Текст книги "Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Его люди меня разглядывали.

Они делали это молча и не поворачивая головы – так глядят на нового начальника, про которого уже слышали и от которого ждут одного: чтоб не гнал на проволоку завтра же.

В нише у поворота сидел пожилой ефрейтор и чинил сапог: подшивал подмётку куском ремня, дратвой, аккуратно, как в мастерской.

– Давно чинишь?

– Третий раз, ваше благородие. Он у меня с Рождества.

– А новые?

– Новые в обозе, – сказал ефрейтор, не отрываясь. – Обоз за полем.

Он выговорил это без жалобы, тем голосом, каким сообщают про дождь, и вернулся к дратве, и вот из этой дратвы я понял больше, чем из всех цифр Сотникова.

* * *

Роту из полкового резерва привели после обеда.

Сто шестьдесят человек, при двух прапорщиках, все с винтовками, и по лицам видно было, что о том, куда их ведут, им сказали уже здесь.

Я поставил их не в выступ, а позади, на обратном скате, и велел копать.

Это было первое, что они от меня услышали, и это было лучшее, что я мог им дать: человек, которого в первый час на новом месте ставят копать, к вечеру устаёт и перестаёт бояться, а человек, которого сразу ведут в окоп под огонь, боится трое суток.

Ковтун обошёл их и вернулся с одним замечанием:

– Лопаты у них, ваше благородие, большие. Малых нету.

– Сколько малых у нас?

– Двадцать две.

– Значит, копают двадцать два, остальные носят.

К вечеру я обошёл выступ ещё раз, теперь уже с Ковтуном и Туровым, и мы составили список того, что нужно сделать, и в списке этом было двадцать два пункта.

Первым стояло: пробить поперечные траверсы через каждые двадцать шагов, чтобы продольный огонь не проходил насквозь.

Ковтун, услышав это, сел на корточки и стал чертить прутиком.

– Земля тут какая?

– Глина с песком, – сказал Сотников. – Держит плохо, ползёт.

– Значит, крепить. – Ковтун подумал. – На двести шагов при траверсе через двадцать выходит девять траверсов. На каждый – сажени полторы горбыля, ежели по-хорошему. Итого возов пять.

– Горбыля дадут два.

– Тогда четыре с крепью, и то в обрез, а пять без, – сказал Ковтун. – Пять сползут через неделю, но неделю мы, может, и не простоим…

Вторым: отрыть новый ход сообщения не по прямой, а коленом, потому что старый простреливается на всём протяжении.

Третьим – снять фланговый огонь. Этот пункт я записал, зная, что он не выполняется работой лопаты: покуда у немца по бокам выступа стоя́т его окопы, он будет бить вдоль, а чтобы он перестал, надо взять хотя бы один из этих боков. Четвёртым в списке стояла вода. Отвести её было некуда: выступ лежал ниже нашей линии, и всё выкопанное наполнялось само.

Двадцать второй пункт я записал последним и записал коротко: «Немец знает всё это лучше нас».

То есть надо было идти вперёд – на участке, где нынче подписан приказ о прекращении наступления.

Сотникову я это не сказал. Ему я сказал другое: что нынче ночью выносим раненых, ставим кухню и начинаем траверсы, а завтра будем смотреть, что делать с боками.

– С боками ничего не сделать, – ответил он. – Мы пробовали дважды. Оба раза днём.

– Оттого и не вышло.

– Может, и оттого. – Он потёр лицо ладонью, как трут, чтобы не заснуть стоя. – Только вы поимейте в виду: нынче подписан приказ. Наступление кончено. Всякий, кто пойдёт вперёд без разрешения, пойдёт под суд.

– Знаю.

– И ещё поимейте. – Он поглядел на меня прямо. – У меня триста двадцать, и половина из них уже никуда не пойдёт. Не от трусости. Просто вышли.

Я стоял с этой мыслью на бруствере, когда с германской стороны ударило.

Ударило разом, четырьмя или пятью батареями, и не по выступу, а по нашему тылу – по ходам сообщения, по дороге, по тому месту, где стояла кухня Сотникова, и я, глядя на это, сперва не понял, что мне не нравится.

Потом понял.

Они били не по площади и не наугад. Они били по трём точкам, и делали это ровно так, как делал вчерашний, напротив нашего участка.

– Ложись! – крикнул Туров.

Мы легли, и следующие двадцать минут я пролежал лицом в глину, считая промежутки между разрывами, и у меня в голове сложилось то, чего я до сих пор не складывал.

Считал я не из любопытства.

По промежуткам можно узнать многое: сколько у него батарей, работают ли они по очереди или разом, экономит ли он снаряды. Выходило то, что бьёт он в глубину – по нашим ходам, по дороге и по месту старой кухни, то есть по тому, чем мы стали бы пользоваться ночью.

Ночью тут ходят все: и подноска, и вода, и вынос раненых.

Он не мешал нам жить. Он отрезал выступ от тыла – заранее, за несколько часов до того, как ему это понадобится.

Это была не беспокоящая стрельба.

Так бьют перед атакой.

– Ковтун. Роту с обратного ската – в ходы, по четвёркам, с разрывами. Турову – на левый бок, где стык. Кожина ко мне.

– Слушаю.

– И найди Сотникова. Скажи: людей на бруствер не выводить, покуда не смолкнет.

Ковтун ушёл, пригибаясь, и я остался лежать один и слушать, как по чужому тылу, ставшему за нынешний день моим, ложится чужой огонь.

Глава 8
Второй раз

Огонь по тылу шёл до полуночи, потом стал реже, а к двум часам прекратился совсем.

За эти семь часов мы сделали четыре вещи, и все четыре – не те, что стояли у меня первыми в списке.

К полуночи пришли старые полсотни: прежнюю позицию они сдали своему полку, получили направление и шли восемь часов.

Вынесли раненых.

Всех девятерых. Несли вдоль хода, пригибаясь, и на каждом мате шло по два запасных человека – не для смены, а на случай, если несущего убьёт и мат надо будет подхватить, не уронив. Так придумал Сорока ещё позавчера на нашей полосе; здесь Сороки не было, а придуманное осталось.

Один умер по дороге.

Фельдшер сказал, что это к лучшему, и я не стал ему возражать, потому что он говорил не о смерти, а о том, что этот человек перестал мучиться. В дивизионном лазарете бинты и спирт тоже берегли по счёту.

Поставили кухню в лощине за обратным скатом.

Старую, пристрелянную, бросили и сожгли – не сами, немец сжёг её ещё вечером, и это избавило меня от объяснений с интендантом.

Взялись за траверсы.

Ковтун вывел на работу людей из приданной роты и работал с ними сам, и к рассвету стояли четыре – те, что с крепью, – и были намечены ещё пять. Работали в темноте, без огня, при фонарях под шинелями, и всё это время за проволокой сидел немец и слушал.

Он не мог не слышать.

Работали так: копали двадцать минут, потом пять минут лежали и слушали. Ковтун предложил, и первые два раза люди роптали – им казалось, что мы теряем время.

На третий раз в паузе с германской стороны отчётливо стукнуло железо о железо, и роптать перестали.

Земля шла тяжело. Сверху глина с песком, ниже – вода, и через аршин лопата начинала черпать жижу, и эту жижу выносили в мешках, потому что выбросить её наверх значило оставить немцу светлое пятно свежего грунта, видное с рассветом.

Мешков не хватило на третьем траверсе. Дальше носили в шинелях.

Ночью у двоих из приданной роты ступни побелели и распухли после четырёх часов по колено в воде. Я велел менять людей каждые два часа, и после этого работа пошла медленнее, но новых случаев не было.

Я разделил выступ на три части и назначил на каждую старшего, и назначил не по чину.

Левая часть – Ковтун, старший унтер-офицер, старший по земляной работе, не по строевой части. Середина – поручик Туров. Правая – прапорщик из приданной роты, фамилия его была Ветлугин, он в окопе стоял вторые сутки и о том, что назначен, узнал от меня.

Сотниковским это не понравилось. У них были свои ротные, служившие тут с осени, и над двумя из них я поставил чужого унтера.

Я объяснил это один раз и коротко: старший на участке отвечает за то, чтобы люди не смотрели каждый в свою сторону, а ротные командуют своими ротами, как командовали.

Сотников выслушал, кивнул и подтвердил своей властью, не прибавив от себя ни слова.

Он мог бы возразить, и возражение было бы законным, но усталость уже успела сбить любую спесь.

А немец за проволокой слушал и не мешал, и мы поняли за ту ночь: он не мешает нарочно.

– Ему выгодно, чтоб мы копали, – сказал Туров, когда мы сошлись у поворота в третьем часу.

– Отчего же?

– Оттого что копающий не стреляет. Он ждёт, покуда мы устанем и залезем в свои новые норы, а после накроет по готовому.

Он был прав наполовину.

Вторая половина открылась мне часом позже, когда я в темноте пошёл на левый бок выступа – тот, что упирался в германский окоп, – и минут двадцать лежал там, слушая.

Немец шевелился. Тихо, короткими перебежками, по своему ходу, и делал это в одну сторону – к нам.

Я вернулся, поднял Ковтуна и приказал вывести с работ два десятка и поставить их на левый бок с гранатами.

– Траверсы, ваше благородие?

– Траверсы будут завтра. Ежели будет завтра.

* * *

Ударили ещё в темноте.

Артиллерия работала коротко и точно, по точкам, которые он пристрелял накануне: горловине хода, по середине выступа и по обратному скату, где стояла новая кухня.

Значит, у него был наблюдатель, видевший, куда мы её ставили ночью, – или, что вернее, он просто положил снаряды туда, куда всякий разумный человек поставит кухню, если старую сожгли.

Мы лежали в отростках. Считал я не разрывы.

Огонь перенесли в глубину, и я успел подумать, что вот сейчас – три минуты.

Не три.

Они вышли через минуту.

Вышли не с фронта, а с обоих боков разом, из своих же окопов.

И вот тут окупилась ночная возня с траверсами.

Поперечные стенки, поставленные Ковтуном, разрезали выступ. Немец, вошедший с левого бока, прошёл немного и упёрся в первый траверс. За которым его ждали.

– Гранату!

Броски пошли через стенку, вслепую, по счёту. Так учили на пункте: не глядя, за угол, считая до трёх.

С правого бока вошли одновременно и прошли дальше – там траверсов не было вовсе, там их только наметили.

Сотниковские дрались за каждый поворот.

Их сбили с трёх поворотов. Остановили на четвёртом.

Остановил их пожилой ефрейтор – тот, что вчера чинил сапог дратвой.

Он сел за поворотом на дно хода, поставил перед собой гранаты и бросал их по одной, не высовываясь, считая вслух. Немец за поворотом трижды пробовал и трижды отходил.

Когда до него добрались наши, у него оставалась одна граната и он держал её в руке.

Сапог, между прочим, был на нём тот же самый, подшитый.

На стыке кончался батальон Сотникова и начинался мой отряд. Каждый смотрел в свою сторону, и между ними осталась щель.

В эту щель он и вошёл.

– За мной!

Со мной пошли Ковтун и те два десятка, которые я снял ночью с траверсов.

Мы вошли в ход с тыла.

Первые шаги прошли за минуту.

Потом встали: за поворотом стоял их пулемёт, поставленный в нишу и смотрящий вдоль хода.

– Назад!

Мы отошли на два колена. Я крикнул по-немецки: оружие бросить. Мне не ответили.

Ковтун снял шинель, свернул её вдвое и бросил из-за угла – не гранату, шинель.

По ней ударили. Одной очередью, короткой.

– Второй номер меняет ленту, – сказал Ковтун и пошёл.

Он прошёл, покуда меняли ленту, и бросил гранату в нишу.

Ковтун шёл первым: только он умел на слух понять, есть ли за поворотом человек.

Я крикнул ещё раз, и на этот раз мне ответили: из-за поворота бросили гранату.

Она легла между нами и не разорвалась.

Мы взяли этот поворот через минуту.

Немцев в щели было около тридцати. Ушла треть.

Вечером стык был наш, и левый бок был наш, и правый – наполовину.

* * *

Подполковник Загряжский из штаба дивизии приехал в полдень, когда мы ещё выносили убитых.

Он приехал чистый, выбритый, верхом – человек в пальто среди мокрых шинелей.

Он привёз приказ.

Приказ был короткий и, если читать его в штабе, разумный: во исполнение общего распоряжения о прекращении наступления надлежит выровнять линию по фронту, для чего атаковать германский фланг у выступа завтра на рассвете, после часовой артиллерийской подготовки, силами батальона Сотникова с приданными частями.

– Ваше высокоблагородие, дозвольте вопрос. Кто составлял?

– Штаб дивизии. – Загряжский снял перчатку. – А что?

– Скажите, был ли кто-нибудь из составлявших на этом участке.

– Я был. Двенадцатого числа.

– Двенадцатого здесь стояло другое.

Он посмотрел на меня без вражды, и я понял, что передо мной не дурак и не бумажный человек: он приехал верхом под огонь, чтобы отдать этот приказ лично, а не прислать вестового, и уже за одно это его следовало слушать.

– Капитан, я вас понимаю лучше, чем вы думаете, – сказал он. – Приказ не мой. Приказ из корпуса, и там его подписали, потому что на карте у них ваш выступ торчит на полтораста шагов вперёд остальной линии и его надо либо сравнять с линией, либо линию подтянуть к нему. Второго нам никто не даст. Значит, первое.

– Первое – это отойти.

– Первое – это выровнять. – Он сделал паузу. – Отойти нельзя. Стало быть, надо взять фланг и выровнять по нему.

– В лоб, после часовой подготовки.

– А как ещё прикажете?

Я сказал то, что можно проверить.

– Ваше высокоблагородие. Позавчера на соседнем участке полк ходил так же – час подготовки, свисток, цепи. Они легли на проволоке за три минуты. Три минуты – это время, за которое германская рота возвращается из убежищ к машинам после переноса огня. Оно у меня записано со слов пленного и проверено дважды.

– Скажите мне одно, – проговорил Загряжский. – Вы отказываетесь исполнять?

– Никак нет. Я прошу доложить, что исполнение приказа в назначенном виде положит батальон и роту и фланга не возьмёт.

– «Положит батальон» – это ваше мнение или ваш счёт?

– Счёт. Извольте.

Я дал ему счёт, и давал его в первый раз не для себя.

От нашей передовой до германского фланга – двести десять шагов открытого, из них сто двадцать под продольным огнём с обоих боков. Пулемёт даёт в минуту двести пятьдесят выстрелов. Два пулемёта, пять минут – две с половиной тысячи.

– Из них попадёт в цель хорошо если каждый десятый, – сказал я. – Двести пятьдесят человек. Это половина того, что мы выведем.

Загряжский слушал, глядя в землю.

– Откуда двести пятьдесят в минуту?

– Из наставления. И из того, что видел своими глазами там же, на соседнем участке.

– Что вы предлагаете? – спросил он наконец.

– Взять фланг ночью. Без подготовки вовсе. Двумя партиями по сорок человек, через траверсы, которые мы нынче ночью поставили. Мне нужны сутки.

– Суток у вас нет. Атака назначена на рассвете.

– Тогда я прошу разрешения донести в штаб армии.

Загряжский посмотрел на меня долгим взглядом.

По службе я мог донести в штаб армии, хотя приказ дивизии продолжал действовать.

– Доносите. – Он помолчал. – Только имейте в виду: покуда вы доносите, приказ действует. И ежели вы его не исполните, а после и в армии вас не поддержат, – под суд пойдёте вы.

– Понимаю, ваше высокоблагородие.

– И ещё имейте в виду. – Он взялся за повод. – Я приказ отменять не буду и оспаривать его не стану. Не оттого, что боюсь. Оттого, что не имею права. Но я не стану и торопить вас с исполнением до двух часов пополудни.

Он дал мне два часа, не сказав, что даёт.

Через полковой аппарат и цепочку станций до штаба армии добрались за сорок минут.

Шабанов взял трубку и выслушал меня, не перебивая.

Я уложил доклад в три минуты: потери, причина, ночной план, нужные сутки и цена рассветной атаки.

Он молчал секунд десять.

– Атаку на рассвете отменяю, – сказал он. – Даю вам сутки. С дивизией объяснюсь сам.

– Благодарю, ваше высокоблагородие.

– Не благодарите. – Голос в трубке был тот же, что позавчера в штабе: быстрый и без выражения. – Капитан, вы понимаете, что теперь этот выступ окончательно ваш? Ежели вы его завтра не выровняете по-своему, вас будут выравнивать по-ихнему, и делать это будут не немцы.

– Понимаю.

– Тогда работайте, капитан.

* * *

Пока ждали ответа, Загряжский не уехал.

Он мог. Приказ он отдал, бумагу вручил, и по службе ему тут было больше нечего делать. Он остался и два часа ходил по выступу – не смотрел, а именно ходил, останавливаясь у людей и спрашивая одно и то же: давно ли здесь, откуда родом, чем кормился до войны.

К концу второго часа он подошёл ко мне и сказал:

– У вас во второй роте два человека из моего уезда. Один – сын кузнеца, которого я знал мальчишкой.

– Ваше высокоблагородие…

– Я не к тому, – перебил он. – Я к тому, что двенадцатого числа, когда я тут был, я их не спрашивал.

Помолчав, он прибавил, глядя в сторону:

– Приказ я всё-таки привёз. И привезу следующий, ежели пришлют.

Загряжский уехал в третьем часу – я передал ему слова Шабанова слово в слово, и он выслушал их, не переспрашивая, – и на прощание сказал единственную вещь, которую я от него не ожидал:

– Возьмите фланг, капитан. Очень вас прошу.

И уехал, не дожидаясь ответа.

Мне подали счёт в четвёртом часу, и он был такой.

Убито двадцать девять. Ранено сорок один.

Пленных взяли четверых, и все четверо оказались из той же роты, что стояла против нас на прежней полосе.

Кожин спросил у них, откуда пришли. Ответили: перевели третьего дня, ночью, с соседнего участка.

Немец шёл за нами следом.

Из четырёх траверсов уцелели три; четвёртый разбит и завален вместе с людьми, которых откапывали час и откопали живыми.

Один из них, откопанный, встал, отряхнулся и первым делом спросил, где его лопата.

К вечеру я обошёл выступ и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую придётся чинить своими руками.

Двести шагов по фронту – и полтораста в глубину. Три поперечные стенки, из-за которых нынче утром мы не потеряли его весь. И два германских бока, с которых по нему бьют вдоль.

Держать приказано.

Я сел в нише и написал два листа.

Первый лист был донесением за день. Второй – расчётом на завтрашнюю ночь; в нём не сходились три места.

Первое: две партии по сорок – это люди, которых ночью пускают в чужой ход с гранатой. Своих таких тридцать четыре. Рота нынче дралась первый раз в жизни и в ночном деле не работник. Сорок шесть человек надо просить у Сотникова, а у Сотникова, по его же слову, половина уже никуда не пойдёт.

Второе: гранат по три на человека – это на один поворот, а поворотов на германском боку, судя по тому, что мы видели, не меньше пяти.

Третье: если левый бок возьмём, его надо будет держать, а держать его будет некому, потому что все, кто способен, уйдут в дело.

Я перечитал и приписал внизу, для себя: «выхода нет, значит, будет один».

Так пишут, когда устали, и это плохая привычка, но она у меня осталась с осени.

Ко мне подошёл Сотников – он проспал два часа, впервые за неделю, потому что я его загнал спать силой, – и стал рядом.

– Слыхал про отмену. – Он потёр глаза. – Спасибо.

– Не за что. Завтра ночью пойдём на левый бок.

– Знаю. Дам вам сто человек.

– Нынче сколько осталось?

Сотников посмотрел в сторону.

– Двести восемьдесят, – сказал он. – Сто дам. Из них половину – тех, кто ходил в ночь на восьмое. Они помнят, как это.

Он помолчал и прибавил:

– Только вы им скажите сами. От меня они пойдут потому, что я велел. От вас – потому, что вы нынче отменили рассвет.

Я пошёл к ним в шестом часу.

Собрать всех разом было нельзя – кучей на этом выступе не собираются, – и я обошёл их по четвертям, вставая так, чтобы слышали.

Завтра ночью идём на левый бок. Артиллерийской подготовки не будет вовсе, и не оттого, что нам её жалко, а оттого, что она даёт немцу время. Пойдут двумя партиями, и каждый узнает своё место и своего старшего засветло. Раненых выносят те, кому это назначено, а не те, кто окажется рядом. Ежели дело не выйдет – отходим по условию, а не по свистку, и условие скажут вслух.

Спрашивали немного, и все вопросы были об одном: сколько идёт и кто остаётся.

Я отвечал числами, потому что числа успокаивают вернее обещаний.

Про то, что бок надо взять, чтобы перестали бить вдоль, я сказал в самом конце и одной фразой.

Слушали молча.

В третьей четверти кто-то спросил из темноты:

– Ваше благородие, а правду говорят, что вы завтрашний рассвет отменили?

– Отменил не я. Отменил штаб армии.

– А просил-то кто?

– Просил я, и мне дали сутки.

Тишина после этого была особого рода. Я её и добивался – не сочувствия и не благодарности, а вот этого молчания, в котором люди сами складывают два числа: что кто-то наверху способен передумать и что этот кто-то нынче стои́т перед ними.

В последней четверти стоял тот ефрейтор с подшитым сапогом.

Я его узнал и спросил фамилию.

– Наливайко, ваше благородие. Второй роты.

– Три гранаты за поворотом – твои?

– Мои. Только их четыре было. Одну я приберёг.

– Отчего?

– А на случай, – сказал Наливайко. – Оно завсегда надо, чтоб одна оставалась.

Глава 9
Три прохода

Резать пошли в одиннадцатом часу, тремя партиями по девять человек.

Три прохода – не оттого, что нам нужны три. Нужен один, а лучше два. Три режут для того, чтобы, если один найдут и запрут, остались другие, и чтобы немец, найдя первый, решил, что нашёл главный.

Места я выбрал днём, с наблюдательного пункта, и выбирал по одному: куда немец меньше смотрит.

Первое – против стыка его собственных двух рот. Так же, как он нынче утром нашёл наш стык, я искал его. Второе – за бугром, который закрывал десять шагов проволоки от его же наблюдателя. Третье – левее, у воронки, оставшейся от нашей артиллерии, ещё с восьмого числа. Воронка была старая, оплывшая и полная воды, и потому её не берегли ни мы, ни он.

Сапёров дали восемь, и старшим у них был унтер-офицер, до войны работавший на постройке моста через Оку.

Он посмотрел на всё это и сказал одну вещь, которая мне не понравилась:

– Ваше благородие, третий проход у воронки мы вам сделаем. Только вы по нему не пойдёте.

– Отчего?

– Оттого что вода. Воронка полна, и, ежели её задеть, она пойдёт вниз, в ход. А низом – как раз ваш подход.

– На сколько пойдёт?

– На вершок. Может, на два.

Вершок воды в ходе – это не беда. Два вершка – это уже то, по чему нельзя пройти тихо.

Я велел резать всё равно.

Работа шла так, как всякую ночь этой войны, когда людям нужно попасть за проволоку без пушек.

Отличие было одно: нынче резали не на нашей полосе, а на боку выступа, который немец держал не первый день, и оттого каждая нитка была натянута туже и каждый кол вбит крепче.

Ковтун вёл первую партию, Туров – вторую, я – третью.

Третью я взял себе. Она была у воронки, а ту воду, о которой говорил сапёр, мне хотелось потрогать своими руками.

Вода была холодная и стояла вровень с краем.

Ковтуновские резали быстрее всех, и я после спросил у него, отчего.

– Так у меня трое донецких, ваше благородие. Они в забое привычные работать в тесноте и молча. У них рука сама знает, куда не сунуть.

Он подумал и прибавил:

– И ещё они не спешат. Кто спешит, тот звенит.

Чуть позднее полуночи первый проход прошли до второго ряда.

Через полчаса второй проход дошёл до первого ряда и встал: там немец успел натянуть новую нитку поверх старых, свежую, ещё блестящую, и её пришлось брать отдельно.

Гренадер рядом со мной молча забрал ножницы и дорезал.

* * *

Немца мы услышали в третьем часу.

Не у себя. Левее, между рядами, там, где резали люди Ковтуна.

Тюк. Пауза. Тюк.

Он работал.

Мы легли и слушали, и стало ясно, что немнцы работают, кто-то прикрывает, и что идут они вдоль своей проволоки, мимо – латают то, что мы порвали вчера утром в другом месте.

Лежать пришлось долго.

Тюканье шло с перерывами: они работали так же, как мы, – по десять-двенадцать минут и с паузами на слух, – и оттого каждая пауза заставляла нас замирать, будто нас уже нашли.

За эти паузы я успел разглядеть их работу.

Работали двое, и работали руками, без молотка: вдавливали кол плечом. Один раз кто-то из них выругался вполголоса, и его тут же оборвали шёпотом.

У них тоже был старший, и старший у них был строгий.

Ковтун прислал связного: спрашивал, брать ли.

Я велел не брать.

Связной уполз обратно.

Через три минуты немец нас нашёл сам.

Не Ковтуна. Меня.

Их прикрывающий – один, отползший вбок дальше прочих, – наткнулся на нашу третью партию у воронки, и наткнулся в темноте лицом к лицу, шагах в четырёх.

Он крикнул.

Дальше пошло быстро и коротко.

Его сняли двое сразу. Тихо не вышло: он упал в воду.

С германской стороны ударила ракета. За ней вторая.

Мы вжались в глину и лежали, покуда они горели, и по нам не стреляли – не видели, – но зато стало отчётливо слышно, как их партия снимается и уходит.

Уходя, они бросили две гранаты,вслепую, в сторону, в свою же проволоку.

Одна легла у воронки.

Земля дрогнула, старый оплывший край подался, и вода пошла – не сразу, а как идёт вода в оттепель: сперва ручейком, потом шире.

Мы её слышали, лёжа. Она шла вниз, в наш подход.

Третьего прохода не стало.

Не в том смысле, что его засыпало, – прорезанные нитки лежали, как лежали. В том смысле, что по низине к нему теперь было не пройти: вода поднялась на полтора вершка и шла дальше.

Сапёрный унтер сказал только:

– Я говорил, ваше благородие.

– Говорил. Второй проход довели?

– Довели. И первый.

– Потери?

– Двое. Один ваш, один мой. Обоих вынесли.

Он помолчал, вытирая ножницы полой шинели, и прибавил без всякой связи с потерями:

– А воронку эту, между прочим, наши же и сделали. Восьмого числа, своей артиллерией. Тогда она нам помогла – в ней люди лежали.

* * *

Спать в ту ночь мне досталось час с четвертью, и то сидя.

Разбудил меня Ветлугин – не оттого, что случилось что-нибудь, а оттого, что я сам велел разбудить в семь: днём предстояло больше работы, чем ночью, и работа эта была не лопатой.

Утро вышло тихое. Немец не стрелял вовсе, и эта тишина мне не понравилась.

Она означала, что он тоже готовится и тоже бережёт.

Днём я делал то, чего в этой войне не делал ещё ни разу и чему меня никто не учил.

Мы выложили германский ход на земле.

За обратным скатом, в лощине, где не достаёт наблюдение, я велел размерить шагами и обозначить кольями и верёвкой то, что мы знали про левый бок: линию его окопа, оба поворота, нишу, где стои́т машина, боковой отросток, вход в убежище и место, где ход уходит к нему в тыл.

Размеры взяли из трёх источников: мой промер с наблюдательного пункта, показания пленных и то, что видел Ковтун, когда мы вычищали стык.

Кольев не хватило. Дальше клали шинели.

Потом я привёл туда сотню Сотникова и провёл их по этой верёвочной схеме шагом, потом ещё раз, потом ещё.

Не бегом. Шагом.

Наливайко сказал вслух:

– Гляди-ка, а поворот-то левее.

Я остановил их и заставил повторить вслух, кто за кем идёт.

Сбились двое. Их поставили в начало колонны, чтобы шли за старшим и не думали.

На восьмом мы прошли то же самое в темноте – вернее, с завязанными глазами: у кого нашлась портянка почище, тот завязал себе, у кого нет – шёл, зажмурившись, и врал, что зажмурился крепко.

Смеялись. Первый раз за трое суток я услышал, как эти люди смеются.

Смеялись, впрочем, недолго: на одной такой ходке трое сбились с направления и ушли в сторону, и стало ясно, что ночью это будет стоить не смеха.

Тогда мы завели верёвку.

Простая пеньковая верёвка с узлами через каждые десять шагов, за которую первая четвёрка держится левой рукой.

К полудню сотня знала, где стоит машина. Еще через пару часов каждая четвёрка знала своё место в колонне и своего старшего, и старшие знали, кто их заменит.

Между делом сотня Сотникова и мои люди присматривались друг к другу.

Сходились они туго. Мои пришли сюда и успели заслужить у сотниковских одно только: что при них отменили атаку. Сотниковские сидели тут одиннадцать суток и заслужили всё остальное.

К обеду это разрешилось само, и разрешилось не разговором.

Кашевар сотниковской третьей роты, раздавая, налил моему гренадеру жиже, чем своим, – не со зла, а потому, что своих знал в лицо. Гренадер ничего не сказал и отошёл.

Тогда Наливайко забрал у него котелок, вернулся к котлу и молча подставил.

Кашевар долил.

Никто ничего не объяснял ни до, ни после, и к вечеру у котлов уже стояли вперемешку.

После я развёл партии по задачам.

Прежде чем разводить, я сказал им то, что сказал бы всякий, и то, чего никто из них, кажется, не ждал.

– Задача не в том, чтобы взять этот ход. Задача в том, чтобы к утру с него нельзя было бить вдоль по выступу. Ежели мы возьмём его и не удержим – задача не выполнена. Ежели мы не возьмём, а собьём с него машину и заставим его бросить бок – задача выполнена.

– И последнее. Отходим по условию. Условие такое: если через полчаса после входа мы не стоим на втором повороте – отходим все, и отходим по счёту, а не бегом. Условие повторить старшим вслух.

Ковтун повторил задачу своим, простым языком, и вышло точнее.

Первая, под Ковтуном, – сорок человек: входит первым проходом, идёт вправо, снимает нишу с машиной и держит поворот.

Вторая, под Туровым, – сорок: входит вторым, идёт влево, забивает ход, ведущий к немцу в тыл, и держит его.

Третья, под Ветлугиным, – двадцать: подноска. Ящики, вода, маты.

Резерва у меня не было вовсе, и это стояло третьим в моём вчерашнем расчёте, и никуда не делось.

Гранаты считал Ветлугин, и считал он их вслух, при мне, дважды.

Я записал оба и подумал, что у меня набирается длинный список людей, которые дают мне что-то не по приказу.

С водой было хуже, чем с гранатами.

Питьевой оставалось по две кружки на человека в сутки, а для кожухов – по ведру на каждую машину. Я велел воду, назначенную для чая, тоже держать у машин и объявил это сам, чтобы не объявляли ротные.

Взамен приказал выдать по два куска сахару на человека – сахар у Сотникова был, он берёг его с восьмого числа для раненых, и раненых стало меньше, чем сахара.

Люди отнеслись к этому серьёзнее, чем я ожидал.

Сахар в окопе – не лакомство. Это то, что суют в карман перед делом, и то, что после находят в кармане у убитого.

Кожину я в ту ночь дела не дал.

Он пришёл сам, прихрамывая, и стал у входа в нишу, и я сказал ему прежде, чем он открыл рот:

– Прапорщик, у вас рана в бедре четвёртые сутки. В окоп вы не пойдёте.

– Господин капитан, я говорю по-немецки.

– Знаю. Я тоже шлвлою по-немецки, не хуже вашего. Вы же будете говорить по-немецки отсюда: примете пленных и раненых, ихних и наших, и разберёте бумаги, если возьмём.

Он подумал и не стал спорить, и это было хуже, чем если бы стал.

– Господин капитан, – сказал он, помолчав. – Я вас об одном прошу. Когда вернётесь, скажите мне числа сразу. Не через час.

– Отчего?

– Оттого что за этот час я успею придумать, что всё обошлось.

Я обещал.

Он ушёл к своей нише – принимать бумагу, ящик под трофеи и фонари, – и до самого выхода я его больше не видел.

* * *

Молчанова у меня здесь не было, и это было хуже всего.

Артиллерийского наблюдателя мне обещали ещё в штабе армии – с бумагой, с правом требовать огня, – но человека, который умеет лежать в чужом окопе с трубкой у уха и говорить в неё ровным голосом, покуда рядом бьют, обещанием не заменишь.

Дали телефониста и катушки. Дали и наблюдателя – молодого подпоручика из дивизионной артиллерии…

Я провёл его по выкладке из кольев, показал, откуда он будет смотреть, и спросил, доводилось ли ему прежде корректировать ночью с передового.