Текст книги "Топот бронзового коня"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

    – Ничего, не страшно. А тем более, что ножа тоже нет. И придётся яблочный пирог рвать руками.

    – А давайте кусать прямо с двух сторон.

    – Этак мы измажемся все в начинке.

    – Велика беда! Рядом Ликос – подойдём, умоемся.

    Весело болтая, осушили кувшинчик, закусили выпечкой. Раскраснелись, перешли на «ты». Сын Савватия, полулёжа, подперев голову рукой, глядя на неё зачарованно, снова попросил:

    – Фео, расскажи о себе подробнее.

    Та ответила с явным неудовольствием:

    – Да куда ж подробнее! Все, что было можно, я уже рассказала.

    Пётр удивился.

    – Ничего себе! Знаю только о твоём детстве и о том, что училась в Египте.

    – Этого достаточно.

    – Нет, позволь. Так несправедливо. Я тебе поведал о своей жизни, о Юстине и Октагоне. Ты должна отплатить мне той же монетой.

    Девушка совсем помрачнела:

    – Никому я ничего не должна. Понимаешь?

    – Ну, прости, пожалуйста, может быть, я выразился не совсем деликатно. Но по сути-то правильно! Получается, хочешь от меня что-то скрыть.

    Посмотрела в сторону:

    – Не исключено, что хочу.

    – Ты меня пугаешь.

    – Если расскажу, испугаешься ещё больше.

    – Ой, ну хватит надо мной насмехаться.

    – Я не насмехаюсь, поверь.

    – Нет, ну, Фео, шутка затянулась. Хорошо: не хочешь – не говори. Мне претит с тобой пререкаться.

    Посмотрела на него с грустью. И сказала медленно:

    – Всё равно узнаешь, рано или поздно… Значит, лучше правду ты услышишь теперь, чем потом резать по живому.

    Он встревоженно приподнялся на локте:

    – Я теряюсь в догадках, Фео… Неужели всё настолько серьёзно?

    – Очень. – Сев немного поодаль, обхватив руками согнутые колени, глядя вдаль, в серые стволы мандариновой рощи, грустно начала: – Мы ушли от отчима вчетвером – мама и три дочки. Старшей, Комито, было девять. Младшей, Анастасо, – пять. Средней, мне, исполнилось семь… Мама зарабатывала как прачка, но таких скудных денег нам хватало только на чёрствый хлеб. И тогда Комито пошла в танцовщицы…

    – Неужели? – воскликнул Пётр с досадой; ведь в то время слово «танцовщица» хоть и не было синонимом слова «гетера», но стояло по смыслу очень близко.

    – Нет, вначале выступала просто в мимансе, а когда ей исполнилось одиннадцать, стала пользоваться вниманием у мужчин-зрителей…

    – Ох, всего одиннадцать! Девочка ещё!

    – Девочка, конечно. И её не брали как женщину. А таким же способом, как и мальчиков при богатых господах… Ты меня понимаешь?

    Сын Савватия весь пылал от смущения. Даже произнёс:

    – Может быть, не надо этих подробностей? Я не знал, что придётся говорить на подобные темы… И тебе тяжело, и мне.

    Но она отрезала:

    – Нет уж, слушай! Лучше горькая правда, чем красивая ложь. – Посопев, продолжила: – Я ей помогала. Гладила одежду для выступлений и таскала на себе реквизит. В десять лет меня тоже взяли в миманс.

    – И тебя! – ахнул Пётр.

    – И меня, – подтвердила девушка жёстко. – Я прошла тот же путь, что и Комито. Поначалу мне даже нравилось: танцы, музыка, дармовая еда, плотские утехи… Много-много плотских утех!

    – Замолчи! Не надо!

    – Слушай, раз просил. Наибольшей известностью пользовался номер с дрессированным гусем. Я плясала на столе обнажённая – лишь лоскут материи прикрывал интимное место. А затем ложилась на спину, запрокинув голову, подложив под поясницу подушку. Ноги были раздвинуты широко-широко… Между ними Анастасо, младшая сестра, помогавшая мне, сыпала зерно. А учёный гусь Гавриил, прыгнув ко мне на стол, склёвывал это просо изо всех моих складочек… Публика ревела в восторге.

    Молодой человек молчал, глядя на неё потрясённо.

    Феодора заговорила вновь:

    – А когда мне исполнилось тринадцать, покорила сердце одного высокопоставленного господина. Щедрый был до безумия. И увёз меня к себе в Пентаполис. Осыпал дарами. Я жила как царица: одевалась в шелка и порфиру, с головы до ног в серебре и золоте, яхонтах и алмазах; ела только на золоте и спала на пуховых перинах… Но потом всё кончилось, он меня прогнал…

    Сын Савватия терпеливо слушал, лишь порой утирая выступивший пот. Собеседница заключила:

    – Я помыкалась по нескольким египетским городам, проедая последние оставшиеся у меня драгоценности. А попав в Александрию, от горячки чуть не умерла. Так бы и случилось, если бы не сестры-монашки из монастыря Святого Георгия, если бы не владыка Севир. После их заботы, утешений, лекарств, ласковых речей, после наставлений на путь истинный я сумела обрести душевное равновесие и поверить в себя. Обрести истинную веру. Подойти к пониманию истинного Бога. И теперь мне ничто не страшно. Ибо у меня есть Он. Тот, Который защитит и спасёт! Да, была настоящей грешницей, падшей женщиной. Но раскаялась и очистила свою душу. И уверена: Он простил меня и помиловал. Ибо отдал за нас, грешных, жизнь земную.

    Наступило молчание. Пётр не знал, что сказать. Феодора несомненно нравилась ему, сильно, колдовски, необыкновенно, но её прошлое потрясло помощника комита экскувитов. Он – и танцовщица, хоть и бывшая? Он – и наложница богатея из Пентаполиса? Можно ли примириться с этим?

    Но на ум пришла сцена из Евангелия от Луки: посещение Иисусом дома фарисея, где Он встретился с кающейся Марией Магдалиной. Та, молясь и плача, облила Его ноги слезами и обтёрла волосами головы своей; целовала ноги Его и помазала мирро. Фарисей сказал: «Знаешь ли, кто она такая? Первая из грешниц, первая блудница!» А Христос рассказал ему притчу: «У одного заимодавца было два должника: один должен был пятьсот динариев, а другой пятьдесят, но как они не имели чем заплатить, он простил обоим. Так который же из них более возлюбит его?» Фарисей ответил: «Думаю, что тот, кому больше простил». Иисус кивнул и закончил: «Я пришёл в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал, а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отёрла; ты целования Мне не дал, а она, с тех пор как Я пришёл, не перестаёт целовать у Меня ноги; ты головы Мне маслом не помазал, а она мирро помазала Мне ноги. А поэтому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит».

    Стало быть, простить? Все грехи Феодоры, все, что было с ней? Предложить начать с чистого листа? Да, тогда она возблагодарит Петра и полюбит. Но способен ли он на такое искреннее прощение – чтоб не на словах, а в душе? И не будет ли всегда у него внутри шевелиться червячок недоверия?

    Он ведь не Христос…

    Господи, но надо же стремиться к идеалу, к образцу, к светочу!

    Наступить на горло собственной гордости и простить…

    А тем более, что она так прекрасна! Маленькой была дурочкой, несмышлёнышем, подражала взрослым, старшей своей сестре, вот и нагрешила. Что она тогда в жизни видела – кроме диких зверей ипподрома и не менее диких нравов миманса? С детства один разврат! Можно ли понять в восемь, десять, тринадцать лет, где добро, а где зло? Оценить самостоятельно? И не соблазниться на подарки богача из Пентаполиса? Но она прошла через тернии, грешными дорогами и смогла в корне изменить свою жизнь, получить образование, встать на путь очищения. Как не поддержать её в этом? Не грешно ли обидеть недоверием?

    И потом говорят, что из бывших гетер выходят самые преданные жены…

    Он спросил её нерешительно:

    – Дети у тебя есть?

    Собеседница наклонила голову низко:

    – Есть. Один, мальчик, сын…

    – Как его зовут?

    – Иоанн.

    – Он с тобой живёт?

    – Нет, остался в Пентаполисе, у отца. – Пояснила тихо: – Я вообще детей не хотела. И, по счастью, чрево моё не могло их выносить, каждый раз выкидывало, а тут… я не поняла… и уже изгонять оказалось чересчур поздно… Гекебол, узнав, очень рассердился… Гекебол – мой тогдашний покровитель из Пентаполиса… В общем, приказал мне, беременной, убираться из его дома. Я ушла… Родила в приюте при монастыре Святого Георгия… Очень тяжело, началась горячка… А когда монашки выходили меня, первым моим вопросом было: «Где сын?» Оказалось, что во время болезни приезжал Гекебол со свитой и забрал младенца. Я, поправившись, поспешила в Пентаполис, но меня не пустили даже за ворота имения. Пригрозили, что натравят собак. Передали слова своего господина: Иоанна воспитает как законного сына и наследника, но с его матерью, гетерой, не желает знаться. Вот и благодарность за мою любовь!

    Сочные, мясистые листы мандариновых деревьев колыхались беззвучно. Воздух был прекрасен и свеж. Всем известно: воздух цитрусовых садов – самый исцеляющий и живительный. По плащу Петра проползла мохнатая гусеница – крайне сосредоточенная, полная желания поскорей превратиться в бабочку. Можно ли сердиться на бабочку, что она когда-то была отвратительной гусеницей? Как сказал сегодня дядя Юстин: «Это жизнь…»

    Пётр произнёс:

    – Фео, ты, исповедовавшись мне, оказала честь… Будь уверена: я не упрекну тебя за твоё печальное прошлое. Путь бывает труден, и порой нельзя пройти по раскисшей дороге, не испачкав обуви. Сидя на обочине, человек остаётся чист, но не познаёт радости движения. Вот поэтому я не постригусь никогда: быть монахом чище, праведней, но скучнее; лучше согрешить, а потом покаяться, но оставить о себе хоть какую-то память… Фео, дорогая, я хочу быть с тобой! Надо счистить с обуви грязь или, если надо, заменить саму обувь, но не посыпать главу пеплом. Надо двигаться дальше! Ибо я уверен: мы с тобой вдвоём будем счастливы! Господи, ты плачешь?

    – Не смотри, не смотри, – отвернулась женщина. – Ты своей добротой… так меня растрогал…

    Он поймал её руку и покрыл поцелуями ладошку – мягкую, изящную, с удлинёнными пальцами, мокрую от слез, – притянул Феодору к себе, обхватил за плечи, заглянул в лицо. Бирюзовые волны, выплеснувшись из глаз, заливали щеки, и на вкус эти волны оказались, как море, солёными. Приоткрытый рот тяжело дышал. Губы, шевельнувшись, проговорили:

    – Петра, милый Петра, если ты не бросишь меня, обещаю, что не пожалеешь до конца своих дней!

    Он губами прикоснулся к её мокрым скулам. И с улыбкой ответил:

    – Слезы точат камень…

    (В этой фразе по-гречески – игра слов: «Реtra» значит «камень»).

    И добавил:

    – Я тебя не брошу. Никогда не брошу. Перед Богом клянусь.

    А она прильнула к нему доверчиво, словно девочка к своему отцу, от которого ждёт защиты, понимания и заботы.

4

    Близость их возникла много позже – месяца четыре спустя; и не потому, что он этого страшился, и не потому, что она предпочла платонизм отношений плотской любви. Просто Феодора сказала: «Если ты согласен на мне жениться, то давай заключим церковный брак и не будем любовниками без венца. Не хочу более грешить». Он отнёсся с пониманием к этим её словам и послал за благословением к отцу. Л пока его письмо шло в Вердяню и ответное – в Константинополь, минул месяц. Но ответ был неутешителен: Савва отказался принять в семью бывшую фиглярку; даже пригрозил: если Пётр женится без благословения, проклянёт. Сын смириться не захотел и отправился в Вердяню добиваться положительного решения лично. Разговор с родителем получился резкий, с криками и руганью, чуть не переросший в побоище. Только женщинам – Вигилянции и Милице – удалось разнять распалившихся не в меру мужчин. Но потом посидели, выпили сливовицы, вроде помягчели, молодой человек рассказал притчу о Христе; Савва слушал его вполуха, дул в обвисшие сивые усы и бубнил упорно: «Шлюхе не бывать у нас в доме. Только через мой труп». Неожиданно поперхнулся, покраснел, захрипел и умер.

    После похорон стали думать: как знамение это свыше можно истолковать? То ли Бог прибрал Савву за его упрямство, устранив тем самым препятствие к свадьбе, то ли наоборот – покарал Петра за его несогласие с отцом? Пётр подвёл итог: «Старший мужчина теперь в роду – дядюшка Устин. Испрошу благословение у него. Если не откажет – женюсь».

    Тут возникло новое препятствие – тётушка Евфимия. Дело в том, что супруга Юстина управляла им, как хотела, грубо и довольно бесцеремонно. Он привёз её много лет назад из похода в Сирию, сделал своей рабыней-наложницей, а затем женился. Звали ту в девичестве Луппикина, а крестили под именем Евфимии. И она командовала старым воякой без зазрения совести. Во дворце императора он считался авторитетом, грозным комитом экскувитов, а в особняке ходил паинькой, тише воды и ниже травы, потакая женщине во всех глупостях. Объяснял это просто: «Каждый должен знать своё дело. Я умею управлять гвардией. Душу вытрясу, а добьюсь от гвардейцев безусловного исполнения моего приказа. Но в домашних заботах – ничего не смыслю. И не надо. Для сего имею супругу. Пусть хлопочет: ей занятие и мне радость». И старался не вступать с Евфимией в споры.

    Посоветовавшись с женой, так сказал племяннику: «Понимаешь, Петра, лично я не против. И могу благословить хоть сейчас. Но Евфимия, увы, запрещает. Говорит, что знает эту всю семейку Феодоры от своей подруги, что доводится кузиной начальнику ипподрома. Дескать, мать у Феодоры была шлюха и детей своих вырастила шлюхами. А в особенности – младшенькую дочь Анастасе. Пляшет голой, а потом отдаётся без разбору именитым гостям. А когда именитые выбиваются из сил, отдаётся их слугам. Ненасытная страшно. Говорит, жалеет лишь об одном: что у женщины только три места для совокупления. Было б больше, выходило б слаще! Ничего себе христианка, да?» Молодой человек нервно произнёс: «А при чём тут Феодора? У неё теперь иной образ жизни, обитает отдельно, с сёстрами практически не общается». – «Да, конечно, – согласился Юстин. – Хорошо, что раскаялась. Но Евфимию разве разубедишь? Если что втемяшилось дуре-бабе в башку, обухом не выбьешь». – «А без тётушки ты благословить не посмеешь?» – зло спросил племянник. Дядя пробасил: «Выбирай слова! Я посмею все, что ни захочу. Но противоречить жене – значит разжигать очаг недовольства в доме. А большой костёр начинается с искорки. И покой в семье – превыше всего. – Помолчал и добавил: – Мой тебе совет: погоди. Поживи с Феодорой так, без венчания. Подбери ей приличный домик, скажем, в Леомакелии – там, где селятся приличные люди – архитекторы, юристы, военачальники. Денег я подкину. А со временем или вы расстанетесь, или вы поженитесь, если моя старуха сменит гнев на милость. Главное теперь – сбить волну, переждать». Пётр был не против.

    Но в ответ обиделась Феодора, заявив, что лучше уж пойдёт в монастырь, чем начнёт блудить сызнова. «Почему блудить? – удивлялся он. – Если не со многими, а с одним, любимым, разве это блуд? Мы с тобой поженимся, обязательно, обещаю, но немного позлее, как позволят обстоятельства, расстановка сил». Девушка смеялась: «Расстановка сил! Милость и немилость ведьмы Луппикины – расстановка сил?» Он проговорил жёстко: «Да, представь себе! Ты пойми, пойми! Дело же не в ней, а в дяде Юстине. Старый обормот подчинён жене. Не имею права с этим не считаться. Должен всеми силами сохранить расположение дяди». – «Для чего? Для карьеры?» – «Для чего ж ещё! – Пётр продолжал тише: – Не сегодня-завтра самодержца не станет. Кто взойдёт на императорский трон? Кто-то из племянников Анастасия? Хорошо. Дядюшка у них на отличном счёту, может стать префектом претория – это власть и деньги… Если автократором изберут Феокрита – выйдет много хуже, но при дружбе с евнухом Амантием мы не пропадём. Ну, а если…» – «Что?» – спросила она. «Нет, боюсь загадывать…» – «Что? Скажи, скажи». – «Ты же умная, можешь догадаться». – «Если дядя сам… при поддержке гвардии?…» Молодой человек резко оборвал: «Т-с-с, молчи! – взял её запястье. – Если дельце выгорит? А? Представь себе. Кем я буду в случае победы?» У неё закружилась голова: «Всем! Практически всем!» – «Ну, а ты при мне?» – «Тоже всем!» – «Значит, есть причины потерпеть, прикусить язык и смириться, чтоб не ссориться с тётушкой и дядюшкой?» – «Безусловно, есть! – Феодора обвила его шею, страстно заглянула в глаза. – Петра, дорогой. Я твоя навек. Поступай, как желаешь. Наперёд согласна». Он поцеловал её с нежностью: «Ты моя единственная любовь. Я тебя сделаю счастливой».

    Приобрёл для будущей невесты скромный особняк с видом на берег Ликоса, нанял слуг и охрану. Приезжал на свидания раз в неделю, иногда чаще. Привозил сладости, вино, и они любили друг друга самозабвенно, пылко, жарко. С Феодорой он уже не выглядел новичком в амурных делах и давно познал искусство обладания женщиной в разных тонкостях и нередко вызывал у своей подруги настоящее восхищение – стойкостью, напором, а порой и изобретательностью. Отдыхая, лакомились фруктами, хохотали, строили заветные, далеко идущие планы.

    Так прошло пять лет. Появился из Сердики молодой Велисарий, сразу приглянувшийся Петру как внешне, так и внутренне; сын учителя гимнастики покорял любого – силой, умом, открытостью. С ним приятно было беседовать и хотелось оказывать всяческие милости. Что Юстин и Пётр с удовольствием делали.

    И однажды на свидании Феодора сказала своему спутнику:

    – Петра, у тебя в гвардии служит славянин Елизарий…

    – Велисарий, – поправил он.

    – Верно, верно. Сита познакомил его с Комито и её воспитанницей Нино…

    – Он мне говорил. Вроде бы полгода длилась любовь, а потом, кажется, случилась размолвка, и они расстались.

    – Комито говорит, что малышка переживает ужасно. Ни о ком, кроме Велисария, слушать не желает. Даже собирается бросить ремесло танцовщицы н пойти по моим праведным стопам.

    – По твоим праведным стопам? – улыбнулся Пётр и поцеловал её прямо в обнажённую грудь.

    – Погоди, не смейся. Я имею в виду самообразование и стремление к очищению.

    – Можно только приветствовать благородный порыв девицы.

    – Но ещё хотела бы примирения с Велисарием. Можешь ей помочь и поговорить с ним?

    Он откинулся на подушки и страдальчески закатил глаза:

    – Нет, боюсь, это невозможно.

    – Почему?

    – У него новая зазноба. То есть – хорошо забытая старая.

    – Я не понимаю.

    – До отъезда в Византий снюхался с молодкой-служанкой, и она теперь приплелась к нему из Сердики. Поселил её в дядюшкином доме в людской и живёт с ней, будто бы с наложницей.

    – Тётушка Евфимия – что согласна?

    – Да, вполне. Ей служанка тоже была нужна. И потом, Велисарий совершенно не собирается с Македонией обвенчаться.

    – И не надо. Пусть вернётся к Нино.

    – О, легко сказать. Сердцу не прикажешь.

    – Не приказывай, не приказывай. Просто поговори.

    Молодой человек поморщился:

    – Для чего мне это? Остальных забот, что ли, мало?

    – Я тебя прошу. Комито беспокоится, Нино расстроена. А тебе – пара пустяков. Он тебя послушает.

    – Ладно, попытаюсь. Только потому, что ты просишь.

    – Уж поверь: награжу тебя любовью по-царски!

    Сын Савватия взял её за талию, притянул к себе:

    – Ты моя владычица, василиса!

    Заключая его в объятия, сладко улыбнулась, показав уродливый потемневший зуб:

    – «Василиса Феодора»? Что ж, звучит заманчиво.

5

    Пётр нашёл Велисария в сторожевом помещении, где гвардейцы, ожидая развода по постам, беззаботно играли в кости. Встали при появлении старшего по званию. Но помощник комита экскувитов разрешил им сесть и позвал своего подопечного перекинуться парой слов на свежем воздухе. Оба вышли и устроились на каменном приступке. Нежный друг Феодоры хоть и был крепкого телосложения, но на фоне ширококостного воина выглядел гораздо тщедушней.

    – Вот что, Лис, – вкрадчиво сказал племянник Юстина. – Як тебе по поручению Антонины…

    – Неужели? – изменился в лице гвардеец.

    – То есть по поручению Комито. Ну, а если ещё точней, то по поручению средней её сестры, Феодоры… Ты ведь знаешь, мы фактически с ней супруги и давно хотим пожениться, но пока не можем… Впрочем, это дело другое. Речь теперь о тебе и об Антонине. Как ты к ней относишься?

    Велисарий разгладил плащ на своём колене. Запинаясь, ответил:

    – Я её люблю… Тоже предлагал пожениться, но она меня осмеяла, мы тогда повздорили и расстались…

    – И теперь жалеешь?

    Сын учителя подтвердил кивком:

    – Коли б знать, что она меня не прогонит, побежал бы с радостью.

    – Несмотря на свою служанку?

    На губах у Велисария промелькнула улыбка:

    – Македония хорошая девушка. Преданная, честная. Но она для меня никто. Провожу с ней время только потому, что аскеза для мужской плоти тягостна, я нуждаюсь в женщине постоянно. Не ходить же к уличным гетерам! Если есть своё, близкое, родное… – Молодой человек вздохнул. – Но любить её не люблю. – Уточнил: – Так, как Антонину… И ещё признаюсь: Македония хоть и любит, но обыденно как-то, чересчур зажато. Делай с ней, что хочешь, а сама ничем не поможет… А зато у Нино!… Эх! Разве же словами можно объяснить!

    Пётр слегка покашлял:

    – Я тебя очень хорошо понимаю. Как в любом искусстве, в деле любви есть свои ремесленники и свои творцы. Нам с тобой, видно, повезло… – Он похлопал парня по плечу: – Нино без тебя тоже извелась. Хочет помириться. Возвращайся к ней.

    Велисарий упал перед ним на колени и воскликнул звонко:

    – Господи помилуй! Я благодарю вас, кир Пётр, за такое ваше участие. Вечным должником буду!

    Неподдельно смутившись, сын Савватия произнёс:

    – Что ты, что ты, встань сейчас же. Если кто увидит? На коленях стоять разрешается только перед Богом или василевсом.

    – Вы почти что Бог для меня и почти василевс!

    – Именно «почти». Носом в василевсы не вышел… Поднимайся, поднимайся, кому велел!

    Но счастливый гвардеец прежде поцеловал край одежд Петра и затем только сел опять на приступок. Сжав кулак, заверил:

    – Я ваш раб всецело. Выполню все, что ни прикажете.

    – Это очень ценно. В скором времени может пригодиться.

    – Вы и кир Юстин, положившись на меня, не раскаетесь.

    Примирение с Антониной получилось бурное. В первую же новую увольнительную Велисарий приехал к дому Комито с целым ворохом алых роз и браслетом с бриллиантом в коробочке. Стоя на коленях, он рассыпал цветы у ступней возлюбленной и проговорил с пафосом:

    – Нино, без тебя мне не жить! Не сердись, прости.

    Молодая танцовщица опустилась на колени напротив и отозвалась с чувством:

    – Лис, любимый, ты не представляешь, как я счастлива, что мы снова вместе. Нас нельзя разлучать надолго. Друг без друга совсем не можем. – Протянула руки, и наследник учителя гимнастики взял её ладони в свои.

    Он сказал:

    – Коль не хочешь замуж, не надо. Я согласен и так. Лишь бы быть с тобой.

    А она ответила:

    – Я согласна быть твоей женой. Но согласна и так, если передумал.

    – Я не передумал. Я не передумаю никогда. – И прижал её к себе крепко. – Милая моя, как же я соскучился!

    – Да, мой ненаглядный, я соскучилась тоже…

    Поцелуям, объятиям и взаимным клятвам не было конца. Свадьбу сыграть решили в первых числах июля 518 года, после получения из Сердики грамоты с благословением от родителя. Но крутой поворот истории не позволил их намерениям сбыться.