Текст книги "Топот бронзового коня"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

    Не оставил без внимания самодержец и Церковь. Главным его желанием оставалось примирение Римского и Константинопольского епископатов – в первую голову, и Константинопольского с Александрийским – во вторую. Но задача эта казалась невыполнимой: если Константинополь сближался с Римом, то Александрия грозила расколом; и наоборот. Приходилось хитрить и лавировать: император заигрывал с Папой Римским, а императрица, монофиситка, привечала своих единомышленников из Египта.

    Обратил он внимание на военное дело. Чтобы возвратить себе земли прежней Римской империи (всю Италию, Галлию, Испанию и север Африки с Карфагеном), надо было обеспечить тылы на востоке, укрепив границы державы с Персией. Вызвав к себе друзей – Ситу с Велисарием, – автократор сказал:

    – Самый ненадёжный участок на тамошнем фронте – это Армения и Лазика, на которые претендует шахиншах Кавад. Мы должны умерить его аппетиты, отогнать подальше и построить крепости – как оплоты нашего присутствия на Кавказе. Кто из вас готов справиться с поручением василевса?

    Сита слегка поправился, возглавляя императорскую охрану, – отрастил животик и щеки, – а зато шевелюра изрядно поредела и не выглядела, как раньше, всклокоченной. Он был счастлив в браке с Комито.

    Велисарий, напротив, оставался таким же стройным, как раньше, но черты его лица сделались серьёзней и строже. Две упрямые складки пролегли возле губ, несколько морщин появились на лбу и на переносье, голос загрубел. Сын учителя Косты выглядел суровым зрелым мужчиной, и когда негодовал, то смотреть в его глаза, излучавшие ярость, было страшновато. Лис по-прежнему любил Антонину, опекая её детей и приёмного сына Феодосия; слухам о романе жены с Феодосием никогда не верил и грозил, что повесит каждого, кто такие сплетни распространяет.

    На вопрос Юстиниана ответил:

    – Ваше величество, только прикажите, и хоть завтра поведу ромейскую армию на восток. Честно говоря, надоело сидеть в столице. Годы уходят, а душа жаждет острых ощущений.

    Царь приязненно улыбнулся:

    – Уж чего-чего, а острые ощущения я тебе гарантирую – и на западе, и на востоке. Мы не для того приходили к власти, чтобы предаваться неге и удовольствиям. Удовольствия пока подождут. Надо совершить главное. – Резко повернулся к исавру: – Ну, а ты, Сита, что молчишь? Опасаешься покинуть стены Константинополя и нагретую постель Комито?

    Покраснев, начальник царской охраны проговорил:

    – Нет, ну почему же… Для меня желание самодержца – закон… Просто не решаюсь взять на себя ответственность за всю операцию. Если с Велисарием заодно – то другое дело. Вместе понадёжнее.

    Согласившись, василевс заключил:

    – Вместе так вместе, я не возражаю. Собирайтесь в поход. Разработайте планы вторжения в приграничные районы Персии, а потом уточним всё и согласуем. Главная задача: чтобы шахиншах не посмел тревожить Романию больше. Я хочу держать на востоке малые силы, дабы основные бросить на запад. Жду вас у себя через две недели. Корабли готовятся, нужные войска на подходе, скоро выступать.

    Оба полководца покидали Халку возбуждённые, взбудораженные словами императора, обсуждали первейшие задачи. Сита произнёс:

    – Нет, меня не кампания беспокоит. Мне чего? Я человек военный и готов к любому приказу руководства. Жалко Комито. Как она и Соня будут без меня?

    Друг пожал плечами:

    – Забирай с собой. Я, к примеру, намереваюсь взять жену непременно.

    – Не опасно ли? Вдруг противник прорвётся и захватит в плен наших близких?

    – Маловероятно, если будем вести себя дальновидно, выстроим надёжную оборону. И потом сознаюсь: не могу без Нино, должен обладать ею пусть не каждую, но хотя бы через ночь. Изменять ей с наложницей? Не хочу, не стану.

    Велисарий умолчал и ещё об одной причине: не хотел оставлять её в столице с пасынком Феодосием; в слухи он не верил – но на всякий случай лучше обезопаситься…

    Сита почесал в голове:

    – Да, тебе хорошо, у тебя дети взрослые. А моей дочке только два исполнилось. Брать её с собой не могу.

    – И не надо: есть же мамки, няньки. Поручи девочку прислуге.

    – Ни за что на свете! Разлучать её с Комито не имею права.

    – Ну, тогда терпи. Раньше осени не вернёмся – это в лучшем случае. При плохом повороте событий можем задержаться на пару лет.

    – Пару лет! – поперхнулся Сита. – Но ведь на побывку-то можно отъезжать? При отсутствии активных боевых действий?

    – Поживём – увидим.

    В доме Велисария от известия о походе все заволновались. Антонина сказала, что отправится с мужем обязательно, ей давно хотелось поменять обстановку, посмотреть новые края; лишь спросила: а не взять ли мальчиков – Феодосия с Фотием? Им обоим скоро стукнет шестнадцать… Отчим возразил: нет, пока останутся дома, пусть закончат учёбу, возмужают как следует; года через два вновь обсудим. Но зато с Прокопием согласился: надо, чтоб историк поехал и запечатлел на пергаментах все перипетии событий; и к тому же его острый ум, нетрадиционный подход ко всему происходящему пригодятся в кампании; да и поиграть в шахматы будет с кем.

    Феодосий не огорчился, что его не берут, – для чего лишения и невзгоды в неизвестных пределах, если можно пожить в своё удовольствие дома? Да ещё без опеки взрослых? Слишком пристальное внимание мачехи ему надоело. Даже ходят слухи, что у них интимные отношения. Это ложь. Он не мог бы пойти на святотатство. Пусть она не родная мать, тем не менее; и потом – ей тридцать, а ему вдвое меньше; и ещё – навлечь на себя проклятие Велисария тоже совершенно не хочется. Вот и хорошо: взрослые уедут, а они с Фотием погуляют на славу, пошалят и поколобродят!

    Только Фотий сильно огорчился: он хотел в поход, бредил бранной славой и мечтал сделаться таким же, как отчим. Ну и что, что ему всего пятнадцать? Надо опыта набираться с юных лет. А закалке его и силе могут позавидовать взрослые гвардейцы. Нет, несправедливо с ним обошлись. Умирай теперь от зевоты в душных классах и пыльных библиотеках вместо полей сражений; да, в сражениях можно умереть в прямом смысле, но при этом жизнь отдать за великие цели, исполняя волю василевса; а какие такие цели в дурацких штудиях? Как он ненавидит античных авторов, сочинивших никому не нужную бредятину!

    Подготовка снаряжения и судов, тщательный осмотр конницы, завезённого продовольствия заняли несколько недель. Император утвердил стратегические планы, и отплытие состоялось вскоре после Пасхи. Отслужили молебен в храме Святого Петра, погрузились на сотню грузовых и десяток боевых кораблей и отчалили от пристаней Золотого Рога. Провожая взглядом Константинополь, пышную свиту василевса и василисы, всё ещё стоявших на восточном берегу Влахернской гавани, стены Влахернского дворца, празднично настроенный Прокопий думал о том, как ему чудесно повезло в жизни: быть свидетелем эпохи Юстиниана, всех его великих преобразований и участвовать в походе под водительством Велисария и Ситы! Кто ещё из историков сможет похвастаться такой участью?

    По ступенькам на палубу поднялась Антонина – в шерстяной накидке и шерстяном плаще (ветер был прохладный и довольно противный), посмотрела на учёного иронично:

    – Вы такой довольный, кир Прокопий, словно отправляетесь не в военный поход, а жениться.

    Он ответил:

    – Правильно подмечено. Но хочу уточнить: женятся практически все, и в женитьбе нет ничего такого, что могло бы потрясти умы поколений, а военный поход каждый уникален и является событием историческим. Вот и радуюсь этому, как мальчишка.

    – Ну, а как с опасностью? На войне часто убивают.

    – Убивают и в мирной жизни – помните, как меня едва не зарезали из-за нескольких десятков монет? Ну, а что касается моей роли в этой кампании, то она, пожалуй, не намного опаснее вашей. Я советник командира, человек штатский, в боевых действиях не участвующий. Что ж бояться зря?

    Нино усмехнулась:

    – Вас послушать – так для нас двоих это увеселительная прогулка!

    – Будущее покажет. Склонен думать, что пока лишь разминка перед основным развлечением.

    – Вы о чём, простите?

    – Настоящей большой войны в Персии не будет. Шах Кавад немолод, и серьёзно бороться за Армению и Лазику у него недостанет сил. Основные походы ждут нас впереди.

    – Не пугайте меня, пожалуйста, – женщина поёжилась.

    – И не думал пугать, поверьте. Я, наоборот, хотел вдохновить на поддержку мужа, где ни оказался бы он по желанию автократора – в Азии, Европе или Африке.

    Нино отмахнулась:

    – Ну вас, право! Никуда больше не поеду. Персии с меня будет вполне достаточно.

    – Ох, не зарекайтесь. Аппетиты у василевса приличные. А кому же их удовлетворять, как не Лису?

    Волны на Босфоре были немалые, но гребцы работали слаженно, и флотилия хоть не очень быстро, но уверенно продвигалась к Чёрному морю.

3

    Иоанн из Каппадокии по традиции посетил императора ночью, ибо тот не спал до пяти утра. Должность Иоанна называлась «эпарх двора», но фактически мы назвали бы его премьер-министром, так как вся хозяйственная, административная жизнь Романии замыкалась на нём. Он, конечно же, подворовывал и из каждых трёх добытых в качестве налогов монет брал одну себе, и Юстиниан знал об этом, но смотрел сквозь пальцы на проделки приятеля – ради тех, первых двух монет. Для реформ и завоеваний требовались деньги. Колоссальные деньги. И Каппадокиец мог их доставать.

    Иоанн был кругленьким пучеглазым человечком, лысоватым, несмотря на тридцать восемь своих лет, чрезвычайно подвижным и вечно потным; нижняя губа выдавалась вперёд, и поэтому злые языки называли его губошлёпом. Он умел работать, требовать с людей, вплоть до чрезвычайной жестокости, но умел и отдыхать – у себя в загородном дворце с молодыми рабынями и несметным количеством выпитого и съеденного; оргии порой продолжались сутками, но потом эпарх двора поднимался после сна с постели как ни в чём не бывало и с удвоенной энергией отдавался работе. И ещё он был страшно суеверен, обращал внимание на приметы, предсказания и держал при себе целый сонм гадалок. Так одна из них в состоянии транса пробормотала: «Через двадцать лет ты наденешь одежды Августа». Иоанн истолковал данное пророчество как своё возможное восшествие на престол и лелеял эту мечту с вожделением. Стать Иоанном I на константинопольском троне сделалось его тайным навязчивым желанием.

    Он увидел Юстиниана сидящим за столом, сплошь заваленным свитками. Император ночью был без головного убора и в простой хламиде без позументов; то и дело обмакивая перо в чернильницу, что-то быстро писал по-гречески. У Каппадокийца это вызвало удивление:

    – Вы по-гречески, а не на латыни, ваше величество?

    Тот ответил не сразу, не желая прерывать мысль. Завершив фразу и поставив точку, поднял на товарища серые внимательные глаза.

    – Что, прости, я не слышал? А, на греческом? Да, на греческом. Почему мы должны писать документы на латыни, если все в обиходе говорят по-гречески?

    – Такова традиция. Юридические кодексы на латыни, медики пишут на латыни, мы считаем себя Романией, а Романия – это латынь.

    – Я не вижу противоречия. Мы – Романия и останемся Романией до скончания века, ибо восстановим империю в прежних её границах. Правовые термины, медицинские термины на латыни и будут. Для учёных людей нормально, но простой константинополец нас не понимает. Он не понимает царских указов, дремлет во время литургий на латыни. Разве это правильно?

    – Папа Римский с нашим патриархом будут против.

    – Поворчат, поворчат, а потом согласятся. Я ведь исапостол – ты забыл? Выше Церкви, выше всех земных учреждений. Мне никто возражать не смеет.

    Иоанн вздохнул:

    – Я попробую.

    Василевс рассмеялся, отшвырнул перо, заложил руки за голову, потянулся, выгибая затёкшую спину, и сказал:

    – Ну, попробуй, попробуй, губошлёп.

    Подчинённый проглотил прозвище и заговорил сдержанно:

    – Снова о таможне. Ваше величество год назад распорядились упорядочить таможенный сбор – брать октаву со всех товаров, учредив таможни в основных гаванях – Иероне и Авидосе. Но торговцы в ответ на это подняли цены на товары. Из-за цен принялись роптать покупатели. Некоторые навикулярии – судовладельцы – в знак протеста обещают сжечь свои корабли. Может быть, ослабить таможенный гнёт?

    Император нахмурился. Посмотрел на эпарха двора снизу вверх из-под сдвинутых сурово бровей:

    – Отступить? Слабость показать? Никогда.

    – Ваше величество, иногда тактически надо отступить, чтобы в результате выиграть стратегически. Для чего спотыкаться на ровном месте? В данном случае отступление не слабость, а разумный компромисс.

    – Никогда, – повторил Юстиниан. – Всех, кто недоволен, будем карать безжалостно. Недоимщиков – в тюрьмы. Истязать, подвергать страшным наказаниям, пыткам, чтобы запугать остальных. Никаких послаблений никому. Слышишь, Иоанн? Вся империя – как один отлаженный механизм. По-армейски чётко, без разговоров.

    Выходец из Каппадокии покачал головой:

    – В идеале – да, но на практике такого не будет. Люди не гвардейцы, и заставить всех выполнять команды нельзя. Жизнь разнообразнее и сложнее… Уж кого-кого, а меня нельзя заподозрить в мягкости, я последнее отберу у налогоплательщика по закону; но и мне понятно: если перегнуть палку, то налогоплательщик либо помрёт (и тогда уже с него денег не возьмёшь), либо бросится на тебя с ножом (и тогда тебе, зарезанному, будет не до налогов). Надо соблюдать меру.

    – Замолчи, глупец, или мы поссоримся, – холодно сказал самодержец. Помолчав, спросил: – Есть ещё вопросы? Или у тебя все?

    – Нет, пока не все, – продолжал упрямиться Иоанн. – Жалобы идут на Трибониана.

    Удивлённый монарх воскликнул:

    – На Трибониана? Да какие же?

    – Выступая на процессах в суде, зачастую топит невинных и, наоборот, оправдывает преступников. За большую мзду. Выгородит любого, если тот хорошо заплатит.

    – Доказательства есть? Схвачен за руку?

    – За руку не схвачен, ибо все боятся связываться с любимчиком василевса и главой «Комиссии десяти» – Corpus Juris Civilis. Но коль скоро будет ваша воля, то расследование учинить можно.

    У Юстиниана снова потемнели глаза:

    – Воли моей не будет. Доверяю Трибониану полностью. Как тебе, как, допустим, Велисарию или Нарсесу. И не допущу раздоров в наших рядах. Жалобщиков гнать. Непокорных – сечь. Понял или нет?

    – Совершенно, ваше величество.

    – Можешь быть свободен.

    – У меня ещё одно маленькое дельце.

    Самодержец фыркнул:

    – Вот зануда, право! Никакого почтения к Божьему помазаннику. Говорят: ступай – а его не выгонишь!

    – Маленькое дельце, но важное.

    – Ладно, так и быть. Доложи.

    – Мне не нравится тот поэт аравийский – ул-Кайс. Больно уж пройдошист.

    – Ну и что?

    – Ходят слухи, что ему покровительствует… очень покровительствует… женская особа, приближенная к вашему величеству…

    Устремив на него цепкий взгляд, император выпалил:

    – Кто же это?

    Иоанн смешался:

    – Я не смею произнести…

    – Нет уж, говори, коли начал.

    – У меня отсохнет язык.

    – Феодора, что ли?

    Тот согнулся в почтительном поклоне:

    – Не хотел огорчать… но упорные слухи… лучше вы узнаете от меня, чем со стороны…

    Автократор поднялся, заложил руки за спину и прошёлся вдоль стола взад-вперёд. Снова посмотрел на Каппадокийца:

    – Стало быть, болтают? Что, они близки?

    – Ах, увольте, ваше величество, от таких подробностей. По моим сведениям, он приходит к ней на свидания по ночам в Вуколеон. И не реже, чем раз в неделю. Это достоверно. А об остальном – что там происходит внутри – мне сие неведомо.

    – Так узнай! Узнай! – стиснул кулаки император. Но потом быстро передумал: – Нет, не надо. Я уж сам как-нибудь устрою… Хорошо, иди. – Поглядел на кланяющегося эпарха двора и спросил печально: – Как ты думаешь, я рогат?

    Покраснев, вельможа ответил:

    – Не могу помыслить…

    Подойдя к нему почти что вплотную, сын Савватия произнёс мирным тоном:

    – Нет, скажи, как есть. И без церемоний. Просто как мужчина мужчине. Как приятель приятелю. Ты не исключаешь измены?

    У чиновника выступили капельки пота на лбу:

    – Я не исключаю, ваше величество…

    Застонавший Юстиниан отвернулся. Пробубнил чуть слышно:

    – Сука, тварь. Как была гетерой, так и осталась… – И возвысил голос: – Хорошо, ступай. Я тебе не забуду этой услуги. Сделал правильно.

    Дверь за Иоанном закрылась. Пётр сморщился и заплакал горько, словно пятилетний ребёнок. Помнил, как однажды, будучи ещё маленьким, он повздорил с отцом и сказал Савватию: «Ты – дурак!», а отец при всех снял с него порты и отшлёпал звонко ладонью; мальчик убежал на конюшню, рухнул в сено и залился слезами – от обиды и унижения, от безвыходности, бессилия. Точно так плакал и теперь. Повелитель большей части христианского мира. Полубог. У которого в руках миллионы жизней… Жалкий, оскорблённый и опозоренный. Кем? Своей женой! Той, которую он любил больше всех на свете!…

    Вытащил платок из-за пояса, вытер слезы и надсадно высморкался. Зло проговорил:

    – Вышлю в монастырь. И её, и Комито вместе с Антониной. Чтобы духу их не было в Константинополе. Шлюх продажных.

    Сел, закрыл глаза, кое-как отдышался. Снова произнёс для себя самого:

    – Впрочем, может, врут? Искажают факты, чтобы нас поссорить? Феодора – монофиситка, многих раздражает, а её контакты с монофиситами из Египта вызывают гнев патриарха… Не хотят ли её убрать? Опорочить в моих глазах и услать подальше? – Он опять поднялся. – Как я мог поверить? Феодора и какой-то араб? Чушь, нелепица, бред больного воображения. Видел я этого араба. Да, его приводил Нарсес. Плохо помню, что ему хотелось… Кажется, просил денег. Совершенно верно: чтобы я помог подавить мятеж у него на родине и затем располагал им в качестве защитника наших рубежей в провинции Аравия… Надо спросить Нарсеса, чем всё дело кончилось. Видимо, пришлось обещать поддержку. Милый молодой человек, да ещё поэт. Неужели Феодора польстилась? Нет, невероятно. всё– таки она меня любит. И потом – долг императрицы… Женщина с умом даже при минутной симпатии не позволит себе расслабиться… Ну, а вдруг сломалась, уступила чувствам? Господи, как страшно! Ведь она – единственный близкий человек, на которого можно опереться… Если ей не верить, то кому же верить?!

    Взял кувшин с холодной водой (самодержец почти что не пил вина с тех пор, как вступил на престол, – лишь кагор во время таинства причащения; просто не испытывал к вину склонности; и ещё – опасался отравления), быстро наполнил золотой кубок и с немалой жадностью осушил. Вытер губы, сам себе сказал:

    – Я сейчас пойду и проверю. Любопытства ради. Сразу станет ясно. – Кое-как уложил пергаменты в кованый ларец и замкнул ключом, что висел у него на поясе, а чернильные принадлежности бросил в беспорядке. Взял свечу, подошёл к стене, где стояла фальшивая колонна, и нажал на скрытый за ней рычаг. Часть колонны сдвинулась, образуя вход на чёрную винтовую лестницу; освещая путь пламенем свечи, стал спускаться вниз, а затем по тайной галерее перебрался в гинекей – там жила императрица; и опять по винтовой лестнице начал подниматься в её спальню. Этот переход был придуман для того, чтобы слуги во дворце меньше знали об интимной жизни царственных особ.

    Снова сдвинулась часть фальшивой колонны, и Юстиниан оказался в будуаре у василисы. Самодержец прислушался, сделал шаг к высокому ложу под балдахином, отстранил занавеску и взглянул внутрь. Ложе оказалось пустым. У монарха перехватило дыхание, а свеча в руке мелко задрожала. Он почувствовал, как с чудовищной скоростью бьётся сердце. И от пота становится мокрой шея.

    Прошептав ругательства, автократор спустился по чёрной винтовой лестнице на другую галерею – ниже первой – и пошёл не в сторону собственных палат, а к подземному переходу из Большого дворца в Вуколеон, где, как утверждал Иоанн, Феодора встречается с этим арабом. «Главное – застать их врасплох, – колотилась мысль в распалённом мозгу императора, – уличить на месте. И тогда пощады не будет. Кайса – бросить на растерзание диким животным. А её постричь в дальнем монастыре. Где-нибудь в Армении. Пусть якшается со своими монофиситами. Проливает слезы по утраченному могуществу». Начал подниматься по новой лестнице. И, открыв потайную дверь, вышел в задней комнате малого дворца. Миновав узкий коридор, неожиданно столкнулся с караульным-евнухом.

    – Кто здесь? – звонко выпалил тот.

    – Что, не узнаешь своего владыку? – бросил василевс и свечу поднёс чуть ли не к глазам.

    У скопца задрожали губы:

    – Ваше величество… я не ожидал…

    – Он не ожидал!… Все не ожидают, кто надеется избежать кары за грехи… Где укрылись эти мерзавцы? Говори немедля!

    – Кто? – отпрянул охранник.

    – Будто сам не знаешь! Ну, веди, болван, или я велю, чтоб тебя лишили не только достоинства, но и головы!

    Стражник засеменил по большому коридору, а затем на женской половине повернул к одной из дверей. Низко поклонился:

    – Как приказано вашим величеством…

    – Тихо! Замолчи! Дверь открой, – и вошёл в просторную комнату.

    За столом сидела императрица и неспешно лакомилась малиной. На полу, на маленьком пуфике, подогнув ноги вбок, Имр-ул-Кайс играл на кифаре и произносил какие-то слова на арабском. Оба вздрогнули при виде Юстиниана. В воздухе повисла жалобная нота, изданная тонкой струной.

    Феодора встала, и глаза её, расширенные от страха, были словно воды Босфора перед грозой. А поэт упал на колени и застыл, согбенный.

    Самодержец холодно спросил:

    – Как сие понять, дорогая? Почему принимаете посторонних мужчин тайно от супруга? Вы, наверное, предавались блуду?

    Василиса нервно прочистила горло и сказала робко:

    – Блуду? Да Господь с вами! Вы же видели: мы сидели совершенно невинно, полностью одетые, предаваясь исключительно духовным занятиям – пению и стихам.

    – Да, но почему ночью? Не в Большом дворце, а Вуколеоне? Под завесой секретности?

    Женщина ответила:

    – Дабы не тревожить ваше величество.

    Он воздел очи к потолку:

    – Ах, какая трогательная забота! Оба берегли мой покой! – перестал иронизировать и насупился: – Вы преступники оба и должны быть наказаны.

    – Мы преступники? – заломила руки императрица. – Мы преступники? В чём же преступление наше? Может, мы лежали в постели? Находились в опочивальне? Или же катались по полу? Ничего подобного! Слушать музыку и питаться малиной – нынче преступление?

    – Вы, сударыня, безусловно, знаете, что имею в виду.

    – Нет, не знаю, сударь.

    – Хорошо, извольте: просто я зашёл раньше или позже. Либо преступление уже совершилось, либо предстояло. Только и всего.

    Феодора возмущённо воскликнула:

    – Вы не смеете обвинять меня без наличия фактов. Вы, юрист, знаток юриспруденции! Где же ваша хвалёная рraesumptia? Или к частной жизни это не относится?

    Самодержец не выдержал и повысил тон:

    – Да, но почему ночью?!

    – Если ваше величество любит работать по ночам, отчего вы считаете, что другим нельзя?

    – Вы, по-моему, не работали.

    – Отдыхали. Тем более.

    – Женщина и мужчина отдыхают наедине. Ночью, по секрету от мужа. В потайном помещении… Этого достаточно для моих подозрений? Или у меня нет воображения?

    – Ваше воображение слишком пылкое. Между мной и ул-Кайсом ничего противозаконного не было. Я могу поклясться.

    – Даже на кресте поклясться?

    – Даже на кресте.

    Император засопел, но не захотел дальше продолжать. Повернулся и пошёл к двери. Дёрнул за шнурок, вызывая стражу. И, когда караульные появились, сухо приказал:

    – Этот господин должен находиться во дворце под арестом. До особого моего распоряжения. Обращаться с ним следует гуманно, но строго. Если убежит или же умрёт от побоев – посажу на кол каждого из вас. – А когда охрана увела бедного араба, обернулся к императрице: – Следуйте за мной. С вами разговор ещё не окончен.

    Та взмолилась:

    – Петра! Петра! Ну, подожди. Не смотри так мрачно. Ты ведь знаешь: я тебя люблю. Лишь тебя одного и никого боле. Повелителя бескрайней империи, императора-солнце. – Опустилась перед ним на колени. – Ты один в моём сердце. С первого мгновения нашей первой встречи на форуме Константина. И, поверь, до последнего вздоха моего. Не казни, пойми. Мне хотелось развлечься и пощекотать себе нервы…

    – Ах, пощекотать нервы?

    – Слушать любовные песни на арабском, вдалеке ото всех, под покровом ночи – очень необычно… Это же волнует, распаляет кровь…

    – Распаляет кровь! Ты в него влюбилась? – И монарх сгрёб в кулак её волосы на затылке, потянул назад, чтобы заглянуть в лицо Феодоре.

    Василиса продолжала стоять на коленях, смежив веки.

    – Ты в него влюбилась? – повторил самодержец.

    Женщина разъяла ссохшиеся губы:

    – Может быть… чуть-чуть… он такой приятный…

    – Сделала своим… фаворитом?! – он проговорил это слово как-то неуверенно, побоявшись произнести «любовником».

    Быстро открыв испуганные глаза, дама прошептала:

    – Нет, поверь! Между нами ничего не было.

    – Врёшь. Не может быть. Ты сама призналась, что в него влюблена.

    – Но причина не означает следствие. Имр мне нравится как мужчина и как поэт. Ну и что из этого? Разве со всеми, кто нам нравится, надо обязательно ночевать? Разве не существует просто духовной близости? Той невинной полудружбы-полулюбви, о которой говорил нам Платон?

    – Твой Платон был язычник. Я издал указ о закрытии Платоновской Академии в Афинах как рассадника безбожия и неверия.

    – Знаю, одобряю. Но Платон утверждал и здравые вещи. Платоническая любовь существует…

    Автократор отпустил её волосы и сказал брезгливо:

    – Чепуха собачья. «Платонически», как ты соизволила выразиться, стало быть – духовно, безгрешно, – можно обожать что-то бестелесное и абстрактное. Бога, например, или Родину. Там, где есть материя, там и похоть.

    Собеседница его удивилась:

    – А любовь родителей и детей? Есть материя, но нет похоти.

    – Ерунда. Мальчики хотят своих матерей, а отцы – своих дочек. Просто в силу традиций сдерживают себя.

    Феодора потупилась:

    – Тем не менее я клянусь: между мной и Имром ничего противозаконного не было.

    Он мотнул подбородком в раздражении:

    – Ну, не знаю, не знаю. Хватит, поднимайся. И пойдём к себе.

    Василиса посмотрела на него нерешительно:

    – Ты ведь не сошлёшь меня в дальний монастырь?

    – Говорю: не знаю! Я решу позднее.

    – А его не убьёшь? Ул-Кайса?

    Самодержец усмехнулся невесело:

    – Все-таки печёшься о нём… Нет, убить не убью. Но из города удалю непременно. Пусть отправится к Велисарию, повоюет с персами. А потом видно будет.

    Женщина взяла подол его тоги и поцеловала порывисто. Царь поморщился:

    – Ох, ну сколько можно? Ты забыла, что давно не фиглярка, а императрица? Встань. Пошли. – И, не обернувшись, удалился из комнаты. Перепуганная супруга поспешила за ним.

    День спустя страсти улеглись, и, хотя монарх продолжал общаться с царицей резко, даже немного грубо, но наказывать пока не спешил. А она, наконец, поняв, что её свободе и жизни ничего не грозит, успокоилась и повеселела. Лишь спросила у евнуха Нарсеса:

    – Кто вчера ночью посещал императора?

    Тот задумался и ответил твёрдо:

    – Только Иоанн из Каппадокии.

    – Только Иоанн?

    – Совершенно точно.

    – Хорошо, спасибо. Никому не говори о моём вопросе.

    – Как желает ваше величество.

    Феодора подумала: «Значит, Иоанн. Значит, это он донёс обо мне и Имре. Больше вроде некому… – Сжала губы зло: – Берегись, гадёныш. Если Петра со мной не расправится, я с тобой расправлюсь наверняка. Ты у меня подохнешь в монастыре. Так и знай, мерзкий губошлёп!» – а своих обидчиков василиса никогда не прощала.

4

    Накануне отплытия в Персию Антонина велела, чтобы дочка Магна переехала жить к Комито. Подчеркнув при этом: «Так мне будет спокойнее». – «Чем спокойнее?» – удивилась та. «Что тебя не соблазнит Феодосий». – «Очень надо было! – покраснела девушка. – Раньше я сохла по нему, а теперь совершенно нет. Больно уж заносчив». – «Вот и пусть лишится возможности завладеть тобой ненароком». – «Ненароком? – вспыхнула наследница. – Что я – кукла, бессловесная тварь, взять которую ничего не стоит?» – «Ладно, ладно, не кипятись. Поживи у бабки. Скоро мы вернёмся, и тогда будем снова вместе». Но уж если начистоту, мать боялась не за целомудрие дочери: просто не желала искушать дорогого пасынка, сохранить его сердце не обременённым страстями к прочим женщинам, кроме неё самой. Ревновала к Магне. Не хотела упускать юного красавчика.

    А красавчик, говоря откровенно, не вздыхал ни по Магне, ни по Антонине. Дочь казалась ему дурнушкой, чересчур нескладной для её тринадцати лет, а мамаша – чересчур старой для её тридцати. Нет, однажды он случайно увидал из окна, как его драгоценная мачеха, лёжа в гамаке в саду и лениво читая свиток, неожиданно начала водить рукой между бёдрами и затем не только себя довела до экстаза, но и пасынка, возбудившегося от вида оголившихся женских прелестей, бьющихся в конвульсиях, и запачкавшего тунику буйным извержением. Феодосий не любил вспоминать этот эпизод и не думал о сближении с Антониной.

    И его, и Фотия занимали иные чувства. Первое – ипподромные скачки и переживания за своих, за «синих». А второе – их полуночные проделки, выходившие порой за рамки приличий. Но пока родители были дома, оба ещё держали себя в узде. А когда Велисарий с женой и Прокопием, погрузившись на корабли, распрощался с Константинополем, юноши, предоставленные сами себе, ринулись во все тяжкие.

    Одевались они в сине-голубое, в том числе плащи, необъятные шальвары, туфли с загнутыми кверху носами. Под одеждой носили у бедра небольшие обоюдоострые кинжалы (а свободное ношение оружия невоенными лицами было запрещено императорским указом и каралось сурово, вплоть до смертной казни). Делали это больше из бравады, никого не ранив и тем более не зарезав на ипподроме. В общих драках участвовали нередко. Но смертоубийств не было: днём гвардейцы на цирковых трибунах быстро разнимали дерущихся.

    Совершенно иначе всё происходило ночью. И венеты («синие»), и прасины («зелёные») неизменно сбивались в банды (даже не обязательно враждовавшие друг с другом – зачастую смешанные), нападали на случайных прохожих, избивали и грабили, женщин и мальчиков подвергали насилию, все по очереди, иногда и одновременно, а ещё убивали мужчин на спор. Скажем, так. Отловив какого-нибудь несчастного, большей частью нищего, слабого, больного, начинали хвастаться. Феодосий говорил: «Спорим, я убью его с первого удара под сердце?» – «Это ерунда, – говорили другие. – Это каждый может. Ты вспори ему брюхо одним ударом – от лобка до грудины». – «И потом смотреть на его кишки? Фу, какая гадость! Вспарывайте сами». Или Фотий предлагал: «Спорим, я ножом снесу ему голову?» – «Что, одним ножом?» – «Да, одним ножом». – «Спорим, не снесёшь? Надо позвонки ещё перебить». – «Спорим?» – «Спорим!» Фотий, конечно же, проигрывал, оставался весь измаранный кровью да ещё платил проигранные монеты. Но подобные развлечения забавляли всех.