Текст книги "Топот бронзового коня"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

    Автократор побледнел ещё больше, дрогнул, прошептал: «Всё пропало!» – и стремительно понёсся к выходу из цирка. Это разъярило бунтовщиков окончательно. Понимая, что монарха им уже не догнать и наткнувшись на строй вышедших солдат, люди отошли от кафисмы, быстро развернулись и, горланя, потрясая в воздухе кулаками, устремились к Месе. Тут, на форуме Тавра, по совету находившегося здесь же Оригена, недовольные разделились на две части: первая, с вооружёнными молодчиками во главе (до двухсот человек), бросилась захватывать дворец Плакиллианы, чтобы сделать из него штаб восстания и фактическую резиденцию нового императора. А вторая – около тысячи – побежала к дому Ипатия.

    У ворот особняка бунтари остановились, требуя выхода сенатора. Но на их призывы появилась только Мария, его жена, и, заламывая руки, начала молить вооружённых мужчин пощадить супруга и не втравливать в незаконное дело. Те упорно продолжали вопить: «Скройся, женщина! Не к тебе пришли! Пусть Ипатий выйдет! Или мы возьмём его силой!» Дверь открылась, и возник Ипатий в белых одеждах. У племянника Анастасия точно так же вздрагивала щека, как у самодержца, но не правая, а левая. Он сказал, волнуясь:

    – Успокойся, Мария… Делать нечего, это судьба. Я отправлюсь с ними.

    – Ты не понимаешь! – закричала она истошно. – Ты идёшь на смерть! Вы его не сбросите. Он тебе отомстит!

    Муж ответил:

    – Значит, суждено. Я, по крайней мере, сберегу дом, тебя и детей от погрома и от пожара.

    – Но ведь не ценой жизни?!

    – Может, и ценой. Над собою не властен. Рок меня влечёт. – И шагнул к восставшим.

    Те возликовали и, подняв Ипатия на руки, понесли по Месе к форуму Константина.

    Между тем молодчики Оригена с лёгкостью перебили немногочисленных стражников, охранявших вход во дворец Плакиллианы и, ворвавшись внутрь, завладели всеми палатами. В тронном зале обнаружили золотую цепь василевса, надеваемую им на шею во время приёмов, и послали её вместе с несколькими бравыми мечниками навстречу Ипатию, дабы церемония утверждения нового монарха выглядела законно. Эта делегация обнаружила основную массу мятежников на форуме Константина: все толпились вокруг колонны, наверху которой возвышалась статуя Константина Великого, окрестившего некогда Восточную Римскую империю и провозгласившего греческий Византий новым Римом, дав ему собственное имя – Константинополь. На ступеньках колонны рядом с Оригеном находился Ипатий – несколько растерянный и поэтому довольно неубедительный. Ориген вещал:

    – О народ Романии, о, достойные горожане! Вы согласны провозгласить новым императором сына родной сестры Анастасия Дикора от её мужа патрикия Секундина – кира Ипатия?

    – Да, да, согласны! – одобрял народ. – Аugustе, Аugustе! Тu vincas!

    Подоспевшие мечники передали сенатору золотую цепь из дворца Плакиллианы. По обычаю, новому автократору полагалось возложить на голову диадему, но поскольку таковой не имелось у восставших, Ориген возложил на Ипатия золотую цепь. А толпа взревела от радости, обретя собственного лидера: стае необходим вожак, без его приказов стая превращается в стадо и не знает, к чему стремиться.

    – Говори! Говори! – слышались призывы к племяннику Анастасия. – Мы тебе внемлем!

    Он откашлялся, покраснел и обвёл народ испуганным взором. Глухо произнёс:

    – Добрые ромеи! Благодарен за честь, оказанную мне. Обещаю править вами разумно, руководствуясь теми законами, что достались нам по наследству от Великого Рима!

    – Vivat! Vivat! – согласились константинопольцы.

    – Но для этого надо, чтобы мы смогли оказаться в Большом дворце. Есть ли сила в вас? Есть ли в вас решимость?

    – Есть! Есть! – подтвердили сограждане.

    Неожиданно слово взял Ориген. Он воскликнул:

    – Стойте, господа! Я хочу удержать вас от поспешного шага. Штурмовать дворец без особой подготовки рискованно. Там засели верные Юстиниану войска – под началом Мунда и Велисария. Мы должны разработать чёткий план и к тому же переманить часть гвардейцев – это нелегко, но возможно. Призываю вас идти теперь во дворец Плакиллианы – он в руках наших, там устроим штаб и оттуда поведём народ на решающий бой! А когда дело будет кончено, прежний автократор повержен, мы переведём его величество Ипатия Первого в Хризотриклиний и заставим патриарха провести церемонию благословения на царство.

    Но восставшие требовали немедленных действий:

    – На дворец! Смерть Юстиниану! Прочь неверного с трона! Vivat! Vivat!

    Ориген пытался их утихомирить, но его не слушали. Подхватив Ипатия, понесли прямо к ипподрому, беспрестанно выкрикивая величальные и воинственные лозунги. Хлынули к кафисме, и стоявшие по её бокам гвардейцы присоединились к толпе, что прибавило мятежникам радости.

    – На дворец! Смерть Юстиниану! – повторяли они.

    Осторожный Ипатий предпочёл разведать общую ситуацию. Подозвав евнуха Ефрема, после бегства Прова перешедшего на службу к среднему брату, поручил войти во дворец и узнать, что там происходит. Тот, перекрестившись, отправился.

    Он сошёл с кафисмы по лестнице, примыкавшей снизу к галерее Дафны и по форме напоминавшей улитку (Кохлия), и вошёл в ворота из слоновой кости. Здесь его остановили гвардейцы:

    – Кто такой? Что надо?

    Секретарь ответил: послан своим хозяином Ипатием, находящимся на кафисме и едва удерживающим народ от штурма. Из-за спин гвардейцев вышел Нарсес, облачённый в тогу пепельного цвета, и спросил негромко:

    – Хочешь либр золота, Ефрем?

    У доверенного лица нового монарха пробежали по телу мурашки от вожделения. Ведь на эти деньги можно было выстроить целый особняк! Разлепив губы, прошептал:

    – А за что, за что, кир Нарсес? За какие мои заслуги?

    – Ты вернёшься к бунтовщикам и заявишь твёрдо, что не видел во дворце никого, все давно сбежали, и идти на штурм нет необходимости.

    Посмотрев на него затравленно, порученец выдохнул:

    – Но ведь я могу взять золото и сказать иначе?

    – А тогда мы тебя повесим вместе с твоим Ипатием. Если скажешь так, как велено, сохранишь себе жизнь и деньги.

    – Можно мне подумать?

    – Думай, но быстрее.

    А пока Ефрем размышлял, армянин тайно встретился с Флором и другими несколькими всё-таки верными Юстиниану венетами и раздал им тоже немало денег – чтобы те переманили на сторону законного императора собственных сторонников, уведя их из цирка заблаговременно. Царь потратил на подкуп более пятидесяти либр, но не пожалел бы и больше, лишь бы удержаться у власти.

    Положение оставалось крайне шатким – люди прибывали на ипподром и готовы были идти на приступ. Все гвардейцы, охранявшие Халку, Кохлию и кафисму, перешли на сторону митингующих, и дворец лишился внешнего караула.

    В Хризотриклинии император продолжал совещаться со своим окружением. Он уже не сидел, а ходил вдоль стола, морщась каждый раз, как из окон, даже зашторенных, доносились выкрики: «Смерть Юстиниану! В Цезари – Ипатия!» Круто повернувшись к сенаторам, самодержец спросил:

    – Бьёмся до последнего или убегаем?

    Гермоген ответил:

    – Нет, сдаваться нам не к лицу. Надо выстоять.

    – А сумеем ли? Может, отступить и, собравшись с силами, предпринять затем завоевание города по всем правилам стратегии и тактики?

    Велисарий сказал:

    – Так намного сложнее. Надо действовать здесь и сейчас.

    – Ты даёшь гарантию, что твои и Мунда войска совладают с этой оравой?

    – Я и Мунд постараемся. Но гарантии даёт только Бог.

    Отмахнувшись, самодержец вновь прошёлся вперёд и назад, мрачно приказал:

    – Говори, Варсима. Что ты предлагаешь? Только коротко.

    Пётр отозвался:

    – Если коротко, то – бежать. Корабли готовы, и верхом до них мигом доскачем.

    Автократор посмотрел на другого Петра – Патрикия:

    – Ты согласен, да?

    Тот склонился подобострастно:

    – Редкий случай, когда согласен. Бережёного Бог бережёт.

    У Юстиниана снова задёргалась правая щека:

    – Стало быть, бежать… Жалко!… Невыносимо!…

    Вдруг из-за колонны, где была потайная дверца, появилась императрица. Шла она в царском одеянии – диадеме с подвесками, бархатном оплечье, усыпанном крупными драгоценными каменьями, и в плаще с золотым шитьём по нижнему краю. Щеки её пылали, а глаза были цвета бушующего моря.

    – Феодора, ты? – вроде даже не удивился правитель. – Знаешь, мы склоняемся к бегству…

    – Знаю, знаю! – резко произнесла василиса. – Слышала за дверью. Государственные мужи! Высшее сословие! Испугались кучки обезумевших оборванцев…

    – Ничего себе «кучка», – усмехнулся монарх. – Захватили город и уже готовы выкинуть меня из дворца. – Он вздохнул. – И вообще, прости, политические дела – не для женского разумения.

    У его супруги сузились губы:

    – «Не для женского разумения»! Что ещё остаётся женщине, если у мужчин затряслись поджилки, как у робких юношей? Только двое здесь вели себя лучшим образом – Велисарий и Гермоген. Честь им и хвала! Остальные – тряпки.

    Император даже опешил:

    – Тряпки? Ты меня называешь тряпкой?

    Бывшая плясунья сухо ответила:

    – Разве бегство – не проявление слабости? Да, оно спасительно в сложной ситуации. И, возможно, сохранит нам жизнь и теперь… А потом, потом? Сможем ли прожить, столького лишившись? Не замучим ли себя мыслями, что могли рискнуть и остаться у власти? Власть пьянит сильнее вина. Кто её вкусил, не забудет до конца дней своих. Нам не суждено быть бессмертными, но остаться на троне – в наших силах. Как, лишиться почестей? Потерять вот эту порфиру? Никогда больше не увидеть, как десятки, сотни, тысячи людей падают к твоим ногам, называя равной апостолам? Бросить на полпути начатые реформы? Лучше смерть! Жить в изгнании, презираемыми всеми и не выполнившими миссии своей на земле, предначертанной Богом? Невозможно, невыносимо. Царь не должен заканчивать дни в изгнании. Ведь не зря говорили древние, что пурпурные одежды для царя – лучший саван!

    Кончив говорить, Феодора отвернулась к зашторенному окну и стояла на его фоне почерневшей свечой.

    Тишину нарушил слабый голос Юстиниана:

    – Хорошо… Будь что будет. Видит Вседержитель, я не жаждал крови… Я откладывал бои до последнего. Выходил к народу с Евангелием. И готов был сложить венец добровольно… Нет! Отныне кончено. В том, что говорила её величество, слышались слова Богородицы. – Он поднялся, хлопнув ладонью по подлокотнику трона, бледный, мрачный, но уже созревший для действий. – Я решаюсь на схватку. Велисарий, выводи своих удальцов. Передай приказ Мунду – пусть гепиды выступают одновременно. Вы должны очистить от этого сброда и цирк, и Августеон, и Месу. Беспощадно. Недрогнувшей рукой. Я благословляю тебя. Подойди, мой друг. Дай перекрестить. Помни, что судьба Родины у тебя в мече.

    В это самое время возвратившийся на кафисму Ефрем сообщил народу и новому государю, что дворец свободен, прежняя власть бежала, и Ипатий может перемещаться в Хризотриклиний без боя.

    Многотысячная толпа завопила от радости. С новой силой димоты начали выкрикивать величальные лозунги. Люди танцевали от радости. Мало кто заметил, как немалая часть венетов во главе со Флором предпочла удалиться подобру-поздорову. Не было тут и Оригена, посчитавшего, что его обидели, не прислушавшись к здравым мыслям сенатора: лишь бездарный полководец Ипатий мог позволить народу оказаться в цирке – замкнутом пространстве, неудобном ни для обороны, ни для наступления; слишком всё поспешно и глупо; лишь установив двоевластие – штаб в Плакиллиане против Юстиниана в Большом дворце, – можно было добиться перевеса материальных и моральных сил, действовать расчётливо и наверняка. Но теперь иное – Ориген в этом балагане участвовать не намерен, пусть Ипатий выпутывается один.

    А Юстиниан, отдав распоряжения, не нашёл ничего лучшего, как отправиться во дворцовую церковь Архангела Михаила и молиться о спасении собственной души. Феодора же стояла за шторой у окна в Хризотриклинии, находившегося напротив кафисмы, и смотрела во все глаза, что же происходит на улице, также повторяя одними губами: «Господи, спаси! Господи, спаси и помилуй!» Оба они не знали главного: войско Велисария вышло из подчинения; многие кричали, что не станут биться с безоружной толпой, и намеревались примкнуть к восставшим. Лис воскликнул:

    – Вы клялись на верность его величеству. Он – помазанник Божий. Изменяя ему, вы тем самым изменяете вере. Враг бывает не только внешний, но и внутренний, а враги автократора – наши враги. Мы обязаны их уничтожать. – Помолчал и добавил: – Каждому плачу до пятнадцати золотых.

    Названная сумма быстро поколебала многих. Сомневающиеся сказали: «Пусть твои слова подтвердит монарх, а иначе мы не тронемся с места!» Велисарий вынужден был уйти и разыскивать василевса; прежде он столкнулся с Нарсесом и посетовал на солдат. Евнух обнадёжил: «У меня наличных одиннадцать тысяч – каждому заплатим авансом по три монетки, остальные – потом». Оба вместе нашли императора у дверей церкви. Тот одобрил план и послал мандатора объявить гвардейцам, что его величество обещает в случае победы заплатить не пятнадцать, а по двадцать монет каждому участнику подавления смуты.

    Этот аргумент воодушевил практически всех. Было решено, что гепиды Мунда и его сына Маврикия двинутся напролом – из ворот дворца к лестнице на кафисму, а молодчики Велисария – через двор Дафны, лестницу на второй этаж и стороннюю галерею. Остальные разрозненные отряды во главе с Нарсесом и Константиолом собирались проникнуть на ипподром через боковые ворота.

    Первая атака Лиса кончилась ничем: дверь на лестницу со двора Дафны оказалась запертой, и солдаты, находившиеся за ней, отказались её открыть.

    Что ж, пришлось совершить манёвр – пробираться сквозь развалины Халки и Августеона, по обугленным доскам и разбитым камням. Вышли к ипподрому с северной стороны – к той трибуне, где обычно сидели «синие», и, ворвавшись в ворота Антиоха, ринулись к кафисме, чтобы арестовать Ипатия. Но и здесь наткнулись на караул, перешедший на сторону самозванца. А толпа вокруг возмущалась, оскорбляла гвардейцев, обзывала их манихеями и варварами. Окружённые, разъярённые, те, повиновавшись приказу своего командира, обнажили мечи и безжалостно начали рубить митингующих.

    А гепиды Мунда с Маврикием, тоже не попав на кафисму, обогнули ипподром с запада и проникли в ворота Некра (то есть «Мёртвые», ибо в стародавние времена в цирке проводились отвратительные схватки рабов с дикими животными, и сквозь эти ворота выносили с арены трупы); пехотинцы-наёмники поддержали наступление Велисария, бросившись на толпу. Подоспевшие прочие отряды присоединились к резне.

    Зрелище было жутким. Добивали всех – молодых и старых, и почти никто из бунтовщиков не спасся. Пал, разрубленный от плеча до пояса, предводитель прасинов Мина. Крики, стоны, хрипы, истекающие кровью тела и раздробленные конечности, перепачканные мечи и звериные лица нападавших – всё мелькало в адском калейдоскопе.

    Два кузена Юстиниана – Герман и Вораид – всё-таки сумели взойти на кафисму и арестовать Ипатия вместе с Помпеем. Младший из племянников Анастасия на коленях молил пощадить обоих. Их и не убили – только лишь связали и в сопровождении караула отвели во дворец.

    Ровно через час самое значительное восстание в ранней Византии, получившее у историков название «Ника», было подавлено.

    Ровно через день подсчитали жертвы: в братских могилах похоронили около тридцати пяти тысяч тел.

10

    Весь конец января еле-еле приходили в себя после происшедшего. Отловили сенаторов, так или иначе причастных к восстанию. Оригену удалось скрыться в монастыре далеко в Малой Азии, но имущество его было конфисковано. Пров пришёл виниться, и ему оставили жизнь, но сослали в Египет. Эту участь разделили многие другие аристократы-мятежники.

    Хуже остальных обошлись с Ипатием и Помпеем. Сам Юстиниан думал их сослать, по-христиански простив, но непримиримая Феодора встала на дыбы: убедила супруга, что нельзя оставлять в живых столь опасных противников.

    – Ведь они бы не пощадили тебя, – говорила императрица с жаром. – Вспомни, что кричали тогда с кафисмы! До сих пор сжимается сердце. Ты со мной согласился в решающую минуту, и победа оказалась за нами. Согласись и теперь. Я плохого никогда не советую.

    Да, монарх это знал. И ценил её дар предвиденья. Часто просил гадать специально, как она умела.

    Опустился на колени под образами, сотворил молитву, осенил себя крестным знамением. Встал, вздохнул и сказал:

    – Хорошо, любимая. Выполню твою волю.

    В ту же ночь Ипатий с Помпеем были обезглавлены. Трупы их солдаты выбросили в море.

    Но Марию и Анастасию – соответственно, жён того и другого – не тронули. Лишь велели жить с детьми в загородных имениях.

    Рассчитались золотом с наёмниками и гвардейцами, подавлявшими бунт. Наиболее щедро василевс наградил Велисария, Мунда, Константиола, Нарсеса и Гермогена.

    Чтобы потрафить населению и аристократии, были отменены самые одиозные из налогов и кредитных ограничений; роль Сената в управлении государством стала намного больше, а в число патрикиев занесли ряд разбогатевших плебеев, ставших аристократами не по крови, а по достатку и солидному положению в обществе.

    Впрочем, и гайки подвинтили. Сократили количество игр на ипподроме. Учредили должности претория плебса, в ведении которого оказались тюрьмы и каторги, и спектабиля, зорко следившего за правопорядком в столице. Появился ещё один чиновник – кведитор – с крупным жалованьем в десять либр золота в год, занимавшийся всеми, кто по разным причинам попадал в Константинополь (честным гражданам помогать в разрешении дел и быстрее отправлять восвояси, подозрительных немедленно выдворять, а бездомных бродяг привлекать к общественно-полезным работам – в мастерские, сады, пекарни и прочее). Наконец особым указом были ужесточены кары за производство и продажу частными лицами оружия.

    Начались работы по очищению города от последствий разора. Восстанавливались портики с мастерскими и лавками. Строились новые дома, бани и церкви – разумеется, проекты последних с одобрения патриарха и василевса. Император особенно озаботился храмом Святой Софии. Тот, сгоревший, находится около большого дворца – между Акрополем, ипподромом и Августеоном, – был построен ещё Константином Великим, но теперь стены его чернели рваными кирпичами, кровля после пожара многими местами обрушилась и зияла дырами, купол покосился. Мастера, осмотрев собор, заявили единодушно, что восстановить его в точности будет очень трудно, легче возвести новый. Государь сказал, что подумает.

    У Юстиниана был друг Зинон, обучавший студентов Октагона риторике. А в соседнем с Зиноном доме обитал Анфимий из Тралл – славившийся в столице как искусный механик и строитель. И Зинон часто жаловался монарху на докучливого соседа – без конца что-то мастерит, молотки стучат, пилы воют, никакого покоя; а в ответ на замечания ритора тот не только не прекратил своих безобразий, а, наоборот, сконструировал хитрое устройство: из котла к стенам дома Зинона по трубам поступал пар, заставляя стены вибрировать, молотки били по железу, а специальные зеркала направляли солнечные зайчики в окна – словом, полная имитация землетрясения! Всех домашних перепугал – вот мерзавец! Самодержец смеялся, а потом захотел познакомиться с Анфимием.

    Это был седой господин с длинной клиновидной бородкой, толстым мясистым носом и добрейшими ясными глазами. Говорил, слегка заикаясь. У него в Константинополе оказалось четверо братьев: двое – Диоскор с Александром – выучились на медиков, Митродор преподавал в частной школе грамматику, а Олимпий работал юристом. Сам Анфимий вместе с товарищем – Исидором Милетянином – строил дома и церкви.

    Император сказал:

    – Мне тут объясняли, что Святую Софию легче строить заново. Тоже так считаешь?

    Мастер попросил разрешения осмотреть развалины, а спустя двое суток вновь явился во дворец и с поклоном ответил:

    – Я согласен полностью, ваше величество: храм восстановить невозможно. Да и незачем, если честно: он не представлял интереса ни с архитектурной, ни с инженерной точки зрения. Так, середнячок.

    – Что ты предлагаешь? – с интересом спросил василевс.

    – Мы тут с Исидором прикинули… Просидели над чертежами день и ночь… Если позволит ваше величество, – и достал из-за пазухи свиток.

    – Покажи, покажи.

    Визитёр раскатал папирус. Царь взглянул и не понял даже:

    – Извини, мой друг, а какие пропорции чертежа? Мелкое здание рядом с церковью – это что?

    – Я прошу прощения, но Большой дворец.

    – Как – Большой дворец?! Церковь выше дворца?

    – В полтора раза.

    – Но такого не может быть!

    – Ваше величество полагает, что монаршья власть выше Божьей? – абсолютно бесстрашно отозвался Анфимий.

    – Нет, не в этом дело! Ты не сможешь выстроить столь высокую, грандиозную конструкцию, чтоб она не рухнула.

    – Я берусь. Исидор и я – мы берёмся.

    Автократор покачал головой:

    – Ну, не хвастай, не хвастай. Лучше объясни, как возможно соорудить столь широкий купол? В чем запас прочности? Как устроены арки и колонны?

    Мастер объяснял терпеливо. У Юстиниана даже ком подкатил к гортани. Он разлил по чаркам вино, предложил строителю выпить вместе с ним. И проговорил:

    – Но такого храма мир не видывал!

    – Совершенно верно. Прежний храм Соломона в Иерусалиме и то меньше.

    – Это же восьмое чудо света!

    – Абсолютно правильно. Так он и замышлялся нами. Символом императорской власти Рима.

    – Символом торжества православия на земле! – Государь отпил из бокала и медленно сказал: – Прежде, чем принять окончательное решение, должен посоветоваться с Сенатом.

    – Понимаю, ваше величество.

    – Ведь такую церковь строим не на век, а на несколько.

    – На тысячелетие, – уточнил Анфимий.

    – На тысячелетие… – повторил монарх и задумался. – Интересно, как там будет через тысячу лет? Через полторы? Станут люди лучше? Прекратят завидовать, подличать, убивать друг друга? И наступит ли наконец рай земной?

    Собеседник молчал, понимая, что монарх просто мыслит вслух и не требует от него ответа. Царь проговорил:

    – Будут ли помнить обо мне столь далёкие наши потомки? Если да, то что? Чем войду в историю? Подавлением бунта? Роскошью двора? Или новым сводом законов, примирившимися конфессиями, возрождением Римской империи, храмом Святой Софии, наконец?

    Мастер покивал:

    – Коли выстроим, как задумано, то Святая София обессмертит имя вашего величества.

    Василевс ухмыльнулся:

    – Заодно и твоё с Исидором!

    – Это уж как водится…

    – Хорошо, иди. Разработайте вместе с ним чертежи детально. В разных видах. Изнутри и снаружи. И составьте примерную смету. Где брать камень и как везти. Украшения, позолоту. Сколько потребуется рабочих…

    – Думаю, не менее десяти тысяч.

    – Десять тысяч! – охнул самодержец. – Всем плати, всех корми…

    – Полагаю, на строительстве египетских пирамид подвизалось людей не меньше.

    – Тоже мне, сравнил!

    – Почему не сравнивать, коли создаём чудо света?

    – Да, пожалуй… Ты меня заинтриговал! Неужели сдюжим, Анфимий, неужели у нас получится?

    Выходец из Тралл подтвердил решительно:

    – Дайте только денег, ваше величество, – остальное мы найдём, и закупим, и выполним.

    – Если Сенат одобрит, денег не пожалею, не сомневайся.

    И уже 23 февраля 532 года на торжественной церемонии сам Юстиниан заложил в основание нового храма первый камень. Через сорок дней после грандиозной резни тысячи таких же мастеровых, как и те, что были убиты, принялись сооружать величайший памятник своему правителю.