Текст книги "Топот бронзового коня"

Глава 4

1

    Имр приехал в Константинополь из Александрии в сентябре 528 года на одном из торговых парусников, привозивших из Египта в столицу хлеб. Судно принадлежало племяннику прежнего василевса Анастасия Дикора – Прову, патрикию, сенатору. Несмотря на видную государственную должность, он, аристократ, не гнушался коммерции и командовал чуть ли не четвертью всех поставок зерна в Византий. Более того, был не прочь спекульнуть: часть его кораблей разгружалась не в гаванях Золотого Рога, а намного раньше, приставала в не указанных предписанием местах, и пшеница оттуда шла «налево», а полученная за неё прибыль целиком оставалась в руках хозяина.

    Капитан корабля Христофор, сам наполовину араб, принял ул-Кайса дружелюбно, по-свойски, угощал вином и болтал без умолку о сегодняшних порядках во Втором Риме. Говорил с апломбом, словно состоял при дворе:

    – Новый царь – не в пример другим. Прост, как мы с тобой. Нос не задирает. Кто к нему придёт с просьбой – обязательно выслушает, посочувствует и велит помочь. Столько дел держит в голове – и не упускает ни одной мелочи. Светлый ум! Главное, о благе царства печётся. Например, ростовщики раньше драли с клиента пятую часть от суммы, а Юстиниан распорядился брать не более, чем четыре-шесть процентов. Очень даже по-Божески!

    – Значит, попасть к Юстиниану несложно? – спрашивал поэт.

    – Совершенно несложно. Надо оказаться в списке у силенциария – человека, ведающего приёмом. Не мешает и «подмазать», конечно: взятки никто не отменял, хоть и на словах с ними борются. Ну, а силенциарий вызовет в своё время.

    Пробуя вино, пассажир задавал вопрос как бы между прочим:

    – И к императрице попасть нетрудно?

    Тот махал руками:

    – Нет, императрица – другое дело. Говоря между нами, бестия приличная. Чуть не по её – распоряжается наказывать, вплоть до заключения под стражу. А сама живёт в роскоши, ест одни заморские блюда и меняет наряды каждый Божий день. А Юстиниан в ней души не чает и прощает все её чудачества. Даже то, что она по-прежнему манихейка.

    – Очень интересно. Есть ли у неё фавориты?

    – Ой, чего не знаю, того не знаю.

    – У Юстиниана-то фаворитки имеются?

    – Думаю, что вряд ли. Он влюблён в свою Феодору по уши. У него в жизни только две пламенные страсти: Феодора и управление государством. К остальному не проявляет ни малейшего интереса.

    – Да, действительно, судя по всему, человек необычный. Постараюсь свести с ним знакомство.

    Капитан кивал:

    – Непременно сведёшь, сомневаться нечего. А тем более ты из царских кровей. Он тебе не откажет. Главное, «подмазать», «ручку позолотить».

    – Что, силенциарию?

    – И силенциарию, и магистру оффиций, и кому только сможешь.

    – А Юстиниану?

    – А ему желательно в первую голову.

    – Ох, уж будто бы, Христофор! Ты, наверное, надо мной смеёшься?

    – Правду говорю. Хоть и василевс, а до денежек, ходят слухи, больно уж охоч. Но не для себя, а для государства, исключительно для казны!

    – Очень любопытно. Много ли берет?

    – Врать не стану, сам-то не давал. Но берет по– крупному. Ты у кира Прова спроси. Он наверняка знает.

    Судно пришвартовалось к пристани в гавани Юлиана (называемой в народе Софианской – очевидно, из-за близости храма Святой Софии). Имр сошёл по трапу на берег впереди двух слуг (те несли его вещи не в руках или на плече, а на голове) и, разглядывая солидные стены укреплений Константинополя и мощёные улицы, устремился в ворота, находившиеся напротив церкви Святого Фомы. За воротами начинался аристократический квартал с пышными садами и изысканными дворцами, примыкавшими к ипподрому с северо-западной его оконечности. За трибунами пламенела в лучах закатного солнца крыша Халки – входа во дворец императора – сплошь покрытая позолоченными медными листами. Зрелище было очень ярким, и вообще столица в этот тёплый сентябрьский вечер выглядела необыкновенно уютной, по-домашнему тихой, расположенной благостно к вновь прибывшим. Купола церквей, зелень крон фруктовых деревьев, разноцветный мрамор дворцов – всё умиротворяло, создавало иллюзию рая земного, безмятежности и спокойствия.

    Особняк Прова тоже утопал в буйной зелени, и охранник-привратник в медной кольчуге под плащом, в шлеме, с саблей в ножнах, представлялся не настоящим, а каким-то игрушечным, несерьёзным. Прочитал рекомендательное письмо на папирусе, завизированное самим Гекеболом, доложил по цепочке, и навстречу ул-Кайсу вышел домоправитель Прова, евнух, милостиво раскланялся, проводил в особняк, показал гостевые апартаменты. Отдохнув с дороги, путешественник отправился на ужин в триклиний, где и обнаружил тучного сенатора.

    Тот был старшим из братьев – сыновей сестры Анастасия Дикора, – самый из них вменяемый и спокойный. Никогда не стремился к государственным должностям и обязанности сенатора исполнял постольку-поскольку, без особого рвения, по необходимости – будучи патрикием и вельможей. Деловая активность занимала его намного сильней: кроме торговли хлебом он распоряжался ещё целой сетью хлебопекарен, в том числе и теми, что снабжали армию; это приносило очень крупные барыши. Но вообще по натуре был ипохондрик, мнительный до безумия и советовался с лекарями о своём здоровье чуть ли не каждый день. А здоровье его в самом деле было неважное – лишний вес, из-за этого одышка и дурное пищеварение. С Имром познакомился года три назад, находясь в гостях у Гекебола в Пентаполисе, и тогда же пригласил к себе в гости.

    Поприветствовал араба, протянув ему ладонь – мягкую, холеную, пригласил прилечь за соседний столик, равнодушно задал вопрос, хорошо ли доплыл, и, не выслушав до конца, начал жаловаться на жизнь:

    – Новый император больно уж шустёр. Прямо не человек, а фонтан какой-то, так и брызжет свежими идеями, из которых многие не на пользу людям. Отказался передать все монетные, оружейные, ткацкие и красильные мастерские в частные руки. Поручил их комиту священных щедрот, чтобы тот вытрясал налоги с глав мастерских – прокураторов. Сделал прокураторами собственных любимчиков. Те ведут себя вызывающе, главы корпораций в панике, не справляются с новыми поборами. А пожаловаться некому – потому что эпарх тоже человек императора и бросает в тюрьму за малейшее подозрение о крамоле.

    – Да, серьёзно, – согласился поэт.

    – Что ты, не то слово! За провинности карают безжалостно. Но, с другой стороны, за хорошую взятку можно и отвертеться. Деньги решают всё. И народ пока в некоем изумлении, выжидает, чтобы уразуметь, как же приспособиться к этим порядкам. Ну, и мы вынуждены тоже… – Он вздохнул. – Проморгали десять лет назад: надо было вместо Юстина сделать императором моего Ипатия. Он, конечно, болван, каких мало, но зато управляем и предсказуем. А с Юстинианом мы ещё поплачем кровавыми слезами! – Вспомнил о приезжем, начал угощать: – Кушай, кушай, выплеснул на тебя наболевшее, а тебе до наших проблем дела нет.

    Начиная трапезу, Имр ответил:

    – Почему же, дело как раз есть. – И поведал о своих планах возвращения себе трона. – Как ты думаешь, есть у меня шансы получить поддержку у василевса?

    Пров слегка помедлил, углубившись в себя, а потом почесал пальцем бритый подбородок:

    – Кто его знает, этого василевса чёртова… Может, есть, а может, и нет. Попытай счастья. Или покори сердце василисы.

    – Василисы? – удивился ул-Кайс, сделав вид, что такой вариант раньше не приходил ему в голову. – Но тогда василевс меня убьёт.

    – Не убьёт, не бойся. Он настолько любит свою супругу, что всецело ей доверяет. «Жена Цезаря вне подозрений!» Пляшет под её дудку. Терпит то, что в вере она не ортодокс.

    Посетитель философски заметил:

    – Я считаю тоже, что любить жену надо за её прекрасное тело, а не за поверья.

    Вечер скоротали неплохо. Взяв кифару, гость исполнил хозяину несколько поэм на арабском. Тот внимал, смежив веки, и, казалось, спал, но по окончании резво открыл глаза и проговорил вполне искренне:

    – Слов не понимаю, но мелодика и ритмика завораживают. Необыкновенно красиво!

    В общем, подружились как следует, и сенатор обещал новому знакомому своё покровительство. На другой день познакомил с евнухом Нарсесом, набирающим влияние при дворе. Он был армянин, а по взглядам монофисит, чем и заслужил благосклонность Феодоры, а, с другой стороны, показал себя отважным военным и умелым переговорщиком, принимая участие в кампании против персов, и ему симпатизировал Юстиниан, сделав правой рукой препозита священной спальни. В этой должности, будучи скопцом, мог бывать беспрепятственно как в покоях императора, так и в гинекее – женской половине дворца, у императрицы. Принял Имра тепло, взял за обе ладони и легко пожал. У Нарсеса чудным пламенем горели глаза, карие, большие, умные, с длинными ресницами под густыми бровями; небольшой нос горбинкой придавал лицу выражение неприступности, но улыбка тонких губ отличалась радушием; звонкий немужской голос и отсутствие волос на щеках говорили о его физическом недостатке (в Византии было принято оскоплять незаконнорождённых мальчиков, чтобы те впоследствии не могли претендовать на законное наследство именитых родителей). Выслушав приезжего, царедворец поведал:

    – Не уверен, что автократор сможет вам помочь в ближайшее время. На счёту каждый медный фолл, вся казна уходит на реформы его величества, а поддерживать вас – значит отвлекать средства.

    – Понимаю, – согласился ул-Кайс. – Но, возможно, получу покровительство от её величества?

    Армянин озадаченно посмотрел на араба:

    – Почему вы решили? Вы знакомы с ней?

    – К сожалению, нет. Но надеюсь познакомиться с вашей помощью. Окажите милость: передайте царице, что привёз привет из Пентаполиса от её внука Анастасия.

    Евнух изумился ещё больше:

    – У её величества – внук?! Я не знал об этом.

    – Тем не менее так оно и есть. Сыну Иоанну тридцать два, внуку Анастасию семь. Замечательный мальчик, резвый, шаловливый. Любит петь и знает много стихов.

    Собеседник продолжал осмысливать сказанную новость:

    – Взрослый сын и внук! Кто бы мог подумать… Впрочем, ничего странного: ей под пятьдесят, а её жизнь до замужества мало кому известна… Интересно, знает ли о внуке монарх? Очень интересно! – Поднял на поэта выразительные глаза. – Безусловно, её величество пожелает с вами увидеться. Я советовал бы одно: никому не болтать о пентаполисских родственниках августейшей особы. Может быть, она не хочет огласки, и тогда придётся избавляться от ненужных свидетельств…

    Имра передёрнуло:

    – Не прикажет ли её императорское величество и меня прикончить за привет от внука?

    – Не исключено. – Тот, откинувшись, рассмеялся: – Ладно, не тревожьтесь, я надеюсь, что не прикажет. Но на всякий случай проявите в беседах сдержанность. Пров, конечно, в курсе?

    – Ни одна живая душа в Константинополе, кроме вас, не догадывается об этом.

    – Превосходно. Вы предусмотрительный человек. Я сегодня же доложу василисе о полученных сведениях и затем сообщу вам о времени аудиенции.

    – С нетерпением буду ждать. – И подумал с опаской: «Кажется, я влез в скверную историю. Если Феодора в самом деле скрывает от мужа прежние свои связи, то меня распорядится уничтожить. Не сбежать ли, пока не поздно? Нет, коль скоро игра по-крупному, жизнь как ставка – обязательная цена. Или пропаду, или одержу верх. Третьего, увы, не дано».

    За ул-Кайсом прислали повозку поздно ночью, к задней калитке особняка, и гвардейцы, призванные сопроводить гостя, проявляли учтивость, что вселяло надежду на достойный приём, а не опасения об аресте. Ехали почти в полной темноте – конники и слуги на запятках предпочли не зажигать факелы. Обогнули пустынный ипподром, миновали Дафну и свернули не к Халке, налево, а к Вуколеону, направо. Видимо, царица, опасаясь встречи с супругом, как известно не спавшим по ночам, предпочла перенести встречу из Большого императорского дворца в близлежащий, поменьше, но зато более уютный. Имра провели по широкой мраморной лестнице, вдоль которой чадили масляные светильники, и фактически передали с рук на руки поджидавшему гостя Нарсесу. Евнух был при параде, в тёмной тоге с нашивками, соответствующими его званию и должности. Поприветствовав араба, армянин сделал знак и увлёк его на женскую половину; здесь практически не было огней, и пустые тёмные коридоры скупо освещались пламенем свечи в канделябре Нарсеса. Около одной из дверей он остановился и костяшкой пальца стукнул по дереву: два коротких удара – два размеренных – снова два коротких. Из-за двери произнесли:

    – Можете войти.

    В небольшой полутёмной комнате пахло мускусом и ещё, кажется, корицей. Свет лампады освещал Пресвятую Богородицу с младенцем, на иконе в красном углу. Чуть поодаль в высоком кресле восседала миниатюрная дама в красной накидке, чем-то напоминавшей мафорий Девы Марии. Две служанки по сигналу женщины, кланяясь, ушли. Евнух доложил:

    – Вот известная вам особа, ваше величество…

    Дама благосклонно кивнула:

    – Хорошо, Нарсес, ты свободен. – И глядела пристально, как служитель покидает апартаменты.

    Визитёр упал на колени и, склонившись до земли, попытался поцеловать стопу василисе. Та проговорила:

    – Встаньте, встаньте, любезный. Нас никто не видит и, надеюсь, не слышит, так что соблюдать все формальности этикета вряд ли нужно.

    Имр ответил:

    – Это не формальности, ваша царственность. Я заворожён вашей красотой и величием. И скорее умру, чем позволю себе подняться. И тем более – посмотреть на ваш несравненный лик.

    Феодора хмыкнула:

    – Ох уж эти арабские поэты! Говорите, как пишете. Я приказываю: встаньте. Нет, не на колени, а на ступни. Вон возьмите лавочку. И садитесь напротив.

    – Я не смею, ваше величество. Раб не должен сидеть в присутствии госпожи.

    – Вы не раб, ибо голубой крови. И садитесь не по собственной воле, что, действительно выглядело бы невежливо, а согласно моему повелению.

    – Слушаюсь и повинуюсь.

    Он и в самом деле смотрел на неё восхищённо – молодой тридцатилетний мужчина, стройный, тёмноволосый, сильный; аккуратная бородка вилась мелкими колечками; сочные пурпурные губы выдавали страстность его натуры; пальцы были изящны не по-мужски, словно специально созданы для кифары. «Вот красавчик! – оценила императрица. – С ним в постели наверняка сладко. И величина носа позволяет надеяться… Господи, о чём я? Не хватает ещё влюбиться на старости лет!» А ул-Кайс думал в свою очередь: «Как она мила! Никогда бы не дал ей сорока восьми лет. Тридцать пять от силы… Главное – глаза. Что за чудо её глаза – изумрудные, точно у лисы, точно море в полдень, точно молодая трава. И ресницы длинные. И рисунок губ – мягких, тонко очерченных… Я-то опасался, соблазнять царицу будет неприятно и придётся действовать через силу, но теперь вижу, что, напротив, сделаю это с удовольствием!»

    Феодора спросила:

    – Значит, вы знакомы с Иоанном и Анастасием? Расскажите о них.

    Посетитель поведал:

    – Оба обитают во дворце Гекебола. Сыну принадлежит целый флигель дома, и его супруга, сирийка, но эллинского происхождения, из приличной зажиточной семьи, сделавшей капитал на продаже рабов из Ливии в метрополию. Очень славная молодая особа, хоть и молчаливая до смешного – я, общаясь с ними несколько лет, перекинулся с ней не более чем тремя фразами. Иоанн красивый, молодой человек, небольшого роста, но крепкий, широкоплечий, помогает отцу в коммерции и готовится стать впоследствии хозяином дела… – Чуть помедлив, добавил: – Он не знает, что вы его мать.

    – Вот как? – удивилась царица.

    – Гекебол сказал ему ещё в детстве, что она… то есть, вы… словом, что его матери нет на свете. Вроде умерла во время родов.

    – А, понятно… Значит, он не хочет меня увидеть…

    – И помыслить не может, что доводится сыном августейшей особе.

    Женщина вздохнула, мягко улыбнулась:

    – Ну и хорошо. Может быть, и к лучшему… Ну, а что Анастасий?

    – Замечательный мальчик. Шустрый, бойкий. И похож на ваше императорское величество.

    – Он единственный ребёнок в семье?

    – Да, вторая беременность кончилась печально – дочка родилась мёртвой.

    Василиса кивнула и опять задала вопрос:

    – Гекебол, видимо, совсем стар?

    Имр замялся:

    – Я бы не сказал. Он по-прежнему большой жизнелюб.

    – Что, как раньше, совращает юных рабынь?

    – Ив больших количествах.

    У императрицы саркастично дрогнули губы:

    – Вот паскудник!

    – Но вообще, конечно, выглядит не самым лучшим образом – и мешки под глазами, и второй подбородок… Впрочем, умолкаю, ибо неприлично поносить человека, приютившего меня на два с половиной года. О друзьях, как и о покойниках: или хорошо, или ничего!

    Феодора заметила:

    – Что же, в благородстве вам не откажешь… Вы надолго в Константинополь?

    – Это будет зависеть от вашего величества.

    – В самом деле?

    – Я надеюсь на покровительство и нижайше прошу о милости.

    Бывшая танцовщица посмотрела с неудовольствием:

    – Вы с какой-то просьбой?

    – С пустяковой, ваше величество: поспособствовать встрече с автократором и замолвить словечко, чтобы согласился меня выслушать без предвзятости.

    Дама покривилась:

    – Ничего себе «пустяковая»! Да такие просьбы стоят очень дорого.

    Он опять упал на колени и молитвенно воздел руки:

    – Назовите цену! Я на всё готов!

    – Так уж и на все?

    – Что ни пожелаете.

    Опустив глаза, женщина ответила:

    – Хорошо, подумаю. Вы живете у Прова? Никуда не переезжайте. Я пришлю за вами, как сочту нужным…

    – Буду ждать с нетерпением! – и, склонившись, поцеловал её туфельку.

    Василиса вспылила:

    – Перестаньте, мы же договорились!… Сядьте на скамью. И скажите прямо, для чего вам нужна милость автократора.

    Имр объяснил без утайки.

    У царицы сдвинулись брови:

    – Непростая задача. Но попробую вам помочь… Ждите от меня весточки. – И склонила голову, чем давала понять, что аудиенция подошла к концу. Дёрнула за шёлковый шнур, и явившемуся Нарсесу повелела проводить гостя к выходу. Беспрерывно кланяясь, пятясь к двери и благодаря, тот покинул комнату.

    Евнух произнёс в коридоре:

    – Судя по всему, разговор её величеству был приятен.

    – Вы считаете?

    – Я уже усвоил: если недовольна, никогда не просит проводить собеседника; иногда, бывает, первая уходит.

    – Значит, есть надежда?

    – Страшно ошибиться, но, по-моему, есть.

    Имра распирало сказать: «Да, она роскошная женщина, распаляет желание, будоражит воображение», – но сдержал себя: говорить подобное царедворцу, да ещё и скопцу, было бы бестактно.

    Попрощались у выхода из Вуколеона. Армянин напомнил:

    – Никому ни слова об этой встрече. Даже Прову. В случае огласки вы рискуете головой. Это не метафора, а прямая опасность.

    – Буду нем, словно изваяние.

    – Хорошо. Ступайте.

    Возвратившись в особняк, Кайс не смог уснуть до утра. Понимал, что роман с императрицей может стоить ему жизни. Но при этом чувствовал, что остановиться уже нельзя и обратной дороги нет.

2

    Пётр-Юстиниан хорошо подготовился к переходу власти в его руки, предварительно расставив на главные посты собственных людей, и поэтому народ в первые недели даже не почувствовал перемен. Но затем перемены начались – и довольно дерзкие. Основными административно-хозяйственными реформами занимался Иоанн из Каппадокии – энергичный, смелый и пронырливый. Он безжалостно сокращал чиновников, реорганизовывал ведомства и следил за сбором налогов. Иногда доходило даже до смешного: Иоанн добился у василевса, чтобы было официально закреплено минимальное расстояние между домами в Константинополе; если расстояние оказывалось меньше, домовладельцам назначался налог (вскоре его прозвали в народе «налогом на воздух»). Византийцы ещё шутили: скоро высморкаться будет молено, только заплатив соответствующую подать на сопли. Шутки шутками, но казна, благодаря Иоанну, прирастала, как тесто на опаре.

    Сам юрист, Пётр затеял и юридическую реформу. Воцарившись единолично, он призвал к себе своего старого профессора – Феофила – и торжественно объявил его главой комиссии по переработке всех законов, изданных владыками Римской империи с незапамятных времён до Юстиниана. Как ни странно, Феофил отказался, оправдавшись неважным самочувствием, но в состав комиссии войти согласился. Что ж, тогда ответственным был назначен Трибониан – однокашник и ближайший друг Петра со студенческой скамьи. Он за эти годы вырос в авторитетного правоведа, лучшего знатока древних кодексов, и с азартом принялся за работу. Утвердили комиссию из десяти законников, что преподавали в Октагоне, и поставили целью уложиться в двенадцать месяцев, чтоб к весне 529 года обнародовать «Кодекс Юстиниана» – свод, переработку прежних правовых актов.