В Красном Яре такая же фигня была. Поперезаболевали там все, и даже два человека умерло в этом году. Тоже кашель не проходил– не проходил, а потом резкая температура три дня и человека нет. Пока шаман их Дункай не подобрал травяной сбор. Я был у них в июне в гостях и тоже этот вирусняк подцепил. Шаман своим лекарством выходил. Ну и заговор мне написал особый. Сказал, с ним сильнее поможет.

Степанской смотрел на меня недоверчиво, потом в его лице что-то дрогнуло.

– Двое умерло, говоришь?

Я кивнул.

– Заговор? Хм! Михалыч в шаманство верит. Японцы все в шаманство верят. Хм! А давай съездим? Только я сначала сам поговорю с Людмилой Петровной.

– Позвонишь мне тогда, – я написал в блокноте свой номер телефона, вырвал лист и отдал Степанскому.

Домой, взяв попутчиком Владимира Жлобинского, мы возвращались вчетвером. Когда завезли обоих Городецких домой, Владимир спросил:

– И что дальше?

– Дальше всё просто. У меня есть письмо от федерации, подписанное Городецким, о предоставлении спортзала в нашей школе, согласованное с РОНО. Это будет ваше помещение. Занимайтесь. На счёт документов Григорич сказал. Завтра принесёте, завтра и оформим принятие на работу. Я в федерации буду с четырёх часов. Телефон вы знаете, если что.

– Документы ты примешь?

– Да.

– И оформишь приём на работу?

– Да.

– Хм! – Жлобинский покрутил головой. – Ты и швец, и жнец, и на дуде игрец?

– Что-то типа того, – сказал, вздохнув я.

– А откуда ты знаешь, как всё это делать? Вот я, например, ни бум-бум. Там же приказы нужно печатать, в трудовую книжку записи вносить… У меня, допустим, и трудовой нет.

– Заведём. Разберёмся. КЗОТ я купил. Мама алгоритм действий мне расписала.

– Чёрт! – он снова покрутил головой. – Ты же в десятом классе. Школьник. Какой такой алгоритм? Какой КЗОТ?

– Что вас смущает? – нахмурился я.

Он был старше меня на пять лет и по нынешним нормам, я обращался к нему на «вы». Но по моим взрослым мозгам, он был молод, так как ещё учился на третьем курсе Политеха. А Степанской, кстати, учился на таком же курсе в ДВИМУ. По стопам Пояркова пошёл.

– Меня всё смущает, – сказал Жлобинский.

Глава 18

Меня, честно говоря, тоже всё смущало. И больше всего меня смущало моё психическое состояние.

С того момента, как сюда попал, я существовал словно в водовороте. В водовороте событий, которые происходили со мной и вокруг меня. Про такое я и читал, и сам испытывал, когда ты живёшь-живёшь, и вдруг случается что-то, что переворачивает твою жизнь. Например: болезнь близкого человека, неожиданное попадание под сокращение, «наезд» бандитов, попадание на войну.

Тогда разум словно проваливается в туман и кажется, что всё то, что происходит, происходит не с тобой. Возникает ощущение, что можно проснуться, и всё вернётся на круги своя. Но ты не всё просыпаешься и не просыпаешься, но что-то делаешь и делаешь, словно и не ты, а кто-то за тебя.

Сейчас к тому, что я очутился в другом мире, добавилось и то, что я могу исцелять, но не исцеляю. И это угнетало психику. Мне было жалко людей. Всегда было жалко. Поэтому и пытался в той жизни овладеть различными, в том числе и восточными, способами воздействия на человеческие организмы с помощью нетрадиционной медицины. Но достиг, откровенно говоря, не многого. Не уделял достаточно времени. Зато сейчас…

Однажды, еще в той жизни, мне приснился сон, что какой-то мальчишка провалился под лёд. И я побоялся броситься за ним в воду. Лёд, почему-то, оказался такой толстый, что я, лёжа на краю проруби не мог достать его рукой и, прыгнув вводу, не смог бы выбраться на лёд. Я пытался до него дотянуться, а мальчишка барахтался-барахтался, его лицо, почему-то, всё время было в воде, и, когда я всё-таки уже решился прыгнуть в прорубь, перестал барахтаться.

Это был всего лишь сон, но мне было так тяжело, когда проснулся, что я долго вспоминал его и спрашивал себя, почему я не прыгнул сразу, а струсил и пытался схватить его за руку, понимая, что это бесполезно. Странное было ощущение на душе. Вроде бы, всё это происходило во сне, а чувствовал я себя последним подлецом очень долго. Да и сейчас порой сон этот вспоминался и на душе становилось тяжело.

Так и здесь в своём новом старом теле… Я одновременно чувствовал себя и во сне, и наяву. Ещё и не реализовывающиеся способности эти мои, исцелять людей и животных… Хм! Животных. А растений, не хотите?

Мама у меня была любительница комнатных «цветов», или скажем так, комнатных растений. Потому, что не все «цветы» цвели. Хотя, вроде бы должны цвести все. Но кактусам, например, по жизни положено цвести не часто, и они очень требовательны к условиям, при которых цветение возможно. А некоторым кактусам нужно взрослеть лет десять и я покупал именно старые кактусы у старых бабушек.

В той жизни я любил кактусы и добивался, чтобы они цвели, а в этой у нас они не цвели. Ни кактусы, ни алоэ. Алоэ тоже начинали цвести при достижении десяти лет. Ну и температура для их цветения в нашей квартире была совсем не подходящая. Я использовал даже дополнительную подсветку, потому что алоэ нужно яркое солнце в течении двенадцати часов в сутки.

А тут все наши цветы вдруг зацвели. И кактус, и алоэ, и декабрист, и какая-то бело-зелёная остроконечная высокая трава, которая вообще никогда не цвела. От мощного запаха нектара алоэ у мамы разболелась голова. Я снял боль наложением руки, но налетели цветочные мухи, которых мы в детстве называли «музыкантиками». Пришлось выставить алоэ на балкон.

Но суть не в музыкантиках, а в моих способностях оживлять всё, что живёт. Я даже стал опасаться прикасаться ко всему. Стало казаться, что, как в сказке про Урфина Джуса и деревянных солдат писателя Волкова, от моего прикосновения вдруг оживут неодушевлённые предметы: столы, стулья… А уж с рукопожатиями у меня просто возник комплекс. Ведь, оказалось, что это для полной регенерации организма требуются десять минут моего прикосновения, а любая боль, например, проходила моментально.

У Валерки Лисицына зуб болел до нашего рукопожатия и он собирался отпроситься с уроков, а тут я. Ещё и флюс сдулся. У Ерисова живот прошёл, у Балдина, Варёнова и того же Ерисова прыщи с лиц сошли. У всех ребят прыщи сошли, но эти-то отличались «нечистотой кожи» и вдруг стали, как девицы красные! Даже девчонки не отличались особой прелестью, а парни «цвели и пахли». Приятно пахли.

И учителя это заметили. Людмила Давыдовна – математичка – особо не стеснялась в выражениях и как-то сказала, что в наш класс ей заходить стало безопаснее для обоняния, чем в остальные. Особенно после физкультуры. Ещё стояла такая жара, что мы вместо трудов – трудовик заболел – бегали на море купаться. Да и после уроков мы с парнями сразу бежали на дамбу водозабора ТЭЦ-2. Морской водой турбины охлаждали.

Всё бы ничего, в конце концов, какое отношение я могу иметь к чужим юношеским прыщам, но ребята стали замечать, что от меня исходит тепло. От моих рук, да. И тепло необычное, а, как сказал Саша Балдин, проникающее по руке. Почти, как электрический ток, только мягче и даже приятнее.

Вот и как мне со всеми здороваться без рукопожатия? Никак. Не поймут-с. Во дворе парни стали коситься: Витрюк Сашка, Тиханов Андрей, Громов Серёжа, Славка Федосеев стали здороваться со мной тоже с осторожностью. Из-за этого из моей жизни исчез комфорт, и в душе поселилась тревога. Такая то-о-нкая, постоянно вибрирующая струна. А может не от этого, а от того, что я вдруг понял, что много на себя взвалил обязанностей?

Когда я добирался до своей постели, было заполночь. Уроки, ох эти «чёртовы» уроки… Все предметы давались мне тяжело. Да, память у этого меня была намного лучше. У своей я наблюдал начало ухудшения запоминания в тридцать лет процентов на пятнадцать, по сравнению со школьной, а в пятьдесят лет на пятьдесят процентов от меня тридцатилетнего.

Однако всё равно читать и вникать приходилось, а это требовало времени. Особенно для математики, и, будь она неладна, химии, которая, кстати, станет чуть ли не основным предметом в медицинском институте. В медицинском вузе химия – это не просто отдельный предмет, а фундаментальная база, которая помогает студенту «перевести» биологические процессы на язык молекул и понять, как всё работает в организме.

Цель курса химии в медицинском вузе – сформировать у студента системное понимание физико-химических процессов в живом организме: как в норме, так и при разных патологиях. Без этого сложно осмысленно изучать биохимию, фармакологию, клиническую диагностику. Химия даёт ключ к пониманию: действия лекарств, механизмов метаболизма и биоэнергетики, кислотно-щелочного баланса, роли биогенных элементов, процессов в живых системах.

Это я всё прочитал в медицинской энциклопедии. Но мне это разве было нужно? Разве я собирался быть настоящим врачом? Это тоже нервировало меня, потому, что медиком я никогда быть не планировал и тяги к медицинскому искусству не испытывал. Конфликт интересов разрывал меня на мелкие кусочки и раздражал и так возбуждённый мозг.

Я успокаивал себя, что всё может быть, как-нибудь с этой не нужной мне медициной образуется, но тревога с каждым днём нарастала. Тренировки и заботы-хлопоты по федерации отвлекали, но засыпалось с трудом. Всегда я был излишне эмоционален и обладание новой, но неконтролируемой мной внутренней силой, не сделало меня менее, хм, экспрессивным. По сути, я находился в постоянной депрессии и душил её только физическим самоистязанием.

Объявления, или, скорее, – афиши, о показательных выступлениях всех желающих себя показать доморощенных каратистов, вызвали в городе ажиотаж. Желающие выступить и записаться звонили на телефон федерации, куда я приезжал к четырём часам. К концу сентября в каратисты записалось почти двести человек, которых мы предварительно распределили по трём залам. Жириков сказал, что в Артёме он сам разберётся с набором и развитием каратэ. На что я только пожал плечами.

Записать-то кандидатов в каратисты записали, но к занятиям мы с Владимиром Владимировичем Жлобинским решили приступить после показательных. А в показательные выступления решено было включить небольшой турнир по свободному кумитэ, от которого я отказывался, но вновь принятые инструктора настаивали. Каждому из них хотелось проверить именно моё «кунг-фу», то есть мастерство. Ката – катами, а спарринг дело особое. Некоторые, даже японские чемпионы по ката, никогда не выступают в схватках с соперниками.

Мне драться с теми, кто меня учил, а, и Степанской, и Жлобинский были моими тренерами, мне казалось не правильным, не честным, но отказаться от предложенных дуэлей я не мог. Я утешал себя тем, что от того каратэ, что давали они, у меня практически ничего не осталось. Как сказал один мастер по айкидо, у которого я учился его искусству и который посмотрел мой свободный спарринг: ' У тебя нет стиля'. И я был с ним абсолютно согласен. Жесткие и мягкие стили во мне к тому времени уже перемешались, превратившись в непонятного содержимого кашу. Мне, кстати, и крупы нравится смешивать. Интересные каши получаются.

И «всему виной», полагаю, было моё базовое самбо. Мне, всё-таки, больше нравилось бороться, чем бить. Самбо потому и названо так, что это самозащита. То есть, оно настроено работать от обороны. Мне больше нравилось прервать атаку, перейти к захвату, контролю. А для того, чтобы взять захват, блок должен быть не рубящим, как в шотокане, а мягким, круговым, с протяжкой-проворотом кисти и предплечья, а движения тела «липкими», встраивающимися в движения противника.

Но далеко не всякого противника, при его ударной атаке, можно взять на прием. Поэтому, чаще всего два мастера «рубятся». Особенно, если они равны по мастерству. И пробуют разные стили. Как Джеки Чан в каком-то фильме для того, чтобы нанести урон противнику, менял стили. Только в реальном бою это происходит гораздо быстрее. Соперники при первом же соприкосновении-столкновении понимают, в чём проигрывают сопернику и переходят к другим действиям. Например, как «борцы» к проходу в ноги «боксёрам».

Но этот пример самый простой. Так будет чуть позже, когда в каратэ пойдут разные спортсмены: самбисты, боксёры, гимнасты, футболисты, тяжелоатлеты, разной степени гибкости, скорости, силы. И у каждого из них «родится» свой стиль. Своё «кунг-фу».

Поярков начинал с бокса и был классическим ударником. Я принял его манеру рубящих блоков и максимально акцентированных ударов сразу, но гораздо позже понял, что и блоки – это удары. Или, вернее, что удары могут быть блоками. И что при правильной технике можно «выключать» ударные конечности. Только нужно не блокировать атаку «вообще», а знать, куда, в какую часть тела противника, направлять блок-удар.

И я сейчас упорно тренировал ударные поверхности рук и ног, особенно пальцы,на которых, в основном пока, отжимался. В спортивном карате «тэмэ-цуки» – удары пальцами – запрещены или не приносят очков, но они очень эффективны в реальной схватке, если, опять же, знать, куда и как бить.

Но сначала нужно ставить фундамент – базовую технику: стойки, стойки, стойки, стойки и дыхание: нагарэ, ибуки. Уметь правильно напрягаться в стойках, расслабляться, двигаться и снова напрягаться. И ни в коем случае не торопиться, не «перешагивать» через базу. Я на себе знал, что для понимания основы каратэ нужен год: полгода низких стоек и блоков-ударов, полгода на первые два хейяна и короткие, называемые ипон, тренировочные спаринги. А при изучении определённых связок, можно уже сдавать на жёлтый пояс, или на третий разряд. И кто бы когда бы меня не убеждал, что в настоящем каратэ стойки не нужны, считаю, что без правильных стоек нет каратэ. А то, что делают многие мастера будущего, это не каратэ. Это какой-то другой вид боевого искусства.

– Импульс в стойке кибадачи направлен от ступней вовнутрь, словно мы стягиваем ими землю. Если нам нужно двигаться влево отрываем правую ступню и переносим её влево, когда тело выстреливается в ту же сторону. При постановки правой ступни на пол, колено левой ноги поднимается максимально вверх, ступня скользить вдоль правой ноги, и левая нога выпрямляется влево. Так у нас получается удар йоко гери левой ногой.

Ну, а как же? Надо ведь показать ученикам, для чего мы часами ползаем, как крабики. Они потом дома начнут пробовать выполнить это удар, и пусть пробуют.

– И чем ниже вы сидите в стойке кибадачи, тем сильнее у вас будет удар и длиннее подшаг. Это если надо буде достать кого-то, кто находится дальше рабочей дистанции. Например, вот так.

Я развернулся к стене правым боком, до которой было метра три, и, сделав выпад в стойке кибадачи, выстрелил правой ногой так, что по залу эхом пронёсся «пистолетный» выстрел, образовавшийся от движения и «хлопка» правой штанины.

– Запомните это звук, – сказал я. – Этот звук подтверждает, что движение было ровным, быстрым и акцентированным, то есть, вовремя остановленным вашей массой тела, ставшей основой катапульты. Помните, как у древних римлян, метательные орудия? Так и тут. Пятка – это только снаряд. И должна вылетать расслабленной, но потом нога в точке соприкосновения с целью на мгновение застывает. Но об этом мы поговорим потом, когда будем изучать удары по-серьёзному. Пока мы изучаем и выстраиваем основу для очень сильных ударов – стойки.

И я ведь сам не прошёл ещё «школу молодого бойца». Сколько я тренирую это тело? Чуть больше полугода. И оно, это тело, только-только стало ползать правильно, по-шотокановски.

Скорость и сила удара, – это одно, а классический шотокан – это совсем другое. И ката я показывал в длинных стойках. Вот мои бывшие тренеры на это и попались. Я предложил на показательных выступлениях для зрелищности показать поединок один против двоих, то есть – нападать на меня вдвоём.

– Думаешь, справишься? – усмехнувшись, спросил Степанской. – Жалеть ведь не будем. По крайней мере, по корпусу я сдерживать удары не стану. Какой тогда смысл в спарринге? И в голову может прилететь не слабо, когда будешь разворачиваться, можешь и нарваться. Не боишься?

– Волков бояться, в лесу не заниматься, – сказал я, вспомнил свою стаю и понял, что уже соскучился. – Можем попробовать сначала тренировочный поединок. На сближение.

– Это как это? – спросил Жлобинский, странно поглядывая на меня.

– Сначала без нанесения ударов, но с попыткой захвата за что угодно. Захватил – победил. Потом с ударами только по корпусу. Потом ногами. Потанцуем, короче.

– Ну, давай потанцуем, – согласился Степанской.

Потанцевали. Я не стеснялся вращаться, и выбрасывать при вращении руки-ноги и это удивило обоих. Вообще-то мне всегда нравился удар ногой микадзуки, который я использовал для блокировки прямых ударов ногами и руками. Это такой отбивающий боковой удар всей подошвой. Его очень удобно делать передней ногой при отходе, или задней при нападении. Сбил удар и шагнул той же ногой вперёд или выпрямил в сторону противника, пробив йоко гери.

Я не скрывал своих финтов в тренировочном бою. Зачем? Нам ли соревноваться друг с другом? Выяснить для себя ху из ху, и ладно. И с тем, и с тем, в своё время я спарринговал. Не боялся. Получал, конечно, не без этого, но и сам было дело доставал. Сейчас я двигался гораздо быстрее.

Ну и знал я их любимые приёмчики и отвлекающие внимание финты. Например, Жлобинский любил вытягивать на себя, разворачиваться и встречать задним ударом уширо или задним боковым ура маваси. Степанской мало работал ногами, а тоже, как и я любил сбивать атаки ударом микадзуки и атаковать руками. Правда, они учились очень быстро.

Вскоре, как это часто бывает, тренировочный бой перешёл во вполне себе не тренировочный, и мне с трудом удавалось уворачиваться, блокировать и отвечать. Когда я применил для блокировки атаки из нескольких прямых ударов руками удар ура микадзуки и после этого успешно контратаковал своей серией ударов руками в голову, не донося их до цели буквально милиметры, Степанской отступил, развёл руками и, приложив их к бедрам сделал поклон.

– Мне достаточно. Я, как говорится, умываю руки.

– Это значит, что мы спаррингуем на показательных выступлениях? – спросил я.

– Спаррингуем, – кивнул Степанской, – но предлагаю это сделать в виде ката и ката-бункай. Можно втроём исполнить все пять ката, что мы знаем, потом я выполню тэки, ты – парочку из высших ката. Потом мы исполним бункай на те ката, что показали.

– Тогда уж лучше не потом, а сразу. Сделали хейян шодан, сделали бункай. И так далее.

– Но только не ко всем ката, – поморщился Жлобинский. – Долго это. Скучно будет зрителям.

– Скучно? – я удивился. – Кому скучно пусть уходят.

– Ломать будем что-нибудь? – спросил Степанской, явно с прицелом. Он это дело любил. И кирпичи ломал и доски.

– А как же, – покивал я. – Напилим сухеньких досок. Кирпичей со стройки принесём.

– Я пас, – сказал Жлобинский.

– А я – раз, – улыбнулся Степанской.

– Я только доски, и то с обмоткой на кулаке, – сказал я. – Не набил ещё суставы.

– Вот мы и смотрели на твои костяшки, и не внушали они к тебе, хе-хе, большого уважения, – сказал Степанской. – Ошиблись, да-а-а…