Текст книги "Джони, о-е! Или назад в СССР - 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– Ну, да, – согласился я, женский романс получился. Только ты, Лера, пой с таким акцентом, как я пою. Не выделяй английский «прононс». Мягче. Некоторые звуки пропускай. Короче, слушай, как пою я, и будет всё окей. Не хочешь мня слушать, копируй Леннона. Он тоже много слов не выговаривает. Их английский на наш английский совсем не похож.

* * *

[1] У берёз и сосен"– 1973 г.– Юрий Антонов и оркестр" Современник" под управлением Анатолия Кролла. – https://youtu.be/fyOK-5y5irI

Глава 25

Воскресный день прошёл продуктивно и весело. После репетиции мы с азартом поиграли в «Монополию», расчерченную мной на куске ватмана, наклеенного на картон и разрисованного яркими типографскими красками. Рисованием я серьёзно не занимался, постепенно набивая руку на трафаретах, которые продолжал печатать, и на поздравительных открытках небольшого формата. Именно на открытках я учился писать акварель.

Первую открытку нарисовал на «Восьмое марта». Открытки рисовали все. Такое задание дала учитель по рисованию. Эти же открытки мы должны были подарить своим мамам. Девочкам класса, которых распределили путём жребия, мы должны были подарить покупные открытки и что-нибудь ещё. Пупса какого-нибудь, или другую какую игрушку.

Моя открытка понравилась не только учителю рисования, которая попросила подарить её ей, но и мне самому, одновременно зародив идею. Купив в магазине для художников хорошего картона я за один вечер нарисовал штук десять китайско-японских пейзажей с сакурой, горой Фудзи, бегущими с гор ручьями и птичками. «Тонны» сюжетов лежали в моей памяти невостребованными. Пока. Они ждали своего времени. И вот дождались. У меня появилась, как любили говорить в наше время, мотивация.

Маме я нарисовал картинку в формате А-4, вставил её в простенькую рамочку и подарил. Она была очень довольна. Двум девочкам, которые выпали мне по жребию, я нарисовал открытки-раскрывашки обычного размера, стандартно, но каллиграфически с соблюдением всех отступов подписал и торжественно вручил вместе с маленькими сшитыми мной из старой меховой шапки «Нафанями».

Что открытки, что «Нафани» на девочек произвели фурор. Открытки были очень похожи на настоящие «японские». Так сказала одна девочка, у которой «такая» была. А непонятные яйцеобразные лохматые существа с руками, ногами из верёвочек и бусинами глаз понравились своей необычностью. В магазинах продавались игрушки, откровенно говоря, не удовлетворяющие потребность детского народонаселения страны. Во-первых, их было мало, во-вторых, – ассортимент очень небогатый, в третьих – это были: мишки, зайцы, ёжики, куклы. А у моего «нечто» не было даже рта, а ноги, руки и маленькие ушки выходили прямо из «головы». Забавный получился домовёнок. Я так и ответил, когда девочка Наташа спросила:

– А кто это?

– Это – домовые. Вернее – домовята. Этого зовут Нафаня, а этого – Кузя, Кузьма. Они будут охранять ваши дома.

– Как мило, – проговорила Наташа и с благодарностью посмотрела на меня.

– Спасибо, – прошептала затюканная классом «серая мышка» Ирина Пономарёва, едва не плача. Она и досталась мне, потому, что никто из мальчишек не хотел её «брать».

– Да, пожалуйста! – небрежно бросил я улыбаясь.

– А где ты это всё взял? – спросила Наташа.

– Сам сделал. Делов-то! На один вечер.

Классная во время процедуры дарения стояла и улыбалась так, будто ей самой подарили хрустальный сервиз. Её глаза лучились одобрением и добротой. Хорошая у этого класса была классная руководительница. Она любила детей и не скрывала этого.

С того времени я и медитировал над акварельными миниатюрами. А потом нарисовал «Монополию». Как-то на ум пришло. Да-а-а… «Денежки» «напечатал», вырезав из резины простенькие штампы. Фишки сделал из деревянных «чурбачков», напиленных из реек разного профиля и покрашенных разной краской. Канал поставки типографской краски я поддерживал в постоянном рабочем режиме, так как футболки продолжал трафаретить. Роман забирал их сотнями. Не знаю почему, но они ему нравились больше тех, что стали печатать к него в таборе. Хотя… Я предполагал, что он продавал и те и мои. Поезда ходили в обе, так сказать, стороны. Оттуда он вёз товар, вроде как, из Европы, а отсюда, вроде как, из Японии. Тем более, и тематика штампов, как раз соответствовала «востоку»: дзюдоисты, каратисты, Брюс Ли.

Монополия получилась «фирмовая» и сразу понравилась ребятам. Нас как раз было четверо и мы с удовольствием провели время аж до девяти вечера. Потом мы вызвали такси и они уехали, забрав с собой Леру, которая, похоже, намеревалась снова остаться у меня, объясняя тем, что она учится со второй смены. Эх! Такие вот дела-а-а…

На завтра после школы меня встретил Рамзин, посадил в машину и отвёз в больницу ДВО РАН. На голодный, млять, желудок, паразит. Но и слава, как говорится, Богу, ибо пихали там в меня всякое разное во все имеющиеся слепые и не очень слепые отверстия.

По причине того, что мой мозг был готов к подобной экзекуции, перенёс «пытку» достойно, воспринимая процедуры, как стихийное погодное явление. После медицинских «экзекуций» мея подвергли проверке на «детекторе лжи», во время которой я говорил только правду и ничего кроме правды. Вопросы были лояльными. Наверное, для того, чтобы я привык к «допросу» и расслабился. Электроника «детектора» настроена на всплески эмоций, а они не возможны без неожиданности. И хотя мне были известны опасные для меня вопросы, их, заданных неожиданно я опасался до дрожи в коленках и сердечной аритмии. Да-а-а…

Я убеждал себя, что «хуже уже не будет, ибо не куда хуже», но подспудно знал, что может… Может быть и много хуже. «Там» работали специалисты могущие делать хуже, хуже и хуже. Рассказывали мне друзья-товарищи, побывавшие под гнётом репрессий, связанных с запретом карате.

Не знаю, где всё это время находился Рамзин, но как только со мной закончили эксперименты, он появился в дверях врачебного кабинета, в который меня перевели после «детектора» и в котором продолжили исследования моего мозга, ибо я был облеплен датчиками, как космонавт.

– Всё, молодец! – с порога сказал Сан Саныч. – Пойдём я тебя покормлю!

– Пойдём, – сказал я устало и несколько раздражённо, так как терпение моё было уже на исходе. – А куда?

– Тут хорошо готовят.

– Тут⁈ – удивился я. – Судя по запаху варёного минтая – не очень чтобы и хорошо. Может поедем ко мне? У меня позавчерашний борщ и мясные котлеты. Сам готовил. Не отравимся – точно!

– Да? – вопросил Рамзин. – Мне твой борщ нравится. Ты фасоли много кладёшь.

– И на двух «мясах» и долго варю бульон: на свинине, говядине и «куче» разных мослов костей, в том числе и мозговых.

– Ну ты и эстет! – восхищённо проговорил Рамзин. – Тогда, конечно, едем к тебе.

Я, действительно варил бульон долго и много, разливая потом его по небольшим кастрюлькам. Получалось что-то вроде холодца. Часть бульона я и делал холодцом, а часть замораживал. Пластиковой тары сейчас не было, поэтому пришлось закупить металлическую. Потом я брал замороженный бульон и варил на нём всё, что угодно, кроме компота, конечно. Даже рис, или какую другую крупу. Получалось и питательно, и вкусно. А холодец тоже можно было на бульон пустить, при необходимости. Но я любил холодец в будущем, и продолжал любить его и в настоящем.

Долго ехали в машине молча – от улицы Кирова до центра города километров десять – потом я спросил:

– Я вы, Сан Саныч, тренируете противодиверсионные группы?

Некоторое время он не отвечал, потом спросил:

– Почему ты так думаешь?

– Я не думаю. Уточняю ту информацию, которая только что появилась у меня в голове. Как и майор Жириков Александр Андреевич?

Тут Рамзин поперхнулся и закашлялся, а откашлявшись, спросил:

– Так может ты и моё звание угадаешь?

Я мысленно улыбнулся. Про Рамзина я знал почти всё. Интернет, мать его, страшная сила. Да и общих знакомых у нас было очень много.

– Вы сейчас, скорее всего, старший сержант, потому что у вас высшего образования нет. А на пенсию уйдёте милицейским капитаном. В тысяча девятьсот девяносто первом году.

Рамзин снова нервно покашлял.

– Почему милицейским? Снова объединят, что ли, ведомства?

– Милицейским, потому, что вас отправят под крышу краевого управления внутренних дел, в командировку. Для тренировки антитеррористических групп, координации и взаимодействия. А военное и гэбэшное звание у вас будет майор. Милицейская должность не позволит.

– Понятно, – хмыкнул Рамзин. – Ты как прорицательница Ванга, что в Болгарии живёт. К ней, говорят, паломники со всего мира едут.

Я покрутил головой.

– Не-е-е… Я про людей не знаю. О каждом судить или предсказать будущее не могу. Я в общем…

– Так я же тоже, вроде, «люди», – усмехнулся Рамзин. – Про меня же знаешь.

– Нас, видимо, жизнь связала, поэтому я о вас будущее узнал. И с Жириковым… Вы – каратисты, а мне этот спорт интересен. Вы в девяносто первом уедете в Японию карате изучать.

– Уйду на пенсию и уеду в Японию? С такой формой допуска? Кто же меня выпустит?

Я скривился.

– Что-то меня терзают смутные сомнения, что после девяносто первого года за границу будут свободно выпускать и с «особо важной» формой допуска к государственным тайнам.

– С чего бы это? – усмехнулся Рамзин, наверняка мысленно прикинув, что если то что я сказал – правда, значит его отправят за кордон «работать».

– А развалится Советский Союз! – сказал я небрежно. – И контора ваша развалится. ЦРушники по коридорам комитета будут ходить как по своим пенатам и указания будут давать тем, кто останется. Большинство офицеров уволятся, останутся немногие. Кто-то реально перейдёт на службу к потенциальному противнику, кто-то заляжет на дно в качестве «спящего» патриота, кто-то… Да там много чего будет. Такой замес, что мне и не разобраться в той каше, что булькотит в моей голове.

Я замолчал, считая, что «мавр сделал своё дело» и может поспать, и задремал.

– Приехали, – услышал я спокойный голос Рамзина.

Открыв глаза и оглядевшись, я тяжело вздохнул.

– Борщечка не покушаем? – спросил я с сожалением. – Сразу в казематы?

– Вылазь-вылазь, тётушка Ванга, – с усмешкой проговорил Рамзин. – Тут тебя и покормят и напоят…

– И спать уложат, – «пошутил я».

– Если надо, то и спать уложат. Тут у нас всё есть.

– Ну да, ну да… – вздохнул я, выбираясь из «Жигулей».

Помещение, где стояла машина, походило на бетонный гараж на два грузовика. Как в него мы заехали я не видел, для чего плотно закрыл свои глаза. А Рамзин воспользовался, тем что я «спал» и сквозонул секретным туннелем через кондитерскую фабрику прямо в подвалы Управления КГБ. Уж шоколадно-ванильный запах фабрики спутать с чем-либо иным было сложно. Однако, даже если меня начать пытать, секретного въезда в тоннель я не видел.

– Я серьёзно хочу есть, – пробурчал я, идя в след за Рамзиным.

– Я и сам хочу. Сейчас нам из столовки принесут. Просто ты наговорил такого, что мне срочно нужно опросить тебя. Это сведения чрезвычайной важности. Сегодняшние исследования показали, что ты ничего не выдумываешь и не сошёл с ума. А поэтому, то, что ты сейчас мне рассказал – вполне возможные события будущего, затрагивающие интересы государства. Вот я и решил, что доложить об этом наша обязанность. Ты же не против?

– Я не против, – вздохнул я, – но очень кушать хочется.

– Покормлю-покормлю. Сам голодный.

– Да, вы можете неделю не есть и пят дней не пить. Вас специально тренируют. А у меня организм растущий! Причём, очень быстро растущий. Мне по три пять раз в день питаться надо, а я даже в школе не успел поесть. Вот пожалуюсь на вас врачам.

– Они тебя «подкормили» витаминами и глюкозой. Я знаю. Так что, не пудри мне мозг, – усмехнулся Рамзин, нажимая на кнопку вызова лифта.

– Это мы в ваших казематах, на глубине ста метров?

– Почему ста? – явно удивлённо спросил Рамзин.

– Так говорят, – пожал плечами я. – Говорят, что из вашего здания можно сесть на подводную лодку, что стоит на «запасном пути», как бронепоезд.

Я сочинял без зазрения совести. Для чего? Да, так, прикалывался. Пытался отвлечь Рамзина от тяжких мыслей по поводу его печального будущего, печального будущего его «конторы» и печального будущего нашей страны.

– Враки! – задумчиво, но уверенно сказал Рамзин.

– Ага! Так бы вы и сознались. Да, и нет у вас, наверное, такого допуска!

– Ха! – не выдержал Рамзин. – Что ты знаешь о формах допуска?

– Ничего, – успокоил его я, – но про подводную лодку точно знают немногие.

– И ты в их числе? – наконец улыбнулся Рамзин

– Не знаю, а предполагаю, – подняв указательный палец вверх «значительно» произнёс я.

– Этого в твоей голове нет? – снова усмехнулся Рамзин. Его всё-таки немного «отпустило».

– У-у, – покрутил головой я.

Лифт тем временем остановился на третьем этаже, мы вышли. Рамзин показал удостоверение сидевшему за столом дежурному и что-то шепнул ему в ухо. Тот покрутил головой и показал указательным пальцем на телефонный аппарат. Рамзин вздохнул и набрал какой-то номер.

– Это Рамзин я на седьмом посту. Мальчик со мной…. Очень…. Жду.

Рамзин трубку положил и отошёл к лифту и ко мне. Меня от страха поколачивало. Всё-таки управление комитета государственной безопасности это не «Дом пионеров и школьников» и даже не драмтеатр. Тут решались дела государственной важности и вершились судьбы многих. И что для них моя судьба, моя жизнь? Да-а-а… Намеренно идя на обострение ситуации ради возможности рассказать о будущем моей страны, я понимал опасность моей правды.

После того, как подтвердятся иные мои «предсказания», у комитетчиков, посвящённых в перспективы «развития» государства будет два пути: либо доложить, как говориться, по команде, либо ликвидировать меня. Теперь, когда меня Рамзин привёз в «контору» я склонялся с большой долей вероятности ко второму варианту.

Ещё полчаса назад, я рассчитывал на то, что окажусь дома, но чуть-чуть поторопился. Вернее не поторопился, а намеренно сказал, то, что сказал именно в машине. Чтобы проверить, на сколько Рамзин верит в мои предсказания. Оказалось, млять, что он слишком верил в них. Чего вдруг⁈

И вот теперь я ощущал себя агнцем добровольно идущем на заклание. Не Христом, конечно, ибо он шёл на крест во искупление первородных грехов человеческих. Я же шёл на свою «Голгофу», хрен ради чего. И ещё не факт, что, в случае изменения истории, России, вернее СССР, будет лучше, чем ей стало в моём будущем. Ой, не факт…

Из-за угла, появился офицер с капитанскими погонами, который передал дежурному бланк пропуска и кивком головы показал, чтобы мы следовали за ним. Мы последовали и оказалось, что за углом находилась металлическая дверь, выходившая в длинный коридор. А сразу с этой дверью была большая деревянная дверь которую и открыл капитан, пригласив и нас за собой. Снова кивком головы. Мы вошли и Рамзин сразу прошёл в другие – двойные двери, оставив меня в приёмной. Капитан молчаливо остался стоять рядом со мной и чуть позади меня.

– Вот так вот, – подумал я. – Почти, что задержан.

Меня продолжало потряхивать. Я приблизился к вершине, но осталось сделать ещё несколько шагов. А там, или вниз, или…

В голове зазвучала песня Владимира Высоцкого «Вершина»:

– Здесь вам не равнина, здесь климат иной, ид одна за одной и здесь за камнепадом ревёт камнепад. И можно свернуть, обрыв обогнуть, но мы выбираем трудный путь, опасный, как военная тропа[1]…

* * *

[1] Вершина – Владимир Высоцкий – https://youtu.be/1gTZVVtuM88

Глава 26

– Мне не верится, что вмешавшись сейчас, кому-либо удастся остановить процесс развала СССР. В 1965 году в советское народное хозяйство были внедрены элементы рыночного хозяйства, которые в итоге значительно дезорганизовали экономику СССР, затормозили развитие научно-технического прогресса, вызвали дефицит и имели другие негативные последствия. Эта реформа называлась Косыгинской, но знатоки обзывали её «реформа Либермана».

Однако, ухудшение экономической ситуации произошло ещё в 1962–1964 годах и было сопряжено с ошибками Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва, его чрезмерным упором на машиностроительную отрасль, многочисленными и непродуманными реформами политических и государственных институтов.

В рамках неоднозначной экономической реформы 1957 года на замену отраслевым министерствам были созданы территориальные совнархозы, контролировавшие каждый на своей территории предприятия разных отраслей.

В начале 1960-х годов совнархозы были укрупнены, их количество стало меньше; в 1962 году был создан СНХ СССР, а в 1963 – Высший совет народного хозяйства СССР, «суперминистерство» с исключительно широкими функциями в области экономики. Эти крупные реорганизации проводились поспешно, усложняли и запутывали управление экономикой.

Да и «Косыгинская» реформа остановилась лишь на принципе планирования предприятиями прибыли и отчетом о выпущенной продукции не в штуках, а в денежном выражении. Что позволило предприятиям перестать выпускать дешёвую, но нужную смежникам «мелочевку», а перейти на выпуск дорогой продукции, нужной не смежникам, а «рынку». Из-за этого встали целые отрасли машиностроения, которым, например, нужна была маленькая копеечная пружинка, которую просто перестали выпускать из-за низкой рентабельности.

А перешедшие на полный или частичный хозрасчет предприятия быстро воспитали «рыночников», понявших вкус больших денег и искавших пути развала социалистической экономической системы. Не переломите вы их. Рыночная зараза заразила многих партийных старцев.

Так «умничал» я, после слов полковника: – И что, по твоему, надо делать, чтобы не развалился наш Союз нерушимый?

Меня позвали в кабинет полковника минут через десять. Рамзин выглянул из открывшейся двери и сказал: «Заходи!». Я зашёл. Он сказал: «Рассказывай!». Рассказал. Всё рассказал. Коротко уложился в полчаса. Потом полковник – невзрачный мужик лет пятидесяти – попросил снова рассказать но с подробностями и уточнениями. Полтора часа допроса я выдержал, а потом запротестовал.

– Слушайте, имейте совесть! Я голодный! У меня быстро растущий организм! Я скоро потеряю сознание от голода!

Тут Рамзин, до этого сидевший как мышь под веником, стукнул себя по лбу и посмотрел на полковника.

– Скажи порученцу, чтобы заказал три обеда, котлет побольше и компота ведро.

– Прям таки ведро? – удивился Рамзин.

Полковник скривился и махнув на Рамзина рукой, так и спросил меня:

– И что, по твоему, надо делать, чтобы не развалился наш Союз нерушимый?

Он вставил между словами «что» и «по твоему» витиеватую матерную комбинацию, но я её не запомнил.

– Если бы не твои чеканные фразы, словно взятые из передовиц, я бы тебе никогда не поверил. А так… Даже я не читал таких аналитических материалов. Предполагать, что тебя накачали различные «голоса» или цэрэушные агенты влияния – глупо. Мы тебя «пасём» с октября прошлого года, в связях, как говорится, порочащих тебя со этой стороны ты замечен не был. Да и слишком ты «последователен» в своём «паранормальном» развитии, чтобы предположить. Не ввели же тебе цэрэушники некую сыворотку роста? А может инопланетяне? Тебя не забирали инопланетяне? Или во сне как-нибудь не влияли на тебя?

Наверное я так удивился, что полковник, вздохнув, отвернулся к окну.

– Да-а-а… И что теперь со всем этим мне делать? – сказал он, постукивая по столу простым карандашом. – Что де-е-е-лать? Задал ты нам задачку! Сам говоришь, что вмешиваться бессмысленно.

– Знаете, я сам себя сегодня – прежде чем вывалить «будущее» на Сан Саныча, неоднократно спрашивал: «Чего ты добьешься своим „Вангованием“? Честно говоря, я просто снял с себя груз ответственности за развал СССР».

Полковник поморщился так, словно взял в рот кусок чего-то такого мерзкого на вкус, что его едва не стошнило. Он сглотнул, нахмурился и снова уставился в окно.В кабинет снова зашёл Рамзин.

– А может послать всё к ебене Фене, а Александр. Закрыть пацана в психушку, получить нужное заключение врачей и положить дело в архив?

– А вдруг всё сбудется, как он сказал?

– Тогда придётся застрелиться. Если, как он сказал, цэрэушники будут по нашим архивам и оперативным учётам лазить, придётся стреляться. Хотя… Я могу и не дожить до девяносто первого. Мне сейчас пятьдесят два, плюс семнадцать – шестьдесят восемь… Блять! Наверное доживу… Да-а-а… Вот, сука! Откуда ты на мою голову свалился, Евгений Дряхлов⁈

Я тяжело вздохнул. Откуда свалился мне было известно, а вот как и зачем – нет.

– Мама такая хорошая! Про паровоз поёт… – пошутил я.

– Чего? Какой паровоз?

– «Берегись автомобиля» – напомнил я.

Полковник отмахнулся. Ему явно было не до шуток. Он принимал решение и это решение давалось полковнику ох, как тяжело.

– То есть, получается, что в девяносто первом в России произошла ещё одна революция… – проговорил полковник не спрашивая, а утверждая, однако я решил поправить.

– Не в девяносто первом, а в восемьдесят седьмом. Или даже раньше, но в восемьдесят седьмом появился негосударственный сектор экономики в виде кооперативов. Вот они и подорвали экономику. Но основная революция произошла во время правления Хрущёва. Именно тогда он ликвидировал система материальных и моральных стимулов повышения эффективности производства, внедренная ещё в 1939 году во все отрасли народного хозяйства и обеспечившая в послевоенный период рост производительности труда и национального дохода существенно выше, чем в других странах, включая США, исключительно за счет собственных финансовых и материальных ресурсов. В результате ликвидации этой системы появилась уравниловка в оплате труда, исчезла заинтересованность в конечном результате труда и качестве производимой продукции. Уникальность хрущевской революции заключалась в том, что изменения растянулись на несколько лет и прошли совершенно незаметно для населения.

Я вещал, словно радиоточка, просто «читая» то, что всплывало в голове. Как это получалось мне, естественно, было совершенно непонятно. Просто вещал и всё. Аки оракул.

Полковник, мрачно хмурясь, дослушал «вести с полей» и несильно пристукнул ладонью по столу.

– Ты это прекращай, Евгений! У меня, чувствую, сейчас расстройство кишечника случится. Давно я, старый контрразведчик, так хреново себя не чувствовал. Словно сам под допросом на Лубянке.

– Оно само как-то, – проговорил я, не особо «кривя душой». В голове всплывали знания и мне было страшно, что они исчезнут, а беседа наша, я был точно в этом уверен, записывается. Вот я и «вещал», чтобы ничего не стёрлось из памяти.

Тут наконец-то посыльный закатил большой такой, еле пролезший в двустворчатую дверь, сервировочный столик со снедью. Пахло от него очень даже неплохо. Пришлось даже сглотнуть обильно выделившуюся слюну.

Столик закатили в смежную комнату «отдыха» с диваном обычным обеденным столом, стульями телевизором и холодильником.

– Там туалет и умывальник, – сказал полковник, показывая на ещё одну дверь.

Я понял, что мне надо не только помыть руки, и быстро использовал санузел по двойному назначению.

Обедали молча. Я старался не поднимать взгляд от еды, а вот полковник то и дело поглядывал на меня, периодически дёргая головой и хмыкая каким-то своим, явно тяжёлым, мыслям. Не таким эмоциональным представлял я начальника управления КГБ.

Доев первое (куриный супчик), второе с гречкой и тремя мясными рубленными котлетами, я только тогда откинулся на спинку стула и потянулся к компоту.

– Попал бы к ним во вторник – были бы рыбные котлеты. И почему сейчас не могут их жарить? – подумал я, поднимая взгляд на сидевшего напротив полковника. Тот свой компот давно выпил и разглядывал меня словно «окопную вошь». С омерзением на лице – это точно.

– Ты, говорит Рамзин, и его будущее знаешь? А моё?

– Ну, вот, началось, – мысленно вздохнул я и спросил. – А как ваша фамилия?

Полковник прищурился левым глазом и назвал. Меня словно током прострелило. Прямо в голову. Вздрогнув телом и поморщившись, я вздохнул.

– Знаю. Сказать?

– Что, такая хреновая судьбина, что и говорить не хочется? – хмыкнув, спросил полковник.

– Да нет, нормальная. Вы ведь сейчас не начальник этого управления, а занимаетесь аналитической работой по паранормальной тематике, одновременно координируете создание антитеррористических групп?

Полковник расширил потом снова прищурил глаза, покрутил и покачал головой, недовольно скривив губы, и хмыкнув выдавил:

– За один такой вопрос тебя бы на кукан надо вздёрнуть, но статус твой пока не определён… Да-а-а… Продолжай.

Я тоже скривился.

– В июне этого года вас назначат начальником и пробудете вы в этом «статусе», – подколол его я, – до девяносто первого, когда закроют вас в этих ваших казематах по делу ГКЧП. Со всеми вытекающими закроют.

Полковник откинулся на спинку стула и спокойно посмотрев на меня спросил:

– Какое-такое «гэкачэпэ»? Что за зверь? И почему закроют?

– Госуда́рственный комите́т по чрезвыча́йному положе́нию в СССР (ГКЧП) – самопровозглашённый политический орган в СССР, существовавший с 18 по 21 августа 1991 года. Включал в себя ряд высокопоставленных должностных лиц правительства СССР. Члены ГКЧП выступили против проводившейся президентом СССР Михаилом Горбачёвым политики перестройки, а также против подписания нового союзного договора и преобразования СССР в конфедеративный Союз Суверенных Государств, куда планировали войти только 9 из 15 союзных республик. Главными оппонентами ГКЧП были сторонники президента РСФСР Бориса Ельцина, объявившие действия членов Комитета антиконституционными.

Полковник выслушал мою «справку», вздохнул.

– У меня, когда ты так начинаешь говорить, в кишках начинается бурление. Ты не можешь по простому? Своими словами… Ты словно читаешь откуда-то.

Так и было. У меня перед глазами открылась страничка «Википедии», млять, которую я терпеть никогда не мог.

– Пока не могу. У меня только сегодня этот дар открылся. Боюсь, что если буду пытаться анализировать, что-то опущу, – почти что правду сказал я.

– Откуда ты читаешь? В тебя словно гипнозом информацию заложили. Наш ничего не нашёл в его голове? – спросил он вдруг Рамзина. – Никаких закладок?

– Ничего, – ответил тот и покрутил головой.

– Странно, – пробурчал полковник. – И дальше что?

– В смысле, что? – удивился я.

– Ну, закроют и что дальше? Расстреляют? Какие такие «вытекающие последствия»?

– А-а-а… Да нет. Попинают немного и отпустят. Даже в должности восстановят. Но в девяносто втором уволят на пенсию. «Уволен приказом МБ Российской Федерации № 13 от 6 февраля 1992 г. по 60 п. „А“ в отставку. 9 марта 1992 г. исключён из списков личного состава», – процитировал я. – Что такое пункт «а»?

– По здоровью, – буркнул полковник и вздохнул. – Ну и слава Богу.

– Умрёте вы на девяносто третьем году жизни, – добавил я ложку мёда в бочку дёгтя.

Полковник нахмурился.

– Врёшь небось?

– Ей Богу! – перекрестился я так органично, что собеседник разулыбался.

– Ну, ты, брат… Хе-хе-хе… Рассмешил. Ты ж пионер⁈

– Вы тоже партийный, а в Бога верите, – тоже хмыкнул я. – Кстати, генерал-майора вам «дадут» в семьдесят пятом, а генерал-лейтенанта в восемьдесят втором.

– Охренеть, – произнёс полковник и посмотрел на Рамзина. – И что мне с ним делать, а Саша?

– Он и мне моё звание назвал, – только и успел произнести «куратор», потому, что вдруг мягко зазвонил телефон. Но от его «нежного» звука меня словно подкинуло, такой я был заведённый. Хорошо, что в руках уже ничего не было.

– Ты чего так нервничаешь? Успокойся, – по-доброму успокоил полковник и взял трубку. – У аппарата… Спускаюсь через двадцать минут.

Он положил трубку.

– Всё, други мои. Идите к себе. Пусть всё рассказывает… Или читает… Хрен его знает, что он там в голове своей делает.

– Я спать хочу, – проныл я. – Мне здоровый сон положен.

– Мне тоже, Евгений, положен здоровый сон, а я иду на совещание, чтобы защищать интересы Родины.

– Так вы на это учились и работа у вас такая, а я школьник простой.

Полковник улыбнулся.

– Простой? Ха-ха! Ну-ну… Простой! Ха-ха!

Потом улыбка сошла с его губ.

– От себя его не отпускать, – сказал он Рамзину. – Если надо, селись в его доме.

– Тогда меня моя Ирка из дома выгонит, – пробубнил Рамзин.

– Считай себя в командировке.

– Ага… Она вычислит, что я в городе. Вычислит и «высушит».

– Слушай, Рамзин, я понимаю, что она тоскует по Москве. Моя тоже рвётся на родину. Тем более, что у меня там и дети, и внуки. Но… Работа у нас такая, понимаешь?

Он вздохнул.

– Всё! Идите! Мне документы почитать надо к совещанию. Засиделись мы…

Рамзин всё-таки дал мне подремать с полчаса исчезнув из своего кабинета на это время. Да, у этого старшего сержанта имелся маленький, но свой персональный кабинет, ядрён батон! И он был приближён к будущему начальнику КГБ Приморского края. Такие дела…

С Рамзиным мы проговорили до самой ночи. Он ещё пару раз уходил, а я в это время использовал правильно – дремал. Причём, вырубался мгновенно. Только закрыл глаза и бац, провалился во тьму. Никогда я так раньше не засыпал. Всегда что-нибудь успевал подумать. А тут – нет. Видимо, организм и, в частности – мозг, работали на пределе возможного.

Задвинул я ему и идею о советской «рокгруппе», исполняющей современную музыку. Слово «рокгруппа» ещё не было в ходу в СССР. Вернее, так зарубежные ансамбли называли, а вот свои обзывали только ВИА. Хотя, по правде сказать, и звучали они как ВИА, а не «рокгруппы».

– И зачем нам это? Союзу, я имею ввиду, зачем? Зачем нам копировать западную культуру?

– Как зачем? – сделал удивлённый вид я. – Молодёжь всё равно будет слушать рок. Особенно сладок запретный плод. И ей наплевать, о чём поют эти «рокгруппы». Никто не вдаётся в перевод песен. Даже если в них будет петься про… Да, про что угодно! Всё равно будут слушать. Важен новый, необычный звук. Нам уподобляться западу в «чернухе» никак нельзя, но ведь можно нести чистое, доброе, вечное и на английском языке. Чтобы нас не считали варварами.

– А нас считают варварами? – усмехнулся Рамзин.

– Конечно. Западная молодёжь считает, что по Москве медведи бродят. А уж про Владивосток вообще никто не знает. Сибирь – одним словом…

– Ты-то откуда это знаешь? – усмехнулся Рамзин.

– Понимаете, Сан Саныч, я сейчас себя ощущаю стариком, который знает об этой жизни всё. И о прошлом, и о будущем. Раньше просто ощущения такие были, а сейчас эти ощущения отяготились знаниями и в соответствии с древней мудростью – печалями.

– Сочувствую тебе, – вроде как искренне проговорил Рамзин. – Я бы не хотел себе таких знаний.

– Почему? – сделал удивлённый вид я. – А наши разведчики? Они сообщали о начале войны 22 июня сорок первого года. Им ведь тоже не верили. Не верили, но готовились.

– И что оно нам дало? – хмыкнул Рамзин. – Чуть Москву не про… не потеряли.