Текст книги "Топот бронзового коня"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

    Он стоял у окна и ёжился. Думал: «Не пора ли бежать? Если ещё не поздно… И куда, если разобраться? В Персию, к Хосрову – названому кузену? Нет, опасно. Может быть, в Италию, к Папе Римскому? Но Италия занята готами, а они, хотя и считаются преданными союзниками, могут не потерпеть на своей земле беглого царя из Константинополя… В Африку, в Карфаген, к вандалам? Те считаются союзниками тоже. Христиане, хоть и ариане… Нет, ещё опаснее. Деньги все отнимут, самого заставят уйти в монастырь… Может, в Александрию? Там хотя и гнездо монофиситов, но зато любят Феодору, у неё друзья, и они помогут… Да, скорее всего, в Египет. Надо будет распорядиться, чтобы тайно готовили корабль…»

    За спиной Юстиниана раздались шаги. Обернувшись, он увидел вошедшего Велисария – похудевшего, бледного после лихорадки, но такого же мощного и неколебимого, как и прежде. Хорошо знакомые буйные кудри. Лишь морщинок прибавилось возле глаз и рта. Но такие морщины, как и шрамы, только украшают мужчину.

    Улыбнувшись, Юстиниан протянул старому приятелю сразу обе руки:

    – Друг ты мой сердечный, как я рад, что мы снова вместе! Дай тебя обнять!

    И они по-братски прильнули друг к другу – Лис на полголовы выше автократора и намного шире в плечах.

    – Проходи, проходи, садись, – пригласил хозяин дворца. – Говори, что ты думаешь обо всём об этом? Есть ещё надежда обуздать дикую стихию?

    У военного опустились кончики губ:

    – Я боюсь давать обещания, но попробовать можно. – Не без огорчения он прибавил: – Со стихией совладать проще, а вот с хорошо направляемыми силами…

    Василевс посмотрел на него с тревогой:

    – Заговор, считаешь?…

    – Некоторые признаки… выдают, что плебеями кто-то управляет…

    – Например?

    – Люди с факелами и саблями у тюрьмы эпарха… Это не случайно.

    Император вскочил и прошёлся нервно взад-вперёд вдоль стола. Зарево из окон превращало его белые одежды в тёмно-красные, как и подобает венценосной особе.

    Царь остановился:

    – Кто же, кто? Ты подозреваешь?

    – У меня никто из сенаторов не был – потому как знают, что всегда буду за тебя… то есть, извините, за ваше величество…

    Самодержец поморщился:

    – Ай, без церемоний. Говори, что делать? Сколько у тебя войск?

    – Семь с половиной тысяч. И у Мунда три.

    – Он не подведёт?

    – Нет, не должен.

    – Будьте наготове. Я ещё надеюсь на мирные средства – убеждение, подкуп. Выйду к недовольным с Евангелием. Так когда-то выходил Анастасий, и ему удалось усмирить толпу.

    – Но тогда у толпы не было таких вожаков.

    – Хорошо, посмотрим. – И монарх разлил по чаркам вино. – Выпьем за победу. Чтобы я остался у власти и продолжил начатое дело.

    – За победу, ваше величество.

    – Говорю же: без церемоний, Лис.

    – За тебя, Петра. За твою будущую славу.

    – И твою, дружище. Вместе победим или сгинем.

    – Лучше победить.

6

    В доме у сенатора Прова совещались главные зачинщики беспорядков – сам хозяин и сенатор Ориген, представлявший интересы крупных землевладельцев. По происхождению римлянин, Ориген выступал против массовых поджогов и держался собственного чёткого плана: захватить один из дворцов императора – скажем, в Елениане (к западу от форума Аркадия) – и создать там штаб восставших; подкупить и привлечь на свою сторону основную массу гвардейцев; вынудить монарха бежать – и тогда короновать Ипатия.

    Пров считал, что такая тактика, может, и логична, но чрезвычайно опасна. Раскрасневшийся и взволнованный, потный в силу тучности, он дрожал мокрыми щеками, говорил с придыханием:

    – Нам нельзя терять ни мгновения. Автократор в растерянности и не знает, на что решиться. Надо додавить. Завтра же идти на приступ Большого дворца. Жаль, что этого не случилось сегодня.

    Ориген – стройный, горбоносый мужчина, пальцы в дорогих перстнях – отвечал спокойно:

    – Ошибаешься, Пров, ошибаешься, можешь мне поверить: к краху ведёт не медлительность, а, наоборот – поспешание. Вспомни слова Сенеки: «Ipsa se velocitas implicat» – «Поспешность сама себе задержка». Он, Юстиниан, лидер аппаратной системы; лидер гвардии чиновников, а не военных; боевые действия не по нём. Постарается всё уладить мирно. И запустит своего Велисария только в крайнем случае. То есть дня через три-четыре. Мы за это время упорядочим наши силы и направим волну народного возмущения в нужное нам русло. Три-четыре дня, больше не потребуется.

    – Три-четыре дня! – возмущался Пров. – Ты сошёл с ума! Мы утратим инициативу и дадим противоположной стороне организоваться. Никакого штаба не надо! Штаб уже здесь. Это мы с тобой. Завтра подвезут новую партию оружия. Раздадим толпе и пойдём на приступ дворца.

    – Завтра ни в коем случае. Во Дворце ещё слишком много наших – в том числе Ипатий с Помпеем. В случае приступа будет масса жертв, мы скомпрометируем себя как насильники и убийцы, узурпаторы власти. Патриарх это не благословит. Нет, захватывать надо дворец Елены, в крайнем случае – Плакиллиану. И уже оттуда… действовать уверенно, постепенно… подобрать выпавшую власть…

    Но его оппонент продолжал упорствовать:

    – Мне твоё чистоплюйство, Ориген, поперёк горла встало. «Мы скомпрометируем», «узурпируем»… Да, скомпрометируем, да, узурпируем, ну и что? Ни одно свержение римского тирана не происходило бескровно. Мы уже в крови. И не надо этого бояться. Древние говорили: «Ехtremis malis – ехtrema remedia» – «Для чрезвычайного зла – чрезвычайные меры». Цель оправдывает средства. Победителей не судят, в конце концов.

    Не договорились. Ориген ушёл, заявив, что в завтрашнем захвате Большого дворца он не примет участия. Пров кричал вдогонку: «Ну и черт с тобой! Без тебя обойдёмся, без твоих голубых кровей!» – и послал своё доверенное лицо – евнуха Ефрема – разузнать, не пришёл ли корабль с новой партией доспехов и сабель.

    В то же самое время в доме Велисария женщины готовились к бегству из города – собирали самые необходимые вещи, драгоценности, деньги. Македония помогала одевать маленькую Янку. Антонина уговаривала мужа отпустить и Фотия с Феодосием в качестве защиты и сопровождения. Но супруг был неумолим:

    – Хватит вам вполне Прокопия и Кифы. Да ещё, пожалуй, трёх гвардейцев пошлю. Этого достаточно. Отсидитесь пока в Хрисополе, а потом видно будет.

    – Ну, тогда отпусти ещё Ильдигера – он военный и сумеет принять верное решение в случае опасности. Магна влюблена в него, а он в Магну, и нельзя разрушать их будущие узы.

    Пожевав правый ус, полководец нехотя разрешил:

    – Хорошо, Ильдигер пусть отправится тоже. Я его люблю, он достойный малый.

    – Ну, спасибо хотя бы на этом.

    Рано утром 14 января небольшая крытая повозка и четыре всадника по бокам выехали из ворот дома Полисария. Впереди, завернувшись в плащ, на гнедом жеребце скакал Ильдигер; перед Рождеством он просил у родителей Магны её руки, и помолвка состоялась, свадьбу намечали справить после Пасхи. Под брезентовым пологом на подушках сидели женщины – Антонина, Македония с Янкой на руках и, естественно, Магна. Кифа исполнял роль возничего. С ними не было лишь Прокопия: накануне вечером он категорически отказался покидать столицу, мотивируя тем, что его профессиональный долг – видеть собственными глазами историческое событие.

    Двигались задворками, избегая центральных улиц. Город был в молочной утренней дымке. За спиной у них, в центре, догорали несколько зданий, но ни пламени, ни отблесков его беглецы не видели, только ощущали запах гари. Предрассветная свежесть всё же помогала дышать свободно.

    Миновали особняки Елеферия и благополучно выехали из города сквозь широкие ворота Емельяна, заплатив охране несколько номисм. Море было серым, холодным, чересчур взволнованным для спокойного путешествия, но и не штормящим. Небольшая барка уже ждала у причала в гавани Феодосия. Рядом разгружались две повозки беженцев – близких сенаторов Мунда, Константиола и Василида. Здесь же был и сам Василид. Он сказал Ильдигеру, указав пальцем на корабль, что стоял совсем рядом:

    – Обрати внимание – люди Прова выносят ящики. Интересно, с чем?

    Тот смотрел прищурившись. А потом ответил:

    – Я боюсь, что с оружием.

    – Вот и я боюсь.

    – Может быть, вмешаемся? Вы – сенатор, я – полномочный представитель Велисария.

    – У меня только три гвардейца охраны.

    – У меня тоже три, да ещё по паре у родных Константиола и Мунда. Итого получается десять. Справимся, наверное?

    – Надо попытаться.

    Быстро сформировали вооружённый отряд и подъехали прямо к судну. Выбежал Ефрем – взмыленный, взволнованный, начал верещать тонким голоском:

    – Кто вы, господа? Что вам нужно? Это частная собственность сенатора Прова!

    Василид выступил вперёд:

    – Ты не узнаёшь?

    Секретарь смешался:

    – Как же не узнать, извините.

    – Что там у тебя в ящиках?

    – Не имею понятия. Мне приказано разгрузить и перевезти в дом сенатора, больше ничего. Внутрь не заглядывал.

    – Ну, так мы заглянем.

    Он заголосил:

    – По какому праву? Я подам жалобу Трибониану!

    Василид криво усмехнулся:

    – Можешь подавать. Твой Трибониан будет нынче днём смещён его величеством. – И кивнул напутственно Ильдигеру: дескать, приступай.

    Ильдигер со своими гвардейцами соскочили с коней.

    – Нет, не дам! – кинулся скопец им наперерез.

    Но жених Магны выставил вперёд меч:

    – Осторожней, приятель. Если не хочешь быть заколотым.

    Человек Прова заволновался:

    – Произвол, насилие! Вы ещё пожалеете!

    Между тем гвардеец пропихнул лезвие ножа под забитую крышку ящика, повернул и вскрыл. Взору всех предстали аккуратно сложенные лёгкие сабли.

    – Очень интересно! – крякнул Василид. – Для чего твоему хозяину эти клинки? Он уже не торгует хлебом?

    Секретарь вяло произнёс:

    – Я не посвящён… выполнял приказ… ничего не знаю…

    – Ну, так мы зато знаем, – отрубил сенатор. – Именем его императорского величества ящики конфискованы. И поступят, как им и положено по закону, в распоряжение государства. Делом сенатора Прова я займусь лично. Так его и предупреди, Ефрем. Он не должен отлучаться из города.

    Евнух начал кланяться:

    – Передам, передам, обязательно передам, господин сенатор. Я могу идти?

    – Убирайся живо. И не попадайся мне больше, а не то засажу в тюрьму.

    – Что вы, что вы, как можно! Буду благонадёжнее самой Феодоры…

    – Ты ещё шутить вздумал?

    – Ухожу, ухожу, молчу…

    Ильдигер заметил:

    – Вот откуда уши торчат: Пров и два его брата баламутят димов – спят и видят сделать василевсом Ипатия. Надо доложить Велисарию.

    Василид согласился:

    – Я сейчас возвращаюсь в город, буду во Дворце и пошлю гвардейцев для охраны этого арсенала – чтобы сабли не достались мятежникам. А тебе, Ильдигер, видимо, придётся задержаться на пристани – караулить оружие до прибытия стражи.

    Молодой вандал растерялся:

    – Понимаю, да, но, с другой стороны, Велисарий наказал мне сопровождать его близких…

    – Не волнуйся, с ними ничего не случится: наши барки поплывут рядом, а в Хрисополе будут встречены моими людьми. Ты же к ним присоединишься позже. – И добавил жёстко: – Так необходимо. Это приказ.

    – Слушаюсь, сенатор. Разрешите объясниться с моими дамами?

    – Безусловно, иди.

    Выслушав военного, Антонина поначалу вскипела, стала возмущаться, не хотела отпускать Ильдигера, но потом, под напором аргументов, смирилась. Лишь предупредила:

    – Ждём вас вечером в Халкидоне. Обещайте, что не бросите Магну и меня с крошкой.

    – Свято обещаю. Вы моя новая семья. Я не пожалею жизни за ваше благополучие.

    – Нет уж, не рискуйте напрасно. Дочке нужен здоровый муж.

    Наречённые отошли в сторонку, чтобы попрощаться. Он проговорил пылко:

    – Дорогая, поверь, остаюсь я не по своей воле, а по долгу перед Отечеством. Не сердись, пожалуйста. Появлюсь в Хрисополе сразу, как смогу.

    Девушка взяла его за руку и сказала проникновенно:

    – Я и не сержусь, не переживай. Грустно расставаться, но осознаю, что не можешь теперь поехать. Буду ждать твоего приезда и молиться за твоё здравие.

    Юноша склонился и поцеловал её пальцы. А она свободной ладонью провела по его волосам и произнесла:

    – Милый Ильдигер… Ты мне очень дорог.

    – Ты моя бесценная, Магна…

    Вскоре барки беженцев отчалили от пристани. Молодой военный и семь гвардейцев контролировали ящики с оружием. Василид с оставшимися тремя конниками поскакал в горящий Константинополь.

7

    В то же утро император объявил об отставках и назначениях в своём окружении. Он сместил Иоанна Каппадокийца и Трибониана, ненавистных народу. Место первого занял патрикий Фока, а второго – патрикий Василид. К этим людям относились неплохо как среди аристократии, так и среди мастеровых, несмотря на то даже, что Фока не был православным и открыто поклонялся языческим богам – Зевсу, Аполлону и Афродите. Объявить о перестановках в правительстве поручили мандатору – при возобновлении скачек на ипподроме. Несмотря на пожары и разрушения, самодержец надеялся, что ристания в цирке отвлекут народ от новых бесчинств.

    Но не вышло: не успели начаться соревнования, как димоты подожгли ипподром. Пламя приближалось к кафисме, и монарх спешно удалился. А венеты вместе с прасинами улюлюкали и свистели ему вослед. Раздавались выкрики: «Нового императора ромеям!», «В императоры – Ипатия!»

    Бунтари устремились с полыхающих трибун на Августеон – площадь у Большого дворца. Кто-то призывал подпалить дворец, кто-то предлагал его захватить и повесить Юстиниана на воротах Халки.

    Неожиданно из этих ворот появились трое сенаторов: Мунд и Константиол с Василидом. Первый огласил указ автократора – о Трибониане и Каппадокийце, а второй призвал население города к спокойствию: все налоги будут понижены, а суды заработают по-новому.

    Но патрикиям не поверили. Их призывы шли при нескончаемом гомоне, а потом опять начались провокационные выкрики: «Поджигай! Круши! Ника! Ника!» И толпа, снова возбудившись, стала напирать на парламентариев. Те попятились, всё ещё пробуя утихомирить людей. Ничего не вышло. Чувствуя, что сейчас их просто растопчут, три сенатора скрылись за воротами. Навалившись, бунтовщики принялись колошматить в створки и орать безумно: «Открывай! Или подожжём!»

    Створки распахнулись внезапно. Инстинктивно бузотёры отхлынули. И увидели вооружённых гвардейцев во главе с Велисарием. В золочёных шлемах, со щитами и клинками мечей, те смотрелись довольно грозно. Обе стороны молча глядели друг на друга.

    Первым паузу прервал Велисарий. Он ехидно спросил:

    – Штурмовать? Поджигать? Ну, попробуйте, твари.

    Кто-то из толпы крикнул:

    – Он готов сражаться с собственным народом!

    Командир ответил:

    – Не с народом, а с мразью, коей вы являетесь.

    – Слышали, вы слышали? Он назвал нас мразью!

    И толпа забурлила, завозмущалась. В строй гвардейцев полетели камни и палки. Сразу появились те самые молодчики с саблями, что крушили охрану у тюрьмы эпарха. Тут уж столкновение стало неотвратимым.

    Обе стороны сшиблись, и пошла кровавая бойня. Хорошо обученные, закалённые на войне с персами гвардейцы действовали и смелее, и чётче. Вскоре масса простолюдинов дрогнула, завопила от ужаса, отступила и бросилась врассыпную. Армия Велисария кинулась преследовать бунтовщиков, но её командир приказал ей остановиться.

    Площадь Августеон опустела. Сотня изрубленных, окровавленных трупов оставалась валяться на чёрной брусчатке. Разумеется, больше потерь было у восставших, из гвардейцев погибло не больше десятка. Лис велел войску отступить во дворец и замкнуть ворота. А димоты, уходя по Месе, подожгли Ливернон и стоявшую у портика Константина церковь Святой Акипины. Но такой сплочённой лавины, как прежде, в этот раз уже не было. Люди разбежались по разным кварталам и как будто бы затаились, ждали действий со стороны императора. Император же по-прежнему медлил, всё ещё надеясь, что кровавый урок на Августеоне не пройдёт для мятежников даром.

    Моросил мелкий дождь. Там и сям догорали остатки зданий.

    Город словно вымер, лишь скрипели дорожные возки: это покидали Константинополь те, кто ещё не успел скрыться раньше.

    Весть о разгроме толпы на Августеоне докатилась до особняка Прова сразу пополудни. А до этого сенатор узнал от Ефрема об аресте судна с оружием. И заволновался – может быть, впервые за весь январь. Липкий страх появился в области желудка и пополз вверх вместе с тошнотой. У сенатора вспотели ладони, капли выступили на лбу. Он подумал: «Чёртов Велисарий. Чёртов Василид. С ними император непобедим. Надо удирать, пока не хватились». И, позвав Ефрема, приказал заложить возок.

    – Уезжаете, ваша милость? – удивлённо произнёс секретарь.

    Тот отвёл глаза:

    – Вынужден уехать. Ты же понимаешь.

    – Что сказать киру Оригену, если вдруг появится?

    – Что-нибудь наври.

    – А сиятельным братьям вашим?

    – Ну, не знаю, не знаю, сам придумай! Мне теперь не до них.

    – Вы поедете в гавань Феодосия?

    – Так тебе возьму и скажу! Не твоя печаль.

    – Неужели меня боитесь?

    – Никого не боюсь, кроме Бога. Он, как видно, спасает Юстиниана.

    Провожая хозяина, евнух размышлял, как ему теперь действовать самому. Тоже убежать? Или безбоязненно присоединиться к восставшим? Или, наоборот, проявить лояльность к действующей власти? Скажем, донести ей на Прова? Ничего не выбрав, он остался в особняке и, наверное, сделал правильно, потому что судьба сама за него решила: во второй половине дня появился Василид с десятью гвардейцами и потребовал выдачи сенатора. Побледневший Ефрем ответил:

    – Кира Прова нет, два часа назад укатили.

    – Укатил? Почему укатил? Разве ты не передал ему мой приказ оставаться на месте?

    – Передал, конечно. Это их и напугало больше всего. Вмиг засобирались и сгинули.

    – А куда направился?

    – Мне не доложили.

    – Врёшь, поди.

    – Христом Богом клянусь! Я ещё спросил: «В гавань Феодосия?» А они как рявкнут: «Не твоя печаль!» Очень беспокоятся за свою шкуру.

    – Вот проклятье! – и патрикий даже топнул ногой от негодования. – Хорошо, Ефрем, ты скажи мне тогда такое: что, Ипатий с Помпеем тоже причастны к этой истории с оружием?

    У того вполне достоверно вытянулось лицо:

    – Совершенно не знаю, ваша милость. Я не посвящён.

    – Братья тесно общались с Провом?

    – Нет, в последнее время реже.

    – Кто бывал из сенаторов чаще остальных?

    – Не припомню даже.

    – Все-таки попробуй. Если не желаешь болтаться на виселице.

    Секретарь смутился, опустил глаза, через силу пролепетал:

    – Чаще остальных… тут бывали… кир Ориген…

    – Очень интересно! Кто ещё?

    – Больше никого не припомню.

    – Напрягись, пожалуй.

    – Только он один из сенаторов.

    Василид удовлетворённо кивнул:

    – Ладно, не потей. Этого достаточно. – Быстро развернулся и вышел.

    А скопец остался стоять, так и не поняв до конца, поступил ли он правильно, выдав Оригена, или недостойно.

8

    Ночь и утро прошли тревожно. Новый градоначальник Трифон – вместо смещённого Евдемона – безуспешно пытался сплотить гвардию эпарха, так как его солдаты выходили из подчинения: либо просто отказывались сражаться с толпой, либо переходили на сторону недовольных. Государственная машина буксовала и рушилась.

    Василид поехал задерживать Оригена, но в особняке нашёл только слуг, объяснивших, что хозяева уехали в Халкидон накануне вечером. Между тем Ориген оставался в городе: вместе с некоторыми соратниками заседал в заброшенном доме возле Перивлепты, строя планы захвата Еленианы. Весь вопрос упирался в оружие – у восставших его явно не хватало. Но сенатор надеялся на корабль Прова, не имея сведений об аресте судна. Разгорелись споры о будущем императоре. Кто-то предлагал Прова, кто-то Ипатия, кто-то Помпея. Ориген склонялся к кандидатуре первого: старший из племянников Анастасия – самый волевой и самый практичный; если окружит себя верными людьми, сможет управлять эффективно, отменив реформы Юстиниана, возвратив всё на круги своя. Многие сочли такие доводы разумными.

    Утром скачек не было: власти чистили ипподром, убирали трупы, подновляли трибуны, искорёженные огнём. Конные разъезды, остававшиеся в подчинении у Трифона, караулили Месу, но не целиком, а лишь два квартала, примыкавшие к центру. Именно на этом крошечном пространстве сохранялась ещё фактически власть императора; в остальной части города царствовали хаос и грабежи.

    Бунтари с криками: «К оружию! Прова – василевсом ромеев!» – устремились к его дому. Но, понятное дело, ничего и никого не нашли и остервенело подожгли особняк. Сгрудившись, смотрели, как огонь пожирает стены и крышу. Насладились видом рухнувшего здания и спалили ещё несколько домов. Кто-то предложил захватить дворец Елены, и толпа побежала по улочкам Елеферия, но, увидев, что вокруг дворца выстроена гвардия сенатора Мунда, быстро угомонилась. Ориген сообразил, что без Прова и его оружия наступления не получится, и воззвал к наёмным солдатам, призывая их брататься с восставшими. Но гепиды, составлявшие большинство войска Мунда, плохо понимали по-гречески и брататься не собирались; более того – стали размахивать мечами, явно угрожая самому Оригену. Он осёкся и отступил.

    Разгромив пару кабачков, димы напились, и финалом этого дня сделался пожар в банях Александра, где нетрезвые бунтари учинили оргию с местными гетерами.

    В то же время в императорском дворце Велисарий и Юстиниан делали попытки выправить положение – разослали гонцов в близлежащие города (Регию, Калаврию и Агиру), стягивая в Константинополь верные полки. Кстати, двое из этих гонцов были пасынки Лиса – Феодосий и Фотий. Оба юноши сильно возмужали за последние годы – превратились в красивых крепких мужчин; тот и другой носили небольшие бородки, одевались со вкусом и любили удалые пирушки, где бесстыжие девушки выполняли все их заветные желания. А любовная связь Феодосия с Антониной то возобновлялась, то прерывалась – всё зависело от возможности встретиться тайно от хозяина дома, слуг, рабов, а такие случаи выпадали нечасто.

    Путешествие в Регию заняло у Фотия двое суток. С четырьмя тысячами лучников и конников он вернулся к столице и, по распоряжению Велисария, заблокировал входы в город с северо-запада – от ворот Святого Романа до Влахерн. То же самое сделали и другие войска, в том числе по вызову Феодосия, – никого не впускали в Византий, начиная с Малендийских и кончая Золотыми Воротами. Так что бунтари не могли теперь надеяться на приток свежих сил извне.

    Тем не менее ситуация продолжала усугубляться. За два дня мятежники подожгли и спалили канцелярию префекта Востока, странноприимный дом Евбула (к северу от развалин Святой Софии) и дворец ординарного консула Симмаха. Озверевшие димы начали отлавливать всех чиновников, кто не смог сбежать или же укрыться во дворце императора, убивать, а их трупы сбрасывать в море.

    Днём 17 января Мунд с войсками вышел из ворот Халки и отбросил бушующую толпу от Августеона. Под напором гепидов люди побежали по Месе, кто-то улизнул в боковые улочки, кто-то спрятался в близлежащие церкви, но примерно полторы тысячи, добежав до университета (Октагона), скрылись в нём и забаррикадировали двери изнутри. Две попытки штурма не удались, и тогда Мунд распорядился подпалить «Восьмиугольник». Пламя занялось быстро, и коричневый дым повалил из окон. Основная масса повстанцев сгорела заживо; тех, кто попытался спастись, убивали солдаты Мунда. Сладковатый запах человеческого пепла долго ещё висел над спаленным учебным заведением и его окрестностями.

    От пожарищ пострадала также церковь Святого Феодора во Сфоракии (рядом с храмом Сорока Мучеников) и до основания выгорели портики Аргиропратия.

    Эта акция устрашения потрясла обе стороны. Император бесконечно совещался с доверенными лицами и не мог решиться на уничтожение остальных мятежников; всё ещё лелеял план – выйти с Евангелием на кафисму и призвать заблудшую паству к миру. Гермоген сказал:

    – Но, по крайней мере, надо выкинуть из Дворца двух возможных предателей – как Ипатия, так и Помпея. Если толпа провозгласит василевсом одного из них, этому самозванцу будет просто сесть на трон в Хризотриклинии. Допустить этого нельзя.

    Пётр Варсима с ним не согласился:

    – Нет, наоборот, лучше иметь Ипатия и Помпея у себя под боком. При необходимости взять под стражу или даже убить. А отдав их бунтовщикам, мы тем самым предоставим плебсу нового лидера.

    – Ни Ипатий, ни Помпей не годятся в лидеры, – усомнился Пётр Патрикий.

    – Это будет уже неважно. Пусть не лидером – просто символом, просто знаменем, собирающим силы. Я считаю, что племянников Анастасия отпускать преступно.

    И сановники взглянули на молчавшего самодержца. Выглядел он неважно: похудевший, под глазами – круги, правая щека дёргалась от тика. Несмотря на всё своё честолюбие, царь был человеком богобоязненным, и погибшие в Октагоне полторы тысячи христиан не давали ему покоя.

    Автократор проговорил:

    – Мы склоняемся к мнению Гермогена… Пусть Ипатий с Помпеем убираются из дворца. – Повернулся к Нарсесу: – Друг мой дорогой, сообщи им о принятом нами решении. Проводи до ворот. Проследи, чтобы не остались.

    Евнух поклонился и вышел.

    Государь продолжил:

    – Завтра, в воскресенье, мы предпримем последнюю попытку кончить дело миром. Соберём людей и цирке. Мы к ним обратимся с призывом не доводить пас до крайностей. Если компромисс будет невозможен, то придётся действовать силой.

    Гермоген сказал:

    – Я бы не рассчитывал на успех всепрощенческих проповедей. И боюсь, чернь воспримет добрый тон вашего величества как безволие и слабость.

    Пётр Варсима расценил иначе:

    – Нет, народ устал от бесчинств. А теперь, когда стало ясно, что оружие, купленное Провом, бунтарям не досталось, да и сам Пров сбежал, им рассчитывать больше не на что.

    – Как, а Ориген? – удивился Пётр Патрикий. – Он среди толпы и чрезвычайно опасен.

    – Трифон выловит Оригена не сегодня-завтра.

    – Но пока не выловил!

    В зале появился Нарсес и развёл руками:

    – Ни Помпей, ни Ипатий не желают уходить из дворца.

    – То есть, как это – не желают? – возмутился Юстиниан. – Не желают слушаться моего приказа?

    – Говорят, что пока сами не услышат из уст вашего величества, не пошевелятся.

    – Ну, так мы их пошевелим. Пусть зайдут немедля.

    Вызванные братья бросились к ногам императора, стали целовать его туфли:

    – Пощади, о великий Цезарь Август! – умолял Ипатий.

    – Лучше брось в тюрьму или вышли в монастырь, постриги насильно, – вторил ему Помпей, – но не прогоняй!

    Самодержец сидел нахохленный и сказал, поджимая ноги, чтобы два опальных сенатора прекратили свои лобзания:

    – Что за глупости вы несёте? И чего боитесь?

    – Мы боимся толпы, – честно объяснил младший. – Ориген и ему подобные, при отсутствии Прова, захотят объявить василевсом брата или меня. Мы совсем не стремимся к этому.

    «Так я и поверил, – усмехнулся Юстиниан, думая по-своему. – Вы стремитесь к тому, чтобы вас провозгласили заочно, и провозглашённый был уже во дворце! Хитрый план. Но магистр Гермоген его раскусил. И на вашу удочку я не попадусь». Заявил уверенно:

    – Вы несёте чушь. Ни одна толпа никого не провозглашает насильно. Отправляйтесь к семьям, защищайте свои дома. Нам вы во дворце больше не нужны.

    – Не губи, о Юстиниан! – снова крикнул Ипатий. – Ваше величество проклянёт нас потом всё равно!

    – После и посмотрим. А теперь ступайте.

    Те, понурившись, вышли.

    А довольный царь кисло улыбнулся:

    – Ну и слава Богу, от одной проблемы избавились. Жду вас, господа, завтра утром около кафисмы. Это будет решающий день: или победим, или побежим.

    Пётр Патрикий вымолвил, подражая димотам:

    – Ника! Ника!

    Автократор перекрестился:

    – Да поможет нам Вседержитель! Господи Иисусе, сохрани Романию от позора!

9

    Весть о предстоящем появлении василевса в цирке разнеслась по городу моментально. Всё мужское совершеннолетнее население повалило на ипподром. Партии перемешались, «синие» не чурались уже «зелёных» и наоборот, занимали общие трибуны, страстно спорили, что же будет и решится ли правитель на примирение после стольких кровавых жертв с обеих сторон. Многие считали, что пора заканчивать беспорядки, если власть пойдёт на уступки и послабления; но немало было и тех, кто намеревался продолжать противостояние – вплоть до бегства Юстиниана.

    Ровно в полдень на кафисму вышел император. Ярко-красный цвет его долгополых одежд оттенял бледное лицо. На плече сверкала золотая застёжка в драгоценных каменьях, собиравшая в складки пурпурный плащ. А на голове высилась корона с подвесками. В правой руке он держал Евангелие.

    Стало тихо, люди затаили дыхание, чтобы слышать слова первого из ромеев, называвшего себя исапостолом. Тик на правой щеке монарха выдавал его крайнее волнение. Самодержец, возвысив голос, проговорил:

    – Чада мои возлюбленные! Обращаюсь к вам, как отец семейства обращается к детям. Бог свидетель, я раскаиваюсь в свершившемся. Ибо василевс есмь, и на мне вина. Я не внял жалобам на неправедные действия Калоподия, вызвал недовольство димотов, и события покатились, словно снежный ком, пущенный с горы. И чего мы добились с вами? Наш прекрасный Византий в руинах, гарь и пепел витают над городом. Многие сотни ни в чём не повинных христиан оказались в могилах. Не пора ли остановиться? Я клянусь на Святом Писании, что никто не будет наказан за беспорядки, если вы сейчас согласитесь разойтись мирно; я клянусь отменить все чрезмерные подати, заставляющие тружеников оставаться в бедности; я клянусь также отменить законы, позволяющие сотворять неправедный суд; я клянусь удалить еретиков из храмов. Так начнём же отсчёт с нуля, подданные мои. И простим друг другу. И возлюбим друг друга по-прежнему!

    Те, кто хотел возвратиться к нормальной спокойной жизни, поддержали Юстиниана одобрительным рёвом. Начали выкрикивать с воодушевлением: «Тu vincas, tu vincas!» – «Ты побеждаешь, ты побеждаешь!» Но противников императора оказалось больше. И они забили сторонников оскорбительными речёвками: «Мы не верим в клятвы осла!», «Убирайся с трона!», «Сына Савватия – на кол!», «В василевсы – Ипатия!» Ипподром забурлил, задрожал от воплей, в сторону царя полетели камни и комья грязи, доведённая до крайности чернь хлынула на поле, прорывая ряды гвардейцев.