Текст книги "Топот бронзового коня"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

    Сын учителя гимнастики весь расцвёл от счастья и не мог подобрать нужных благодарственных слов.

    А затем, лёжа у себя в комнате, долго не засыпал от обилия сегодняшних впечатлений – и от города, и от тёплого приёма в доме новых его друзей. Всё пока складывалось отменно. Но загадывать наперёд было страшно – ведь удачу легко спугнуть сладкими фантазиями. Повороты судьбы – и хорошие, и плохие – надо принимать стойко, со спокойствием мужчины и воина. Так его учил мудрый Коста.

4

    Первые недели выдались нелёгкие: надо было привыкать к строгой дисциплине военной службы, быстро исполнять приказания командиров, сохранять присутствие духа, даже если трёт ремешок на сандалиях, ноют икры после беготни по ступеням оборонительных башен, а товарищи то и дело подтрунивают над твоими промашками. Велисарий терпел, прикусив губу. Он не отличался вспыльчивостью характера и не лез в драку по любому поводу; можно, конечно, дать по морде обидчику – но последствия? Скажут – забияка, башибузук; перестанут доверять, не поручат ответственного задания. Нет, уж если служишь, принимай условия игры: «Я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак». Рядовым проявлять чувства не положено. Вот назначат командиром – другое дело.

    Он любил стоять в карауле на стене большого дворца: перед взором открывался божественный вид, несравненная панорама – море, корабли, небо. По Босфору неслись десятки судов: с хлебом – из Египта, с концами и мёдом – из Крыма, с дорогими тканями и восточными пряностями – из Персии. За Босфором маячили скалы Малой Азии, стены Халкидона с Хризополем. Слева начинался залив Золотой Рог и его бесчисленные гавани, пристани и верфи. Справа высился другой дворец василевса – Вуколеон. Сзади располагался знаменитый константинопольский ипподром…

    Ипподром был особым местом в городе. Созданный когда-то в подражание римским циркам, где в античные времена состязались гладиаторы, он со временем сделался ареной для значительно более мирных действ – лошадиных забегов, выступлений мимов, канатоходцев, акробатов и дрессированных диких зверей. Ипподром собирал народ в дни военных триумфов: полководцы, возвратившись из дальних походов, привозили к трибуне, где сидел василевс, ценные трофеи, а захваченные в плен неприятели, в унижение обритые наголо, шествовали мимо, некоторые ехали на ослах задом наперёд – сев лицом к хвосту… Здесь же, в цирке, проходили выборы нового василевса: высшие чины армии поднимали на щит своего кандидата и показывали народу. А народ кричал: «Auguste!» – значит, доверял. Или наоборот: «Прочь! Другого императора ромеям!» Если кандидат был по нраву, то его облачали в алый плащ автократора и на голову возлагали золотую корону; он считался избранным и отныне именовался богоравным.

    Как и в наше время, на константинопольском ипподроме бушевали фанаты соперничавших команд, только не футбольных, а беговых, скаковых. И поскольку наездники и возничие, чтобы их можно было различать со всех трибун, одевались в форму разных цветов, разумеется, в те же цвета рядились и их болельщики – синие, зелёные, белые и красные. Эти четыре цвета олицетворяли собой главные стихии мира: воду – синие, землю – зелёные, воздух – белые и огонь – красные. В принципе в болельщиках ходило всё мужское население города (женщин на ипподром не пускали), вплоть до василевса, и поэтому партии цирка представляли собой немалую общественную силу, выходящую зачастую за рамки лошадиных соревнований.

    Велисарию приходилось нести караульную службу и тут – у дверей дворца, сообщающихся с императорской трибуной на ипподроме – кафисмой. И однажды он увидел самого императора: Анастасий Дикор – в ярко-красных одеждах, с золотой диадемой на седых волосах – шёл нетвёрдо, вроде бы боясь оступиться, а его поддерживали под локти: справа – секретарь Феокрит, слева – евнух Амантий. Эта троица в свите из сенаторов и охраны выплыла из триклиния [4]4
  Триклиний (triclinium) – столовая, а также зал для приёмов.


[Закрыть] большого дворца через медные ворота и затем по галерее проследовала к воротам из слоновой кости, открывавшимся на кафисму. «Слава богоравному! – грянул цирк. – Слава главе ромеев!» Велисарий тогда подумал: «Да, старик в самом деле плох. Эта дряблая прозрачная кожа, тусклый взгляд… Явно не жилец. – И вздохнул. – Но, боюсь, дядюшке Юстину стать монархом не светит. Впрочем, как и мистику Феокриту. Армия неплохо относится к племянникам Анастасия – Прову, Ипатию и Помпею. И за них, как мне говорили, многие сенаторы. Так что замыслам Петра сбыться будет трудно».

    В целом служба молодого человека проходила нормально.

    Накануне одной из увольнительных Сита его спросил:

    – Ну, какие планы на воскресенье?

    Тот ответил, пожав плечами:

    – Никаких особых: высплюсь дома как следует, загляну на гимнастическую площадку, разогрею, разомну мышцы, а потом пойду в баню. Вот, пожалуй, и все.

    – Да, негусто. Как ты умудряешься обходиться без женщин?

    Велисарий покраснел, как мальчишка:

    – От гетер боюсь заразиться чем-нибудь паскудным. А рабыню-наложницу содержать пока не по средствам. И тем более, когда нет собственного жилья!

    Сита согласился:

    – Понимаю, друг. Хочешь, познакомлю тебя с актёрками? Теми, кто танцует по кабакам? Дамы чистоплотные, не гетерам чета, и к тому же принимают у себя, в милой, домашней обстановке.

    Сын учителя вспомнил слова отца: «Злачные места обходи стороной. Все эти трактиры с голыми актёрками, гульбища и блуд не для доброго христианина», – и засомневался:

    – Может, не теперь, чуть позднее, Сита. Вот освоюсь на службе, попаду на хороший счёт и уже тогда…

    У исавра вытянулось лицо:

    – Трусишь, что ли? Уж не девственник ли ты, милый Лис?

    (Имя Велисария было сокращено до короткого прозвища.)

    Он опять потупился:

    – Нет, не девственник. В Сердике осталась одна служанка, с кем я повторил первородный грех…

    – Ну, тем более нечего стесняться! Я живу с одной аппетитной тётенькой, старше меня на шестнадцать лет. Ух, какие штуки проделывает в постели умереть, не встать!… У неё есть младшая сестра в прошлом тоже актёрка, а теперь святоша.

    Ну, почти… потому что на словах только покаяние, а на деле позволяет себя любить нашему Петру. Да, у них серьёзные отношения. Больше тебе скажу: Пётр настолько в неё влюблён, что согласен даже жениться, но ему запрещает супруга дядюшки Юстина – потому что считает невесту недостойной женщиной.

    Велисарий кивнул:

    – Да, я что-то слышал. Мне слуга рассказывал, Кифа. Там, в людской, знают про хозяев больше необходимого.

    – Что же удивляться? Если те хозяева, не стесняясь, предаются любви при рабах, словно при домашних животных! А рабы, в отличие от собак и кошек, могут проболтаться… Ну, не в этом суть. Я могу свести тебя с одной девушкой. Нет, конечно, уже не девушкой – в смысле, что имеет двоих детей. Ей пошёл двадцать первый год. Как её увидишь – сразу влюбишься. Редкой красоты, верно говорю.

    Сын учителя пребывал в замешательстве. Плоть его подталкивала к свиданию, требовала разрядки и расслабления, а душа сопротивлялась и ныла. Он пробормотал:

    – Ты меня смутил, Сита. Прямо змей-искуситель какой-то.

    Тот похлопал друга по плечу:

    – Будет, будет строить из себя херувима. Ежели не в юности, то когда же ещё предаваться соблазнам? Юность нам дана для греха, чтобы было, что замаливать в старости.

    Проглотив комок в горле, начинающий воин спросил:

    – А когда пойдём?

    – Завтра после бани и сходим. Я пошлю с мальчишкой-слугой весточку и предупрежу, что нас будет двое. Пусть и Антонина готовится.

    Велисарий взглянул на него с испугом:

    – Так её зовут Антонина?

    – Да, а что? Не понравилось имя?

    – Имя с двойным значением: «беспечальная» – хорошо, а «беспечная» – плохо.

    – Для любовницы и то и другое необходимо. Ты ведь не жену себе выбираешь, а всего лишь спутницу для утех и неги.

    Возражать было больше нечего, и пришлось подчиниться.

    На другое утро оба мылись в термах, называемых в столице «Зевсксипп» – по огромной статуе Зевса, установленной возле входа. Были в бане и другие необычайные изваяния – Аполлона, Афродиты, Гомера; натуральнее всего выглядел Гомер: он стоял, как живой, словно собирался пропеть знаменитые свои «Илиаду» и «Одиссею».

    Вышли на улицу распаренные, свежие. Подхватили слуг, по приказу хозяев накупивших до этого фруктов, сладостей, вина, сели в бричку и поехали в квартал Пульхерианы близ Золотого Рога, где снимали комнаты многие невысокого ранга служители муз – дрессировщики, акробаты, гимнасты, стихотворцы средней руки, музыканты, художники. Дамы-плясуньи зачастую после выступлений отдавались зрителям-мужчинам за плату; это в Византии было традиционно и считалось вполне естественным. Господа побогаче брали многих артисток на содержание.

    От стены Константина повернули направо и остановились около цистерны, чем-то напоминавшей современные водонапорные башни: из неё вода шла по желобам в жилые дома и смывала нечистоты в сточные канавы.

    Постучали в ворота двухэтажного здания, и привратница им открыла; беспрестанно кланяясь, проводила внутрь. Из покоев выплыла невысокая полногрудая дама лет сорока; тога и туника не скрывали её выдающихся форм; тёмно-русые волосы были собраны на затылке. Сита поцеловал хозяйку в пухлую румяную щёчку и сказал приятелю:

    – Познакомься, Лис. Это моя любимая Комито.

    Велисарий приложил к груди руку. Женщина одарила его ласковой улыбкой и произнесла:

    – О, какой красавчик! Аполлон златокудрый, да и только. Можно позавидовать Антонине. – И, повысив голос, громко позвала: – Нино, где ты там? Поскорее спускайся, гости уже приехали.

    Заскрипела деревянная винтовая лестница. Сын учителя разглядел вначале белые ступни в пробковых сандалиях, складки тоги, золотистый поясок, завязанный выше талии, лебединую шею, завитки смоляных волос за розовым ушком, чувственные пухлые губы, вроде бы надутые, острый нос, черные глаза с поволокой, дуги черных, сросшихся на переносье бровей… Наконец, поистине античная гурия оказалась пред ним – стройная, высокая, с дерзкими насмешливыми глазами за длиннющими тёмными ресницами. Говорила она чуть гортанно, низко:

    – Рада вас приветствовать, господа. Вы и есть тот самый загадочный славянин из Сердики?

    – Почему загадочный? – удивился Велисарий. – Я такой же, как все нормальные люди.

    – Э, не прибедняйтесь, милейший. Вы красивы, как олимпийские боги, и, держу пари, без одежды ещё прекраснее, чем в одежде!

    Все заулыбались.

    – Как зовут вас, бессмертный небожитель?

    – Велисарий, с вашего позволения.

    – Очень напоминает библейского Елизария. Зарик, Арик, нет?

    – Я бы предпочёл просто Лис. Так меня звала покойная маменька.

    Антонина на мгновение опечалилась:

    – Да, моя маменька тоже умерла. Мне тогда было только девять. И меня приютила тётя Комито, да хранит её Небо от напастей! Я ей век буду благодарна.

    – Хватит, хватит о грустном, – перебила Антонину хозяйка. – Сколько можно стоять в дверях? Соблаговолите пройти в комнаты. Там уже накрыто.

    Слуги поставили на столы принесённые угощения, господа легли на обеденные кушетки, женщины подавали яства и напитки, а затем, присев рядом со своими избранниками, потчевали их с руки и, конечно же, лакомились сами. Вскоре от выпитого вина разговор стал совсем бесстыдным, шуточки – солёными, а поступки – дерзкими. Вот уже Комито и Сита принялись целоваться и ласкать друг друга без зазрения совести, совершенно не обращая внимания ни на то и дело появлявшихся слуг, ни на Велисария с новой своей подружкой. Антонина потянула гостя за полу туники:

    – Лис, пойдём ко мне. Наверху спокойнее.

    Тот повиновался.

    Кровь пульсировала в висках, голова немного кружилась. Он подумал: с Македонией было много проще, всё происходило в темноте ночью, вроде само собой, без участия разума; а красавица Нино как-то напрягала его, несмотря на хмель, и заметно смущала.

    По скрипучим ступенькам поднялись наверх. Женщина прильнула к нему, обвила руками, крепко обняла и смачно поцеловала. Заглянула в глаза сочувственно:

    – Ты, никак, дрожишь? Что ли в первый раз?

    Сын учителя искренне признался:

    – Нет, не в первый, но в третий.

    Дама рассмеялась:

    – Это ничего, это пустяки. Ни о чём не думай. Я сама всё сделаю.

    И умелыми, ловкими движениями быстро его раздела. Велисарий стоял перед ней совершенно голый, красный от стыда и совсем беспомощный. Антонина сказала:

    – Ну, приляг, мой милый. Так. Спокойнее. Дайка привяжу кисти и ступни.

    – Для чего ещё? – усомнился юноша.

    – Скоро сам почувствуешь. Не пугайся, больно не будет.

    Вскоре он лежал, обездвиженный, только грудь вздымалась от частого дыхания и зрачки казались увеличенными вдвое.

    Нино поднялась, распустила волосы – и они широкой чёрной волной заструились по белой материи, расстегнула пряжку – и туника начала оседать. Ворот задержался на высокой крепкой груди, но не выдержал и опал, обнажив большие коричневые соски с вздыбленными шариками в центре. Ткань скользила дальше по талии, показала тёмную ямочку пупка, и, когда до лона оставался всего лишь какой-то миг, чаровница кокетливо повернулась к юноше спиной и явила разгорячённому взору Велисария смуглые сферы ягодиц, налитых, упругих. Он заглатывал воздух тяжело, весь отдавшись созерцанию этих прелестей. Между тем Антонина стала приплясывать нагая, двигаясь в странном восточном танце, с плавными, змееобразными извивами рук, талии и бёдер, то вставая на цыпочки, то вращая корпусом, то закидывая голову, выгибая шею. Чёрная полоска на женском месте, элегантно подбритом, узком, то и дело мелькала, появляясь и прячась, откровенно дразня. Наконец, Нино замерла, подняла руки вверх, и приятная дрожь прокатилась по всему её телу, заставляя вибрировать каждый бугорок, каждую овальность.

    Лис уже хрипел, а она не прикасалась к нему. Только прилегла чуть поодаль, чтобы он видел хорошо, и сама с собой начала играть: послюнявив пальчик, провела им по своим соскам, мяла их, оттягивала, щипала, издавая при этом сладострастные стоны; перешла затем к животу, бёдрам и другим заветным местам, возбуждая себя ритмично, даже исступлённо, начала действительно самопроизвольно подрагивать – низом живота, станом, ягодицами, вся заколыхалась, забилась, заходила ходуном на постели, выгибая шею и закатывая глаза, широко оскалившись. Извиваясь в путах, юноша взревел:

    – Не могу больше, Нино, не могу, развяжи меня!

    Но плутовка не подчинилась, а, легко поднявшись, оседлала его верхом и устроила бешеную скачку, будто бы хотела загнать до потери пульса. Оба задыхались, мокрые от пота, обезумевшие, бесстыдные. На лицо Антонины налипали волосы, и она, продолжая скачку, то склоняла голову, то откидывала назад. Наконец, вспыхнувшая в их глазах шаровая молния увеличилась, разрослась безмерно и разверзлась на тысячи сияющих искр, потрясая тела и души; постепенно начала гаснуть, гаснуть, уходить на нет и совсем исчезла, а в телах возникло изнеможение, расслабление и усталость…

    Женщина скатилась с любовника, развязала удерживавшие его тесёмки и прильнула с нежностью. Он её крепко обнял и прижал к себе, ласково шепнул:

    – Кисонька моя, это чудо, чудо, – и поцеловал.

    Улыбнувшись, она спросила:

    – Значит, не жалеешь?

    Он счастливо вздохнул:

    – Нет, конечно! Ты богиня любви, просто Афродита.

    – Ну, а ты просто Дионис. У тебя такие крепкие мышцы. Обожаю мускулистых мужчин.

    Молодой человек посмотрел лукаво:

    – Ну, и много их было у тебя, этих мускулистых?

    Сморщив носик, бестия ответила:

    – Ай, какая разница? Много, мало… Все они забыты. Все они не стоят одного твоего мизинца.

    – Правда? Не обманываешь меня?

    – Я вообще никогда не вру.

    Танцовщица легла на спину, подложила руки под голову и уставилась в потолок; Лис водил загрубевшей от мозолей ладонью по её шарикам-соскам. Произнёс негромко:

    – Расскажи о себе.

    Антонина дёрнулась:

    – Тоже мне, придумал! Ничего не сообщу интересного.

    – Расскажи, пожалуйста. Очень любопытно.

    Нино слегка помедлила, но потом всё же согласилась:

    – Ладно, слушай. Папа мой – сириец из Антиохии. Кто такой? Да возничий на ипподроме. До сих пор в бегах принимает участие. Может, ты и знаешь – старый Леонтий, нет? Ну, не важно. Мы с ним редко видимся. Мама из Ахайи – эллинка. Полюбила его, он её – в общем, понимаешь. Я и родилась. А потом он ушёл к другой. Мама умерла, а меня взяла тётя Комито. Вот и вся история.

    – Нет, а как же дети? У тебя же двое детей.

    – Ну и что, что дети? – женщина пожала плечами. – Залетала по глупости. И не успевала освобождаться.

    – Сколько им исполнилось?

    – Сыну – шесть, дочери – четыре.

    – О, уже большие.

    – Да, смышлёные крохи. Рассуждают почти как взрослые.

    – Кто же их отец?

    Антонина приподнялась на локте:

    – А не слишком ли много вопросов за один раз? Для чего тебе?

    – Просто ты мне нравишься. Знать хочу о тебе побольше.

    – Много будешь знать – скоро состаришься. – И она обвила его шею руками, звонко поцеловала в губы. – Ты мне тоже нравишься. Тёплый и большой. От тебя пахнет по-мужски. Я с ума схожу от подобных запахов.

    Он слегка лизнул козелок её ушка, а она от этого вдруг опять задышала часто, подалась к нему и затрепетала. Велисарий снова лизнул – чувственнее, страстно, запустил кончик языка в лабиринты раковины и добился новых судорог по всему её телу. Чаровница пробормотала:

    – О, как хорошо… Словно ты вошёл в меня снова…

    – Может, повторим?

    – Обязательно, милый… Только отдохну несколько мгновений.

    Так они любили друг друга, бурно, яростно, а потом, не имея сил больше ни на что, задремали в тесных жарких объятиях. И проспали бы долго, если бы служанка, появившись на лестнице, их не разбудила:

    – Господин Велисарий, господин Велисарий! Госпожа Комито с господином Ситой просят вас к себе.

    – Передай, что уже спускаюсь.

    Он поцеловал Антонину в губы, мягко произнёс:

    – До свиданья, лапа. Если не случится наряда, караула и других глупостей, я примчусь к тебе в грядущее воскресенье.

    – Буду ждать, мой хороший, приходи скорее.

    – Обещаешь, что ни с кем не изменишь мне за эти дни?

    Женщина надулась:

    – Как тебе не стыдно! Я не уличная гетера, между прочим. И живу только с теми, кого люблю.

    – Значит, я по сердцу тебе?

    – О, ещё бы, Лис!

    Оба воина возвращались домой в нараставших сумерках. Глядя на товарища, Сита усмехнулся:

    – У тебя такое блаженство на лице – прямо как начищенный золотой сияешь!

    Сын гимнаста ответил:

    – Да, я счастлив, Сита. Ничего подобного раньше не испытывал. Сказка, наваждение просто!

    – Очень рад за тебя, приятель.

    – Твой должник теперь.

    – Ай, какие у друзей счёты! Ты доволен, и это главное.

    – Нет, не говори. Я ценю доброту ко мне и всегда буду благодарен за всё хорошее – и тебе, и Петру, и дяде Юстину.

    Помотав неуёмней шевелюрой, благодушный исавр пробормотал:

    – Ох, уж эти славяне с их велеречивостью! Пылкие создания. Ладно, ладно, не обижайся. Всё идёт, как ему положено. Живы будем – славою сочтёмся.

5

    Неожиданно выяснилось вот что: прежним любовником Антонины был гвардеец Константин – тоже из охраны монарха, старше Велисария на два года, из абазгов (абхазов) с Черноморского побережья Кавказа. Вспыльчивый, заносчивый, он однажды избил сожительницу, заподозрив её в измене, и она, оскорблённая в лучших чувствах, прогнала кавказца. Молодой человек, поостыв, пытался возобновить отношения, но гордячка и слышать не желала о примирении. Константин обиделся, начал распускать о ней недостойные сплетни, утверждая, что он сам её бросил, и, когда узнал, что теперь его пассия благосклонна к выходцу из Сердики, подошёл к нему и сказал:

    – Слышал, Велисарий, угораздило тебя переспать с этой сукой? Ты хороший парень, и хотел бы предупредить: опасайся пить и есть все, что подают в доме Комито.

    – Почему? – спросил сын учителя, сильно побледнев.

    – Ведьмы, ворожеи. Знают секреты тайных снадобий. Подмешают порошок в пищу и вино – потеряешь волю и начнёшь поступать по их прихоти. Я от их колдовства чуть не умер.

    – Быть того не может.

    – Хочешь, на кресте поклянусь? Ведь она отца сына своего тоже уморила. Пол-Византия это знает. Правда, правда. Будучи тринадцати лет от роду, отдалась заезжему фокуснику, а потом с ним сбежала. Кочевала по городам и весям. Научилась от него волшебству, чёрной магии, составлению ядов. Родила ребёнка. А затем мужа отравила, драгоценности хапнула и сошлась с дрессировщиком медведей. Родила от него второго ребёнка, но супруга однажды загрыз топтыгин. И пришлось ей вернуться к тёте Комито.

    Велисарий потрясённо молчал, а абазг увлечённо продолжал разглагольствовать:

    – До меня у неё были Дорофей и Маркелл. Мы её делили с Терентием, а потом, до тебя, но после меня, принимала Каллистрата и Евдокима. Так что не обольщайся, Лис, и не верь в большую любовь Антонины. Ты у неё не первый и не последний.

    Славянин сильно покраснел и ответил глухо:

    – Может, и не первый. Это всё равно, ибо к прошлому ревновать нельзя. Но последний – точно, потому что я задумал на ней жениться.

    Константин даже поперхнулся:

    – Что? Жениться?! Ты в своём уме?

    – Я люблю её.

    – Разве это повод? Женятся, на ком выгодно, а с блудливыми шлюхами, вроде Антонины, просто забавляются… Нет, конечно, если ты намерен сделаться посмешищем у всей гвардии… чтобы каждый показывал на тебя пальцем и говорил: «Вот идёт болван, у которого жена отдавалась любому…»

    Новобранец не выдержал и, схватив собеседника на ворот туники, процедил сквозь зубы:

    – Слушай, ты, грязная свинья, я хотя и младше по званию, но отделаю тебя так, что потом не сможешь иметь детей!

    Тот с усилием отодрал руки Велисария от себя и воскликнул:

    – Отцепись, урод! Прочь с моей дороги. О таких, как ты, не хочу мараться. Но найду способ проучить. Мы, абазги, не прощаем обид.

    – Не грози, не страшно. – Лис глядел исподлобья, тяжело дышал. – И держись подальше от меня и от Антонины. Если я услышу, что опять поливаешь её помоями, точно оскоплю, так и знай.

    – Как бы самому не остаться без причиндал!

    Этот разговор больно ранил пылкого влюблённого.

    Он, конечно, понимал, что его красотка – далеко не святая, а её мастерство в части удовольствий говорит само за себя, но отказывался поверить в неразборчивость своей танцовщицы. Просто Константин, решил Велисарий, злится на потерянную подругу; может, сам когда-то собирался на ней жениться и теперь, отставленный, продолжает негодовать.

    Нино не такая. Легкомысленная – конечно; бесшабашная, заводная – неоспоримо; но не подлая, не коварная и, само собой, не продажная. Не давала поводов заподозрить её в измене. Сохраняет Велисарию верность. Прикипела сильно.

    Но сомнение от слов Константина всё-таки запало Велисарию в душу. Не горело, но тлело. И однажды полыхнуло обжигающим пламенем.

    Перед Рождеством, привезя Антонине в подарок золотое колечко и надев ей на средний палец правой руки, сын учителя с жаром выпалил:

    – Это в знак того, что мы обручаемся.

    Женщина нахмурилась и, стянув драгоценность, отдала назад:

    – Не хочу. Возьми.

    – Что с тобой? – изумился он. – Почему не хочешь?

    – Не желаю замуж.

    – Я тебе не люб?

    – Очень даже люб, ты прекрасно знаешь. Я вообще ни за кого не хочу. Мне моя свобода дороже.

    Юноша сидел и хлопал ресницами. Озадаченно произнёс:

    – Не могу понять… Что плохого в семейной жизни?

    Та взглянула с невесёлой улыбкой:

    – Лучше ты скажи – что хорошего? Рабство и свобода – в этом и заключена разница. А замужество – добровольное рабство.

    Лис проговорил:

    – Если любишь мужа – рабство сладкое.

    – Чепуха. Столько сразу возникает проблем. Столько обязательств! Головная боль – да и только.

    Он обиделся:

    – Ну, конечно, хлопотно: верность сохранять и блюсти себя. А тебе по нраву быть сегодня с одним, завтра со вторым, послезавтра с третьим. Или даже с ними тремя, собранными вместе! Я не верил, дурак, думал, что наветы: Дорофей, Маркелл, Евдоким, Константин, Терентий… Или кто там участвовал ещё? Всех и не упомнишь! Для чего обязательства, лишние проблемы с надоедливым мужем? Много проще бабочкой порхать с цветка на цветок.

    Танцовщица опустила ресницы:

    – Наболтали уже… Константин, наверное? Ну, а кто ж ещё! Я его прогнала – он и бесится. Не мужик, а баба. Ненавижу сплетников… – Облизала губы. – Да, бывала со многими. Разве непонятно? Я живой человек, а не столб с глазами. Полюблю – и дарю любовь. Как тебе сейчас. Но, быть может, привяжусь и ещё к кому-то. Что тогда с тобой делать? Убивать?"

    Велисарий посмотрел на неё с прищуром:

    – Значит, правда, что отца своего ребёнка ты убила?

    Антонина вздрогнула и нахмурилась ещё больше:

    – Нет, неправда. Он был фокусник и колдун, изучал магические свойства веществ. И случайно выпил не из той плошки. Отравился сам.

    – Так я и поверил! Ты колдунья и приворожила меня.

    Нино усмехнулась:

    – Ну, считай, как хочешь. Только я клянусь, что не ворожила.

    Молодой человек поднялся:

    – Клятвы твои пусты. И не стоят выеденного яйца.

    – О, как мы меняемся в настроениях! Только что предлагал жениться, а теперь позоришь.

    Он проговорил:

    – Да, позорю, потому что надеялся, думал, что наветы не имеют под собой основания. И явился к тебе с открытой душой, предложил не терять друг друга. Вместе строить нашу судьбу. Пробиваться к благополучию сообща. Ну, а ты? Вылила на меня ушат холодной воды.

    – Именно: холодной. Поостыть не мешало бы тебе.

    Велисарий отшвырнул кольцо, повернулся и пошёл к двери. Бросил на ходу:

    – Раз не дорожишь мною, то живи как знаешь. Раз тебе свобода твоя дороже.

    Женщина сказала ему вдогонку:

    – Скатертью дорога. Стригунок, цыплёнок. Свататься пришёл. Молоко не обсохло на губах… Может, грудь хочешь пососать? Станется с тебя…

    – Да пошла ты!… – распахнул дверь ногой и убрался, не обернувшись, бормоча ругательства.

    Антонина проводила его грустным взглядом и вздохнула горько:

    – Ну и ладно. Тоже мне, подумаешь, небожитель! На тебе свет клином не сошёлся! – И, уткнувшись носом в ладонь, заплакала.

    А у Лиса на сердце тоже было скверно; завернувшись в плащ, он верхом скакал вдоль стены Константина, миновал Ливадию, спешился на берегу Ликоса и присел на камень. С неба сыпался мелкий дождь. Было ветрено и прохладно. Голые деревья стояли, зябко шевеля поникшими ветками. Тучи плыли низко, чуть ли не касаясь башен-бастионов. Серые волны реки набегали на коричневый влажный песок.

    Молодой человек сказал:

    – Вот и женился.

    Поднял мокрый прут и задумчиво вывел на песке по латыни: «Improbe amor…» Это было начало стихотворной строчки Вергилия: «Improbe amor, quid non mortalia pectora cogis?» («О жестокая любовь, почему ты истязаешь сердца людей?»)

    Вспомнил слова отца, предостерегавшего от соблазнов столицы. Как он там, отец? Как там Сердика, старые друзья? Македония? Для чего Велисарий здесь, а не с ними? Кто решил, что его счастье в Константинополе?

    Сын гимнаста вытер платком лицо и какое-то время сидел с сомкнутыми веками. А затем прошептал:

    – Наплевать. Я не сдамся. Киснуть из-за баб не намерен. Не одна Антонина на свете.

    Взял коня под уздцы, сунул ногу в стремя и, поднявшись в седло, мысленно завершил фразу:

    – А она ещё пожалеет. В миг моего триумфа, наивысшей славы, власти и величия. Брошу взгляд в толпу, стоя в колеснице, и, увидев её, кину подаяние – медную монетку. Большего она от меня не дождётся.

    Стиснув зубы, поскакал к воротам, чтобы поскорей оказаться дома и отвлечься повседневной работой. Но в особняке у дяди Юстина поджидал нашего героя сюрприз. Принимая от хозяина лошадь, Кифа произнёс:

    – Где вы пропадаете? Мы тут заждались. Гости к вам.

    – Кто? – спросил Велисарий, вскинув брови.

    – Век не угадаете.

    Начинающий воин рассердился:

    – Что ещё за игры в загадки? Говори немедля!

    – Извините, извините, я не ожидал, что у вашей милости скверное расположение духа. Но сейчас настроение станет лучше. Прибыла из Сердики Македония.

    Тот опешил:

    – Македония?! Что-нибудь с отцом? Отчего она?

    – Слава Богу, с вашим батюшкой всё в порядке. А она оттого, что желает быть вместе с вами.

    – Ой, уж будто бы! Хватит насмехаться.

    – Никакого смеха. Так и объяснила: без него мне не жить. Любит потому что.

    Просияв, Лис заулыбался:

    – Не обманываешь меня? Точно, любит?

    – Не сойти мне с этого места. Влюблена, как кошка. А и то: прошагать столько стадиев [5]5
  Стадий – мера длины, в разные периоды имела значения – от 150 м до 189 м; римская миля равнялась 8 стадиям.


[Закрыть] на своих на двоих, по таким-то погодам скверным, с узелком за плечами! Что-нибудь да значит.

    – Где ж она теперь?

    – Дожидается вас в людской.

    – Так зови скорее.

    Ну и Македония! Словно ангел, прилетевший с небес, принеся на крыльях благую весть. Словно противоядие от губительной страсти к Антонине. Велисарий теперь спасён.

    У себя в комнате сбросил плащ, костяным гребнем расчесал спутанные кудри, бороду и усы. Выглянул в окно и увидел, как слуга идёт по двору рядом с хрупкой фигуркой в тёмной накидке на голове. Да она похорошела как будто бы. Или нет, просто повзрослела?

    Дверь открылась. Кифа провозгласил с вальяжностью:

    – Ваша милость… Разрешите доставить…

    Господин махнул на него рукой:

    – Ну, иди, иди. Не мешай, пожалуйста.

    Македония подняла на него глаза – перепуганные, несчастные. Разлепила спёкшиеся губы:

    – Извините за беспокойство… Коли я некстати, возвращусь назад…

    Он шагнул к ней, опустил с макушки платок и провёл ладонью по расчёсанным на пробор светлым полосам. Ласково сказал:

    – Да куда ж назад? По таким-то погодам скверным?

    У неё в зрачках вспыхнула надежда:

    – Значит, дозволяете мне остаться?

    – Дозволяю, само собой. – Обнял её за плечи и прижал к себе. – Здравствуй, дорогая. Как я рад, что решилась ко мне прийти.

    Посмотрела на него всё ещё с сомнением:

    – Правда, рады?

    Ничего не произнося, просто взял и поцеловал горячо. А она ответила, обняла и прижалась страстно.

    В доме у Юстина отнеслись к появлению новой служанки с должным пониманием.