Текст книги "Звоночек 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Маришин

Эпизод 14

Конно-механизированная группа Потапова наступала в междуречье Вилии и Березины вдоль железной дороги от Молодечно через Сморгонь на Вильно, отрезая польскую группировку в «литовском аппендиксе». Из-за того, что удар Жукова был нанесен на несколько дней позже главного, направленного на Барановичи, то нас миновали такие прелести, как удары во фланги, поскольку резервы противника уже были брошены против прорывающихся на Брест и Белосток двух кадровых танковых корпусов Белорусского фронта. В целом, эта война совсем не походила на освободительный поход «эталонного» мира. Здесь многочисленная польская армия, пока сидела в обороне, сражалась отчаянно, а прорывы пыталась закрыть контрударами своих кавалерийских и механизированных бригад. К счастью для нас, крупных подвижных соединений у поляков не было, как и координации действий, поэтому разрозненные наскоки на фланги, сравнимые по силе с атаками какого-нибудь стрелкового полка, наши танковые корпуса отразили с легкостью. А после того, как советские мехчасти пошли в глубину территории Польши и от Молодечно, Рыдз-Смиглы дал приказ на отход под прикрытием арьегардов. Ослаблением польских боевых порядков в полной мере воспользовался Апанасенко, начав наступление уже всеми силами. Советские стрелковые корпуса, прорывая фронт на узком участке, по примеру Рокоссовского в Маньчжурии выбрасывали вперед подвижные отряды из разведбатов дивизий, корпусной танковой бригады, одного-двух, в зависимости от количества автотранспорта, стрелковых полков на грузовиках и моторизованной артиллерии, силой не уступавшие танковой дивизии. Уже третьего числа, когда авангард нашей КМГ подходил к Вильно, начертание Белорусского фронта приобрело вид гребенки, которая своими красными зубьями, особенно мощными на флангах, вонзалась глубоко вглубь польской территории. Только в «литовском аппендиксе» наблюдалось некоторое отличие. 10-я армия, занимавшая участок фронта севернее 8-й, своими левофланговыми корпусами польскую оборону прорвать не смогла, так как там поляки отходить не стали, упрямо сидя в обороне. Они стали сворачивать свои боевые порядки с севера на юг, очевидно уплотняя их с целью создать компактную мощную группировку для прорыва в сторону Польши. Поэтому лишь правый фланг 10-й быстро продвигался вперед вдоль латышской границы.

Советское командование, в соответствии с доктриной глубокой операции, специально задач на окружение не ставило. Они вытекали автоматически из логики географии, вследствие начертания сети дорог и границ. Но это полякам, вынужденным бежать пешком вперед танков под ударами советской авиации, получившей свободу действовать над всей территорией восточнее линии Керзона, мало помогало. Еще неизвестно, что было хуже, бои в окружении или вот такой марафон. Судя по всему, управление армией противника уже было потеряно и вражеские дивизии, бригады и полки действовали самостоятельно на свой страх и риск. Некоторые, которым отрезали пути отступления, пытались прорваться, другие сдавались, третьи бежали, терпя бомбежки и короткие фланговые удары, четвертые, решив, что все равно не уйти, били сами во фланг нашим прорывам. Понятно, что такие разрозненные действия не могли сколько-нибудь помешать советскому наступлению.

Четвертого июля нам из штаба фронта спустили директиву с немцами в бои не вступать и линию Нарев-Висла не переходить, поскольку накануне между СССР и Германией в Берлине был заключен пакт о ненападении, подписанный Молотовым и Риббентропом. В тот же день гитлеровские войска перешли границы Польши. Как я и ожидал, встав перед выбором, война с Польшей или война с СССР, который стал безотлагательным в связи с советским наступлением, Гитлер выбрал первое. Антанта была явно шокирована таким развитием событий и на следующий день, надеясь отыграть ситуацию назад, предъявила Берлину ультиматум вернуть назад свои войска. В противном случае угрожала войной. Полагаю, ни в Лондоне, ни в Париже не верили, что Гитлер ультиматум отклонит. Как и в Берлине, что Антанта объявит Германии войну. Но в результате произошло именно это. Шестого числа, после получения от немцев ответа, Англия и Франция поочередно объявили себя в состоянии войны с Третьим Рейхом. СССР в этой катавасии предпочли не заметить, поскольку объявление войны еще и нам автоматически означало русско-германский военный союз – кошмарный сон атлантистов.

Я же в это время, после того как КМГ вырвалась таки из крепких дружеских объятий 8-й ударной армии, путешествовал в тылах 5-го танкового корпуса вместе с АТРБ, чтобы иметь свободу сразу же, в случае получения известий о массовом выходе из стоя техники, направить самый мощный свой резерв к месту событий. К счастью, потери машин были мизерные, а повреждения исправлялись на бригадном, полковом и дивизионном уровнях. В основном страдали обычные грузовики из-за винтовочно-пулеметных обстрелов колонн из лесных массивов и дело обходилось пробитыми радиаторами. Гораздо больше внимания требовала трофейная автотехника. Поскольку все, что было на ходу или легко исправить, похватали передовые части, то мы подбирали уже всякий убитый хлам или, проходя, отмечали его местонахождение на карте. На всякий случай. Вдруг будет остановка и тогда за ним можно будет послать команды эвакуаторов. Любопытно, что наиболее многочисленным среди трофеев был 5-тонный грузовик «Польский ФИАТ», который являлся итальянской моделью, лишь приспособленной для местных условий. В Польше для этих машин делали лишь кузова и шасси, а моторы, коробки передач и задние мосты завозили с Аппенинского полуострова. Машина сразу же глянулась моим ремонтникам тем, что ее двигатель был нашим, советским Д-100-2, выпускавшимся в Италии по лицензии, правда в варианте с несколько меньшей мощностью, всего 130 лошадиных сил. Даже если грузовик не получалось быстро реанимировать, то его двигло, полностью совпадающее по посадочным местам с оригиналом, быстро скидывалось и направлялось в запас агрегатов. В остальном подобранный нами польский автопарк состоял из различных машин, грузовых и легковых, французского происхождения, явно доставленный сюда уже после начала войны. Среди них оказались тринадцать тяжелых танковых транспортеров «Берлие» и уникальный четырехосный эвакуационный тягач «Латиль»-М4ТХ с мощной лебедкой из состава виленской танковой роты. Она была выброшена навстречу прорыву 5-го ТК, но разгромлена разведбатом 13-й танковой дивизии. Французские R35, даже устроив засаду, ничего не смогли поделать своими 37-миллиметровыми пушками с нашими БА-11, которые принялись их расстреливать из трехдюймовок. В результате шесть польских танков было подбито, два начисто сгорели, а остальные пять просто брошены скрывшимися в ближайшем лесу экипажами. Чуть позже на дороге разведчики нагнали и транспортеры поляков. Поскольку «Берлие» были хороши тем, что имели специальное погрузочное устройство, позволявшее ставить на платформу технику, а не загонять ее своим ходом, то их отдали нам для сбора всяческого хлама. Трофейные же танки пока потащили те же «Берлие».

Третьего июля захватить с наскока Вильно не получилось. Разведбат 13-й танковой, наткнувшись в городе на части двух польских пехотных дивизий, изготовившихся к упорной обороне, понеся потери, отступил и занялся, в ожидании подхода главных сил КМГ Потапова, разведкой окрестностей, выслав дозоры в сторону литовской границы, Лиды и Гродно. Четвертого числа Вильно был окружен силами наших 13-й и 15-й танковых дивизий, 14-я была развернута фронтом на север на участке свыше 25 километров для обеспечения от группировки в «литовском аппендиксе», а кавкорпус наблюдал за южным направлением Лида-Гродно, перехватив все сколько-нибудь проходимые дороги. КМГ вела разведку и приводила в порядок свои части после форсированного марша. Я догнал основные силы только пятого числа, развернув АТРБ восточнее Новой Вильни, куда вскоре должен был подойти и ремонтный поезд. К счастью поляки сумели разрушить железнодорожные пути лишь на небольшом участке, проходившем через их главные позиции, который был быстро восстановлен нашими военными железнодорожниками, уже успевшими пропустить к нам на подмогу дивизион бронепоездов. Его техническое обеспечение также легло на мои плечи. В качестве презента в ознаменование нашего будущего боевого сотрудничества мы сбагрили военным железнодорожникам все 11 R35, поставив их на захваченные в Новой Вильне железнодорожные платформы. Эти трофейные танки за корпусом не то что своим ходом, даже на транспортерах поспевали с огромным трудом и, к тому же, жрали дефицитный, по нашим меркам, высокооктановый бензин, который на эти самые транспортеры и нужен был. Дивизион бронепоездов отдарился десятком нормальных цистерн образца 1908 года, бывших, и снова русских, с тем самым искомым бензином. Разлив одну из них по бакам, бочкам, сняли пустую с железнодорожной рамы и, установив на два связанных поперечинами продольных деревянных бруса, попробовали поднять ее на «Берлие». Получилось! Так путем переливания, монтажа-демонтажа, превратили десять транспортеров в топливозаправщики, которые при нужде можно было легко трансформировать в обратном порядке. Правда, заливать их под пробку было нельзя, только на две трети во избежание сильной перегрузки. Все равно, ста тонн топлива, которые они могли за раз поднять, трофейным машинам хватить должно надолго. Три оставшиеся «француза» были зарезервированы мной под перевозку на марше захваченных в одной из панских усадеб сельскохозяйственных тракторов Катерпиллар-60, тех самых, что в «эталонном» мире были у нас превращены в «Сталинцев». Три бульдозера и десять цистерн в нашей тыловой жизни много полезнее, нежели одиннадцать несуразных танков.

Простой народ от войны страдать не должен! Так считал я, так считали и мои подчиненные. Но вот всевозможных «эксплуататоров» раскулачить – святое дело! Поэтому в панских усадьбах мы брали не только трактора, но и продовольствие для прибившихся к нам полутора тысяч пленных. Именно прибившихся, а не захваченных. Те польские войска, которые попали под каток нашего 5-го танкового и Кубанского кавалерийского корпусов, были рассеяны, лишены организации и снабжения и небольшими группами шарахались сейчас по окрестностям. Так как это были второочередные дивизии, развернутые по мобилизации в восточных польских областях, то местные белорусы, с оружием и без, просто разбрелись по домам, даже и не думая воевать за Польшу. Другую часть личного состава польских войск составляли украинцы. Меньшая их часть, которой с советской властью было совсем не по пути, сбилась в банды и занялась грабежом и резней. Страдали не только поляки, но и местные жители, литовцы, белорусы, евреи. Просто потому, что бандитам очень хотелось жрать. А уж если им в руки попадали польские военные, тем паче – офицеры, то они могли только пожалеть, что дожили до этого момента. Одну такую банду, грабившую хутор, накрыла на горячем разведрота 652-го мотострелкового полка 14-й танковой дивизии и, после короткого боя, захватила десяток грабителей, которых прилюдно повесили по приговору военного трибунала в Новой Вильне. Случай способствовал тому, что и так немало помогавшие нам местные жители фактически стали лучшими нашими разведчиками, не только сообщая о появлении групп окруженцев, но и выслеживая их, работая проводниками. Большая же часть украинцев, связав либо перебив в своих подразделениях поляков, просто выходила к нашим войскам, выбирая именно тыловиков, наподобие нас. Понятно, подальше от войны, поближе к кухне. Точно так же поступали и выжившие в лесу польские офицеры и подофицеры, которым смерть грозила отовсюду, но от нас в наименьшей степени. Только-только оказавшись в плену, пане офицеры, коих набралось около трехсот человек, сразу же стали качать права, требуя, чтоб мои бойцы им чуть ли не прислуживали и с негодованием отказываясь выполнять любую работу. Пришлось взять их на пушку, построив и объявив, что раз они мне бесполезны, в отличие от рядовых, то я отправляю их в тыл под конвоем их же бывших подчиненных, перешедших на сторону Красной Армии, поскольку своих бойцов выделить не могу. Поляки резко сбледнули с лица, осознав перспективу, и чуть ли не на коленях умоляли меня оставить их при АТРБ, божась, что будут паиньками. Пришлось поверить. И действительно, шипя на нас втихомолку по-польски, тем не менее, комсостав разбитой нами армии, набивая кровавые мозоли, махал лопатами на отрывке капониров под машины не только не хуже украинцев, но и оставляя их по объему перемещенного грунта далеко позади.

Чтобы, во избежание, не вставать постоем у обывателей, лагерь я приказал разбить в поле у дороги на правом берегу Вилейки, между Мичкунами, стоявшими на левом, и деревней Мозейки, у проходившей в двух с небольшим километрах западнее железной дороги. До Вильно отсюда было около двенадцати километров, что гарантировало от артобстрела. Пленных, кроме природных поляков, мы совсем не охраняли. Да и за теми приглядывали получившие оружие их бывшие подчиненные. Покидать же общий лагерь, обозначенный отрытыми под технику капонирами, без приказа или разрешения не разрешалось никому, ни пленным, ни бойцам РККА.

– Что у тебя здесь происходит?! – недовольно ворчал приехавший к следующему вечеру навестить меня и моих бойцов полковой комиссар Попель. – Пленные с оружием ходят, красный флаг, как парус у фрегата вывесил на мачте! Врученный где?

– Не пленные, товарищ полковой комиссар, – а бойцы вспомогательных рот из сознательных элементов разбитого Войска польского, перешедшие добровольно на сторону РККА. Между прочим, пропущенные через особый отдел и не вызвавшие подозрений. Большинство – уроженцы западной Украины. И не ходят, а несут охрану периметра лагеря автотанковой базы. Что касается флага, то на наших летунов цветных дымов не напасешься себя обозначать. Носятся, как мухи над фекалиями, того и гляди на наш табор, который с виду вообще не понять чей, советский или польский, бомбы сбросят. Бомбардировщики-то ладно, привычные, ученые, есть надежда, что разберутся. Но сейчас, в связи с отсутствие противника в воздухе, и истребители с бомбами летают! У этих же соколов реакция вперед мысли, моргнуть не успеешь, как угостят.

– Самовольничаешь, – продолжал ворчать Попель. – Зачем тебе эти пленные сдались? Своих бойцов нет?

– Свои бойцы – все как один мастера и при деле, трофеи ремонтируют. Коли уж вы так воюете, что нам работы нет. А безделье – прямой путь к разложению.

– А ну, как перебьют они вас?

– С чего бы? Мужики в переплет попали, так что и деваться-то им некуда. Или к нам или в банды. Они в банды не пошли и уже этим располагают. И зуб у них на поляков вырос огромный. А слышал бы ты, как они меж собой про СССР говорят, как про землю обетованную! – стал я горячо заступаться за уже своих новоявленных бойцов, пусть пока и в польской форме с красными повязками на рукавах, но вдруг запнулся и резко сменил тему. – А в Гражданскую как воевали? Из Белой в Красную армию не переходили ли? Вот и здесь один к одному. И вообще, – усмехнулся я и пропел куплет из «Сентиментального марша» Булата Окуджавы:

 
Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,
Какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной,
Я все равно паду на той, на той единственной гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.
 

– Сплюнь! – одернул меня комиссар.

– А вы, товарищ Попель, в сознательность народных масс, похоже, не очень-то и верите? – прищурившись, перешел я в наступление. Не век же мне оправдываться! – Не доверяете трудовому крестьянству, вставшему на сторону Советской Власти?

– Как же я не доверяю? Доверяю! Но сперва победить надо, разобраться, кто есть кто! А как попало доверять – себе дороже!

– Ну так победили уже их. Да они, по совести говоря, не особо нам и сопротивлялись. Иначе б мы к Вильно так быстро не вышли. У меня здесь только сознательных тысяча двести человек! Кормить их задарма? Из каких таких запасов? Мне продовольствия строго на списочный состав отпускают и ни грамма больше! Что, пленных надо голодом уморить или сразу расстрелять, чтоб не мучились?

– В тыл отправь…

– Где он, тот тыл? До границы больше ста километров! И кто их конвоировать туда будет? Мои слесаря, сварщики и фрезеровщики? Я, между прочим, Кирпоносу о прибившихся ко мне людях докладывал, но ему видно недосуг! А раз так, то я своей волей направляю энергию масс в организованное и позитивное русло! Стрелкового оружия насобирали на два с лишним полка, одних французских винтовок МАС36 больше восьмисот штук, не говоря уж о, собственно, польских. Пулеметов – сотни! Любые! Шательро, Гочкиссы, Браунинги, станковые, ручные, даже два десятка крупнокалиберных! А еще у меня пушки и минометы есть! Значит, будут у меня свои охранные пулеметные роты. Одну уж, в пять взводов по тридцать человек и шесть станкачей, как видишь, сформировал. Как остальных пленных особый отдел проверит, тоже вооружу. Потому, как они у меня уже есть, просто на хозяйстве используются. Будет на каждый мой батальон по одному охранно-пулеметному. Командовать ротами мои ж военинженеры будут. По совместительству. И вообще, захваченными ресурсами штаб корпуса распоряжается нерационально, такое мое личное мнение.

– Ну, как знаешь, – махнул рукой, видя, что я закусил удила и давать украинцев в обиду не собираюсь, Попель. – Останусь у тебя до вечера и заночую. Посмотрю, как вы тут с пленными разбираетесь, поговорю с людьми.

Я повел Попеля по своему лагерю, растянувшемуся на полкилометра в длину и метров на двести в ширину, ограниченному с трех сторон оврагом, дорогой и рекой Вилейкой, четвертое направление которого, в сторону поля, было открыто. Периметр у нас был построен из обращенных выездами внутрь капониров и напоминал бастионный фронт стародавней фортеции. Роль куртин выполняли самодельные рогатки-заграждения и траншеи за ними, вырытые, чтоб люди бездельем не маялись и лишние мысли им в голову не лезли. Везде, на валах капониров и в траншеях были подготовлены и кое-где уже заняты, контролируя стволами все вокруг, пулеметные позиции. Как говорится, если людей нечем занять – совершенствуй оборону, это дело бесконечное. Если неделю простоим, у меня и противотанковые рвы и ДЗОТы здесь будут. До ближайшего леса километр всего.

Постепенно обойдя все подразделения и наши, и пленных, мы добрались до особистов, которые втроем, в присутствии моих комиссаров, опрашивали, вызывая к себе поодиночке украинцев. Видно было, что это им уже изрядно поднадоело и работа шла без интереса. Поглядев на всю эту мороку, я решил разрубить гордиев узел единым махом и, с благословения полкового комиссара, который сам уже достаточно насмотрелся и наговорился, приказал построить всех непроверенных. Обращение мое к ним было коротким.

– Солдаты Войска польского! Так как большинство из вас не является природными поляками, а угнетаемыми в панской Польше украинцами и белорусами, перенесшими множество обид от представителей и властей так называемой титульной нации, мы предоставляем вам возможность и право сражаться плечом к плечу с бойцами РККА за освобождение Украины и Белоруссии от польского ига! Польша будет разбита и очень скоро. Украина и Белоруссия будут свободными. Каждый из вас сейчас может сделать свой выбор. Или остаться военнопленным, за что вас никто не упрекнет, но и потом, когда вы станете гражданами СССР, не поблагодарит. Или вернуться домой освободителями, бойцами РККА. Имейте в виду, что с военнопленных взятки гладки, но тот, кто принес присягу в РККА, за нарушение ее карается сурово. К вам это относится вдвойне. Любое предательство, трусость, своеволие, неподчинение приказам командиров, грубое нарушение дисциплины – расстрел. Поэтому, кто в себе неуверен, останьтесь на месте. Желающие принести присягу и вступить в ряды РККА, пять шагов вперед!

Несмотря на грозное предупреждение, на месте осталось не больше полутора сот человек, остальные вышли. Три взводных коробочки вообще, коротко пошептались, после чего из строя вышли капралы и скомандовали те самые пять шагов. Выбор сделан. Пленным – лопаты. Новым бойцам, после принесения присяги – оружие. Так как читать по-русски умели далеко не все, то повторяли, выходя поодиночке перед строем, за комиссаром, а расписывались уже сами. Так, в один день, я заимел себе шесть пулеметных рот, вооруженных, чтобы отличать по звуку выстрела, французскими винтовками МАС36 и ста восьмьюдесятью станкачами, двадцать четыре из которых – крупнокалиберные польские браунинги и таким же количеством ручников.

Насколько своевременным это было, показало уже утро девятого июля. Накануне вокруг Вильно загрохотало – дивизии 5-го ТК пошли на штурм города, который, с сильным гарнизоном, мы не могли оставить у себя в тылу. Передать блокаду тоже оказалось некому, поскольку 8-я армия шла южнее, а 10-я – севернее. В тот же день послышалась канонада на фронте 14-й танковой дивизии. Пошла на прорыв польская группировка из «литовского аппендикса». Ни та, ни другая сторона за день не достигли решительных результатов. Наши ворвались в городскую застройку, но до полной ликвидации обороняющихся было еще далеко. Появились у нас и подбитые танки и самоходки, легкие 122-миллиметровые и корпусные 107-миллиметровые, которые использовали прямой наводкой для разрушения баррикад. 14-я же дивизия, не имея танков для контратак, использовала свою противотанковую бригаду САУ, выдвигая ее на направления наметившегося прорыва и отражения его огнем, поэтому несколько отошла, сохранив, тем не менее, связность своего фронта.

На заре 9-го числа я, по своему обыкновению, делал зарядку, упражняясь сразу с двумя мечами, своим и японским подарком. Такое начало дня неизменно предавало мне бодрости до самой глубокой ночи, будто я получал инъекцию сильного энергетика от своих загадочных клинков. Но сегодня, танцуя с мечами на узком гребне вала капонира, чтобы потренировать интуитивную устойчивость на ограниченной поверхности, при очередном развороте я увидел в алых лучах зари какое-то шевеление у леса на севере между Мозейками и высотой 167. До него было больше километра и сразу разобрать, что это там движется, перетекая из одной формы в другую, я сразу не смог. Часовые же наши, дежурившие у пулеметов ниже, вообще, похоже, ничего не заметили. Как завороженный я смотрел, напрягая глаза, и понял, что это в полной тишине идет шагом, развернувшись лавой, конница.

– Тревога! В ружье!!! – заорал я, не разбираясь, наша она или польская, береженого, как известно, Бог бережет. В лагере спустя секунды раздались громкие, звонкие удары по железу и вскоре послышался топот сотен ног. В поле нам ответили горны и в алом свете первых лучей солнца блеснули вскинутые вверх клинки. Кавалерия перешла в галоп, давя грохотом копыт и стремительно сокращая дистанцию. Шестьсот метров, пятьсот, четыреста… Строй поляков из правильных шеренг, втягиваясь как в воронку между оврагом и Вилейкой, сбивался в плотную глубокую массу.

– Без команды огня не открывать! – заорал я, краем глаза видя, как мои бойцы занимают позиции и приводят в готовность оружие. Нет, я уже не сомневался, что передо мной враг, но видел, что он хотел взять нас тихо, без большого шума, холодным оружием в конном строю. Если мы будем палить сейчас, то поляки спешатся, бросив коней и тогда, в правильном бою, их слаженные, сбитые эскадроны, элита польской армии, могут одолеть моих ремонтников и вчерашних пленных. Возни с нами, конечно, будет достаточно и никуда они потом уже не уйдут, но мне от этого не легче. Бить надо наверняка. Двести метров, сто…

– ОГОНЬ!!! – что есть мочи скомандовал я, махнув вперед зажатым в правой руке японским подарком, один перекрывая своим голосом разнесшийся в тот же миг над полем боевой клич конников. И тут же спохватился. Что ж это я? Стою как дурак на бровке полуголый! Миг сомнения и порыв скрыться подавлен, меня видят бойцы! Никакой осторожности, робости, трусости!! Бежать нельзя!!! Да и поздно. Считанные секунды и сплошной рев сотен пулеметов, среди которых сразу заболевшие уши с трудом могли выделить очереди крупняков зенитной роты, хлопки брошенных под копыта ручных гранат. С такой дистанции не мажут! Польские эскадроны буквально наткнулись на стену из летящих навстречу пуль и над ними взлетели обрывки тел, заклубился кровавый туман. Казавшийся еще более жутким в свете восходящего солнца. Чтобы пробиться через такую лавину огня, надо родиться не в рубашке, а сразу в бронежилете. Тем не менее, единицы счастливчиков все еще скакали вперед и один из них – прямо на меня! Я с ним стою вровень, вижу полные ярости бледно-голубые глаза, падающую на подставленную плашмя спату польскую саблю и свой тати, полосующий поперек живота поляка пониже ребер. Все, бой кончен.

– Прекратить огонь! – отдаю приказ тем, кто не наигрался и продолжает постреливать, выискивая и добивая раненых, и тут же прыгаю вниз, под защиту вала, от засвистевших вокруг пуль. С высоты 167 по нам, точнее, по мне, начали бить из пулеметов.

– Вешкин! – увидев невдалеке командира рембата АТРБ, срываю на нем пережитый за мгновение до того страх. – Что медлишь?! Вышли взвод БРЭМ, пусть раздавят гадов!!

Спустя полчаса я принимал доклады. Атака отбита. Это хорошо. И голод нам в ближайшее время не грозит, разве что – диета из конины. Терпимо. Пулеметчики, бросив оружие, сбежали верхом в лес. Плохо. Подбит на опушке из противотанкового ружья БРЭМ. Еще хуже. Но ружье, как ни удивительно, первое в этом походе, захвачено и три десятка патронов к нему у убитого стрелка, а БРЭМ, которому прилетело в верхний двигатель, легко отремонтировать. Собственно, он и сейчас на ходу. Уже лучше. Трофеи собраны. Одних карабинов более полутора тысяч плюс еще два десятка станковых и полсотни ручных браунингов. Раненые подобраны и показали, что взять нас хотела Поморская кавбригада с прибившимися к ней конными пограничными дивизионами. Она накануне пыталась силой пробиться через порядки 14-й дивизии и, не преуспев, бросила тяжелое вооружение, обозы и просочилась ночью через лесной массив на стыке позиций мотострелков. Ближе к рассвету поляки захватили подростка, который и сказал им, что здесь стоит русская тыловая часть. Думали разжиться фуражом, продовольствием, повозками и кухнями. В то, что кто-то из местных нас «сдал» я не очень поверил и направил в лес на разведку взвод украинцев, которые действительно того подростка нашли. В таком виде, что родная мать из недалеких Новоселок, которую нашли, послав гонцов по весям на предмет пропажи людей, опознала лишь по приметной родинке. Парень в лесу как раз занимался выслеживанием шатающихся поляков и, на свою беду, нашел их. После этого я с чистой совестью отдал приказ из состава Поморской кавбригады и пограничных частей никого в плен не брать и отправил бойцов трех пулеметных рот, и без моих ЦУ не собиравшихся миндальничать, в лес на прочесывание. К сожалению, оно ничего не принесло, кроме трофеев, брошенных без боеприпасов 81-мм минометов. Остат ки польской конницы ушли. Не беда, рано или поздно попадутся. Особый отдел АТРБ снял показания и теперь им прямая дорога в трибунал за зверства по отношению к собственному гражданскому населению.