Текст книги "Маска Аполлона"

Автор книги: Мэри Рено

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

– Пошли домой, – говорю. – Что ты там сможешь? Эти стены в десять пядей толщины, они их никогда не возьмут.

– Нет конечно, если те кто внутри не захотят их впустить.

– Это как боги, – сказал я, чтобы хоть чем-то утешиться. – Но давай уберемся отсюда.

Он прошел со мной несколько шагов, потом остановился:

– Нет, я подожду. Если они пройдут, смогу и я. – У меня на лице всё было написано, наверно, так что он похлопал меня по плечу. – Нико, дорогой, возвращайся. Ты и так уже достаточно далеко зашел. Ты же не обязан оставаться; а я обязан… Он был готов умереть с Сократом; а я уже прожил дольше, чем он тогда. Если пришло его время, я не могу оставить его умирать одного.

С одной стороны, я аплодировал ему; с другой – злился, что он и меня вовлекает в свой выбор.

– Нет. Я пройду с тобой до стены, посмотреть что там творится. Если захочешь, чтобы тебя убили внутри, это другое дело.

Сказал ему так и повернулся вверх по улице.

Вскоре мы выбрались на наружную дорогу, окружавшую крепость. Шум раздавался еще где-то впереди. Когда двинулись в ту сторону, мимо пробежал отряд римлян, перекликаясь на ходу. Наконец пришли к громадным главным воротам, двадцати пядей в высоту. Перед ними располагалась широкая площадь; а под ней уходила вниз к дамбе Священная Дорога, украшенная деревьями, статуями и храмами. Площадь была заполнена солдатами. Держались они более или менее вместе, иберийцы с иберийцами и так далее, но в остальном это была толпа; причем самая опасная на свете, поскольку люди были и вооружены и привычны к насилию. Единственное утешение состояло в том, что пьяных еще не было в такую рань.

Теперь, подойдя ближе, мы расслышали, что именно они кричат на всех своих странных языках: «Дионисий!» Никто не появлялся, они снова начинали швырять камни в сторожевую башню… Нубийцы были самые лучшие стрелки, так они целились в головы богов на фризе наверху и уже посшибали половину… К моему удивлению, галлов не было.

Раздались приветственные крики, все повернулись к Священной Дороге. Вот они галлы. Раздетые, как для боя, сплошь покрытые синей краской, они тащили верх по склону какой-то громадный брус, наверно киль с верфи. Толпа кинулась помогать; брус взлетел к воротам, как на крыльях. Его подняли с двух боков, а какой-то профессионал запел ритм раскачки. Ясно было, что эти ворота, из дуба и железа, долго не простоят.

Ударили раза два-три; петли начали подаваться. Спевсипп молча наблюдал; наверно успокаивая себя философией. Галлы подались назад для следующего удара.

Над воротами затрубила фанфара. Крики солдат притихли; галлы положили свой брус отдохнуть… Глашатай прокричал по-гречески: «Дионисий!»

На башне появился старик в доспехах. Стало почти тихо. Филист.

Выглядел он старше, чем я помнил. Красное лицо покрылось пятнами, глаза ввалились, нос заострился и посинел. Увидев его, люди заворчали, но стали слушать. Его могли как угодно не любить, но вот он стоял, в пределах броска. Его стоило послушать, заслужил.

Заключение его речи состояло в том, что произошла чудовищная ошибка. Недоброжелатели исказили распоряжения Архонта. Он был чрезвычайно огорчен, узнав об их обиде. Оклады ветеранов не только останутся, – с сегодняшнего дня они будут повышены.

Приветственные крики были победны, но ироничны; хоть и по-разному это звучало, но слышалось в голосе каждой расы, даже у нубийцев.

Филист смотрел на них сверху. Я его ненавидел; но мало радости видеть греческого генерала, вынужденного толкать солдатам трусливую ложь. Однако, должен сознаться, он это сделал со всем достоинством какое только было возможно.

Он скованно прохромал к лестнице. Грек, кричавший с начала, снова объявил Дионисия. Теперь это была откровенная насмешка: никто не появился.

Толпа рассыпалась и пошла группами по винным лавкам, с песнями и разговорами, а брус свой бросила у ворот. Галлы цепляли нас плечами, но замечали не больше чем собак. Становилось жарко, и пот бежал по их боевой раскраске. Но она не смывалась, наверно татуировка какая-то; а пахло от них, как от коней.

Мы со Спевсиппом остались на пустой площади, возле бруса с помятым носом. Ему не придется умирать с Платоном, и мне с ним не придется. Я ожидал, что он теперь расслабится, как и я; но он стоял, стиснув зубы, и яростно глядел вслед уходящим солдатам. Потом сказал:

– Дион должен знать об этом.

Меня уже ничто не удивляло. Спросил:

– Знаешь, что я думаю?

– Наверно знаю, – сказал он. – Я прошлой ночью с этой девушкой разговаривал. Ей двенадцать лет было, когда какой-то человек Филиста ее увидел и утащил из дому, Дионисия забавлять. Отец возражал, – попал в Карьеры, и с тех пор никто его не видел. У Дионисия не хватило совести даже для того, чтобы домой ее потом отправить. Просто выкинули, как кошку. Её потом иберийцы какие-то подобрали, и пошла она по казармам. Ее собственная история еще мелочь по сравнению с другими, что она мне порассказала; просто вместе ночь провели, потому запомнилась особо… Он здесь может делать всё что хочет, с кем угодно, один человек. В голове не укладывается.

Он был прав. Когда человек воспитан по-другому, такое просто непостижимо; его распробовать надо. Он, как и я, был слишком молод, чтобы помнить это дома. Но там было Тридцать, им по крайней мере промеж собой договориться надо было…

– Один человек, – снова сказал он.

– Если называть его так. Сомневаюсь, что солдаты еще называют.

– Что сказал старый Дионисий на смертном одре, Нико? «Город в железных цепях», верно? Цепи разваливаются. Дион должен знать.

16

Солдаты веселились всю ночь, за счет любого кто попадался им на глаза. Потом они вернулись к службе, и город вздохнул спокойно. Менекрат меня обругал за то, что пошел к Ортидже, а Феттал за то, что не взял его с собой. При упоминании Гераклида хозяин наш так разволновался, что просчитать дважды два, – тем более после его прежних намеков, – оказалось не сложно. Хотя и трудно было представить себе заговорщиком такого честного офицера, становилось ясно, что мятеж уже зреет в войсках. Интересно, Спевсипп тоже догадался?

Через пару дней, всё еще было спокойно, я пошел к Хэрамону, поэту-трагику, и взял с собой Феттала, которого тот наверняка знал. После долгих расспросов (он же поэт, и потому забыл сказать, где его искать) мы выяснили, что обитает он в Ортидже, в качестве гостя Двора.

– Отлично, – приговаривал Феттал по дороге. – На этот раз ты не можешь оставить меня грызть ногти всё утро и гадать, не валяешься ли ты в канаве, убитый. Веди меня в логово тирана.

Не могу сказать, что приближение к Ортидже меня так уж радовало. Если ворота заперты, я предпочёл бы не входить. Однако я предъявил наши пропуска в наружную Ортиджу (их легко получить в Афинском посольстве), и начальник караула завизировал нам вход в Крепость.

После вчерашнего, я ожидал, что в караулках будет царить расслабленность; но повсюду были заметны беспокойство, слухи, подозрение. Возле Иберийских ворот ссорились двое. После первых ударов вышел с руганью офицер, и был опасный момент прежде чем они подчинились. Мы пошли дальше; не завидуя его судьбе и не слишком радуясь своей собственной.

– Ничего, – сказал Феттал. – Это в порядке вещей. Нам надо изучать, как ведут себя люди. Где угодно может что-нибудь произойти: пираты на островах, в Ионии сатрапы воюют, а в Македонии постоянно убивают царей.

Единственная строгая проверка была последней, перед крепостью Дворца. В парке по рощам носились толпы легковооруженных критян, перекликаясь друг с другом, словно загонщики на охоте. Некоторые и них задерживали нас, но тут же отпускали; и ни один не сказал, кого они ищут.

Наконец мы нашли второразрядную гостиницу, в которой была комната Хэрамона. Все остальные постояльцы – поэты, послы, невеликие философы – болтали во дворе. Когда Хэрамон нас представил, все примчались наверх и стали спрашивать новостей.

– О чем? – спросил я. – Если вы имеете в виду мятеж, то он похоже уже закончился.

– Так его еще не поймали? – спросил кто-то.

– Кого?

– Гераклида.

– Не думаю. Весь дворец полон народу, бегают ищут. А что он такого сделал?

Тут все внезапно стали очень осторожны; Хэрамон сказал, что наверняка ничего не известно, но слышали, что его ищут; а если нам будет угодно пройти в его комнату, у него там есть пьеса, о которой он хотел бы поговорить.

Едва закрылась дверь, он схватил нас за руки и возблагодарил богов за счастье снова слышать аттическую речь. Я думал, он разрыдается.

– Никогда больше! Ни за что на свете! Я с Каркином приехал; он бывал здесь раньше и меня уговорил: искусство, банкеты, музыка и всё такое… Никогда больше! Я в этом никак не замешан, вы не подумайте… (Он оглянулся на дверь.) Но просто знать, что случиться может всё что угодно, на самом деле что угодно!.. Одна лишь мысль об этом, одна эта мысль…

– Пифагор говорит: «Прими разумом, что всё, что может случиться, может случиться и с тобой», – ответил я.

Этот афоризм я в Академии слышал. Он поглядел на меня с мольбой, словно я мог это изменить. Видно было, как Феттал смеется про себя.

Похоже было, что Гераклида обвинили в провокации мятежа и в бегстве. Друзья его просили за него, – включая Платона, потому что он был из партии Диона, – и добились у Архонта охранной грамоты на то время, пока он не соберется в изгнание. А сегодня, когда его кто-то где-то увидел, начали усиленно искать. Теперь подозревали, что охранная грамота оказалась трюком, чтобы его задержать.

– Может быть, – согласился я. – А может, Архонт просто передумал…

– Но, Никерат, его честь…

– В Сиракузах только один судья чести и бесчестия. – Хэрамон замигал. – Ты не переживай, ведь есть театр. Если бы Троя не пала, – где бы она была сейчас?

Глаза его упрекнули меня за легкомыслие, но он согласился перейти к делу.

У него был хорег для его новой пьесы «Ахилл убивает Терсита»; и он хотел, чтобы мы поставили ее на фестивале. Хотя он стал читать пьесу вслух (почему поэты так редко умеют читать?!), она оказалась хороша. Начиналась она с появления амазонки Пентезилеи в качестве союзницы Трои. Она вызывает греков; Ахиллу, еще скорбящему по Патроклу, приносят историю ее побед. Он уже вернулся в строй, боец за греков, и встретиться с ней предстоит ему. Они окликают друг друга, – она со стены, он снизу, – и бросают друг другу вызов. Любовь с первого взгляда. Но они равны и гордостью, и репутацией; каждый ставит честь выше жизни; должны сражаться насмерть. Ахилл побеждает. Он выходит на сцену рядом с носилками, на которых ее вносят при последнем издыхании. Прелестный монолог, в котором он превозносит ее доблесть, чтобы подбодрить ей уходящую душу. Она умирает. Он опускается на колени и оплакивает ее, распростершись на носилках. Зубоскал Терсит, который мечтал услышать, что великий Ахилл наконец убит, да еще женской рукой, теперь рад воспользоваться случаем. «Ну и плакальщик!» – кричит он. Только что оплакивал Патрокла, теперь вот эта амазонка; а ведь оба погибли из-за тебя… Ахилл поднимается; Терсит пугается и бежит; из-за сцены доносится его предсмертный крик. После яркой сцены с Диомедом, который должен потребовать плату за кровь, поскольку Терсит ему родня, появляется Артемида, останавливает бой и мирит героев. Большая хоральная процессия, Пентезилею отдают ее амазонкам для погребения, – пьеса окончена. Сейчас ее хорошо знают в Афинах, но то была первая постановка.

Ахилл для протагониста, но там и для второго хватало; отличный материал. Пентезилея на носилках – кукла; так что он сможет играть и ее, и Терсита. Текст Хэрамон для нас скопировал, так что мы могли забрать его домой; и так мы были полны всем этим, что почти не замечали критян, которые до сих пор по кустам носились. Читали на ходу – и заблудились: очутились в какой-то незнакомой части парка с опасно фешенебельными постройками. Я спрятал свиток за пазуху:

– Слушай, нам надо вернуться туда, где пришли.

– Конечно, – согласился Феттал. – Только как это сделать? Ты найдешь?

За нами расходилось три аллеи, почти одинаковых. За стеной розовых олеандров проглядывала крыша Дворца.

– Давай-ка туда посмотрим, – предложил я. – Если увидим, с какой мы стороны от Дворца, – сориентируемся.

Мы полезли в кусты. Когда они начали редеть, впереди не только свет показался, но и послышались голоса. Я остановился, как вкопанный, и схватил Феттала за руку: один из говорящих был Дионисий.

Феттал, прочитавший мои глаза, не издавал ни звука. Ни к чему было попадаться возле Архонта в таком месте, где нам совершенно нечего было делать. Я вспомнил афоризм Пифагора, который так легко процитировал Хэрамону.

Феттал слегка побледнел, но всё-таки тихо двигался туда, где можно было что-то увидеть меж листьями. Надо изучать, как ведут себя люди.

Поначалу я слышал только голос Дионисия; он красноречиво себя жалел. Время от времени один из его спутников – их было два или три – вставлял что-нибудь вроде «Да, конечно», «Это все знают» или «До чего верно!» Они шли по направлению к нам; но когда голоса стали уже совсем различимы, страх меня попросту оглушил. Дойдя до чащобы, они естественно остановились; я позволил себе вздохнуть.

– Но нет, друг Диона не может сделать ему ничего плохого, – говорил Дионисий. – Кто угодно… Предатель, который ест мою соль и разлагает солдат моих… Кто угодно… – Он всхлипнул. Был он наполовину пьян, но вполне искренен.

– Рыбак рыбака, государь… – сказал кто-то. – Ты был слишком великодушен, дерзость прощать нельзя. Дело в том, – прости, что говорю так прямо, – дело в том, что ты недостаточно себя ценишь. От того и его гордыня растет.

– Когда я думаю о… – начал Дионисий, но примолк. Теперь они уходили; я подобрался к Фетталу, выглянуть в его просвет. Увидел Архонта с друзьями – и троих, шедших им навстречу через лужайку, старший впереди. Зачарованно смотревший Феттал шепотом спросил имя – я кивнул: это был Платон.

Двое помоложе стояли молча, в позе формальной скорби. Платон шагнул вперед. Его плечи и голова подались книзу больше, чем я помнил; борода, в которой в Афинах седина едва пробивалась, стала почти совсем белой, только в бровях сохранилась чернота. Серые глаза в ввалившихся глазницах были пронзительны. Я почти увидел, как меняется взгляд Дионисия, хотя и смотрел на него со спины. Однако, поощряемый обожателями, он решился на хорошую мину:

– Да, Платон? В чём дело?

– Я здесь по просьбе друзей моих. – Платон показал на своих спутников. – Они боятся, что ты можешь предпринять какие-то действия против Гераклита, несмотря на то, что обещал мне вчера. Я полагаю, его где-то видели.

Спина Дионисия дернулась кверху и как-то странно скрутилась при этом.

– Обещал?! – Он попытался вознегодовать и удивиться.

При этом, один из двоих бросился вперед, упал перед Архонтом на колени и схватил его за руку. Умолял о чём-то, захлебываясь слезами. Дионисий позволил ему обливать слезами свою руку, подтянулся и выглядел весьма значительно. Наверно, хоть раз в жизни почувствовал себя великим, как отец. Платон с отвращением наблюдал эту сцену; а чуть погодя подошел к просящему и положил руку ему на плечо:

– Не отчаивайся, Феодот. Дионисий никогда не посмеет вот так отказаться от своего слова.

Поза Дионисия изменилась, он стал пониже. Руку его отпустили раньше, чем он сумел ее убрать, и теперь он яростно скрестил их на груди.

– Какое слово? Тебе я ничего не обещал!

Я сказал уже, что Платон постарел. Сутулость уже была у него в костях, выпрямиться он никогда не сможет… Но при этих словах он стал просто страшен. Однажды, помню, в каком-то старом сельском театре, я вошел ночью с факелом в костюмерную и наткнулся на громадного старого филина, сидевшего в темном углу и глядевшего мне прямо в глаза. Я едва не уронил факел и не спалил всю скену тогда.

– Клянусь богами, обещал! – Клюв его подался вперед, я почти видел вздыбленные перья. Прихлебатели захихикали; друзья Платона были в панике. А Платон добавил, на случай если Дионисий не понял его с первого раза: – Ты обещал именно то, о чем сейчас тебя просит вот этот человек. – Он отвернулся от Архонта и пошел.

Стало тихо; потом Дионисий велел друзьям Гераклида убраться с глаз. А в следующий момент и сам ушел, наверно погонять солдат. Лужайка была наполнена мощной пустотой, как сцена после спектакля.

Пока искали выход на входную аллею, ни один из нас не произнес ни слова. Потом Феттал сказал:

– Он назвал его лжецом, перед всеми этими людьми.

– Ну да, и двое из них друзья Диона…

– Он убьёт его?

– Не знаю. – Я чувствовал, что слегка дрожу. – Отец обязательно убил бы… А этот – мне кажется, он сам не знает, что сделает. Всё в руках богов.

– Ужасный старик! Нико, а мы не можем его вытащить отсюда? Ну хоть попробовать? Ведь это всё равно что оставлять Прометея, чтоб его крысы грызли. Уж орла-то он заслужил…

– Дорогой мой, у него в этом городе дюжина преданных друзей. Самое лучшее для нас с тобой – найти Спевсиппа и предупредить. Это может быть ему полезно.

Менекрат, услышав наши новости, решил тотчас отослать жену с детьми из города, к ее отцу. На случай беспорядков она могла взять с собой кое-что из ценностей, так что в доме началась суматоха сборов.

К дому Спевсиппа мы подходили дважды, но его не было; и никто не знал, где он. Остаток дня провели с текстом Хэрамона; но утром решили, что Спевсиппа надо найти срочно, и пошли снова. Привратник хорошо меня знал; и сказал, что его хозяин вместе с Спевсиппом в доме Архидема, где гостит Платон. Мы онемели. А он осторожненько продолжил:

– Я так понимаю, господин мой, Архонту понадобился дом для гостей. Вот он и попросил его пожить у друзей.

Мы переглянулись с облегчением.

– Так значит Платон в порядке и живет у своих друзей? – переспросил я.

Да, сказал привратник.

– И твой хозяин со Спевсиппом тоже там?

– Этого я сказать не могу. Знаю только, что уходили они туда.

Конечно, он чего-то недоговаривал; но мы вполне удовлетворились и пошли оттуда с облегчением, говоря от том, что Платон наверно обрадовался этому расставанию еще больше, чем Дионисий. Как сказал Феттал, великой дружбе пришел конец, но теперь по крайней мере можно домой вернуться. А я подумал о Дионе: как он это воспримет.

Успокоившись насчет Платона, мы решили набрать труппу и приступить к репетициям. Хора в пьесе не было, только вставки музыкальные, о них музыкант и позаботится. Хэрамон был очень современным автором. Третий актер, которого я имел в виду, оказался свободен; и привел мне на прослушивание своего друга четвертым, у которого было несколько строк. Я взял и его. А со статистами было совсем просто. Хэрамон нашел толкового хорега; по сицилийским стандартам он считался прижимистым, и предпочитал иметь дело с афинскими актерами, которые не требуют, чтобы все наряды были обшиты металлом и чтобы короны непременно чистого золота. А я слишком тщеславен, чтобы прятаться в груде реквизита; так что поладили мы отлично.

Мы репетировали уже два-три дня, когда по дороге домой я возмутился:

– Слушай, дорогой мой. Перед остальными я ничего говорить не стал, но что ты делаешь с Терситом?

Феттал посмотрел на меня очень знакомым взглядом; говорящим, что сейчас он постарается меня переубедить.

– А ты не думаешь, что это будет свежо и духе времени попробовать сыграть его с сочувствием?

– Какого времени? Пьеса о Троянской войне!

– Да, но Ахилл на самом деле убил Патрокла; то есть, спровоцировал его смерть. У Гомера первое, что ты слышишь о Терсите, – он поспорил с Агамемноном, когда тот бы не прав. А кто еще посмел?

– Ахилл, Диомед, Крис, Одиссей…

– Да, но Терсит говорил за простых людей.

– Нет, дорогой. Не за простых, а за низких. Он – это голос зависти, ненавидящей добро пуще зла. И в этом Хэрамон пошел вслед за Гомером. Пентезилею надо играть с сочувствием; а в Терсите у тебя есть контраст.

– Но это в новом духе, – возразил он. – Это анти-олигархично… Давай покажем мятеж простого человека; в Сиракузах это поймут.

– Боже их упаси, если они увидят себя в Терсите. Они забыли, что такое величие; тем более нужно им напомнить. Ярость Ахилла длилась всего несколько дней; но драматург и не вышел за их пределы. Хэрамон молодец, что не испугался показать его в самом лучшем виде. А чего нам пугаться?

– О, Зевс! – воскликнул он. – Честное слово, ты думаешь, что я хочу у тебя сцену украсть. Ведь думаешь?

– Нет. Слишком хорошо тебя знаю. Ты хочешь сотворить то, что увидел в голове у себя. С твоим Терситом я мог бы сыграть и Ахилла: преисполнен собственной важности; и горю своему потакает потому, что это его горе; а Терсита убивает просто для того, чтобы лишний раз себя показать. В пьесе этого нет, но вложить можно. Кто знает? Может, публике и понравится…

– Ну так сделаем? Почему бы нет?

– Я думаю потому, что люди могут быть лучше, чем они есть. Зачем показывать им только то, как быть хуже?

– Надо показывать правду жизни.

– Конечно. Но какой жизни? У Ахилла жизнь своя, у Терсита своя; у Платона с Дионисием то же самое… А правда была и у Патрокла, который не мог пойти мимо раненого; которого рабыни оплакивали, потому что он им никогда худого слова не сказал. Мир не Терситу принадлежит, если только ему не отдать.

– Дорогой Нико, я вовсе не собирался тебя путать. Забудь, не думай. Постановщик ты, а я обещал слушаться. Я просто подумал, это могло бы тему освежить.

Мы шли дальше; а я раздумывал о том, сколько из только что сказанного подхватил у людей из Академии, хоть и не соглашался тогда.

Дом Менекрата превратился в мужское жилище. Жена его никогда не работала; так что домоправитель распоряжался, как всегда. Через несколько дней одна из служанок вдруг залоснилась и надела новое ожерелье, а Менекрат запел в ванне. Его жена, из благородных, имела тенденцию его подавлять.

Работали мы с пьесой много и усердно, но что-то было не так. Феттал делал Терсита точно как я говорил; но переигрывал, и роль теряла всё человеческое. Я видел, что это он не нарочно; не настолько мелочен он был; просто для него Терсит лишился жизни. Надо было оставить его в покое, чтобы угомонился.

В театре репетиции по расписанию; в остальное время мы арендовали помещение, как обычно. Пока подошла наша очередь, прошло несколько дней. Работали мы еще без масок; так что уходя со сцены в последний раз, я краем глаза увидел, как кто-то в амфитеатре поднялся и пошел к пароду. Подождал – Спевсипп.

– Друг мой, что случилось? – спрашиваю.

Был он небрит, даже немыт; плащ висел кое-как и был запачкан, словно он таскал подол по земле.

– Нико, можно поговорить без свидетелей?

– Конечно. Только не в костюмерной, туда в любой момент могут зайти. Давай попробуем храм Диониса.

Мне нехорошо стало при мысли, как легко я принял, что с ним всё в порядке, чтобы не отвлекаться от работы. Но, по крайней мере, раз может в театре сидеть – значит не в бегах.

В святилище никого не было, кроме раба-уборщика. Мы сели на цоколь статуи; бог на моей позолоченной пантере, купленный за деньги Филиста.

– Я здесь вчера весь день просидел, – он вытер лоб. – Потом нашел человека со списком; он мне сказал, когда вы будете… Меня больше не пускают в Ортиджу. Не знаю, что делать.

– В Ортиджу? – Я изумился. – А что тебе там делать? Ведь вы оба выбрались оттуда!

– Нет. Платон еще там.

– Но как же так! – Я был почти в бешенстве. – Я заходил, мне сказали, что он у друга живёт…

– Он в гостях у Архидема, верно. Но дом в Ортидже.

Вспомнилась сдержанность привратника. В Сиракузах, как всегда, шпионы были повсюду.

– Несколько дней назад Платон сильно оскорбил Дионисия, – начал объяснять Спевсипп.

– Я знаю. Откуда – это не важно, знаю. А что потом произошло?

– На следующий день он прислал письмо, что гостевой дом необходим дворцовым дамам для отдыха и очищения перед праздником Аретузы. Откровенная ложь; но даже официальное унижение лучше кинжала посреди ночи. По крайней мере так мы думали. Платон сказал, это показывает, что человек еще не вполне отдал душу злу. В письме говорилось, что общий друг Архидем будет рад предоставить Платону приют, до дальнейших указаний; а поскольку времена неспокойные, Архонт не хотел бы, чтобы он покидал Ортиджу.

– Его хозяину можно верить?

– Безусловно; постольку, поскольку это от него зависит. Он родня и Диону, и Дионисию, пифагореец, в политику никогда не влезал. Платона чтит глубочайше. До сих пор я там бывал каждый день. Да, Архидем надежен, но он всё равно беспокоится. С этими настроениями среди солдат, случиться может что угодно. А теперь они меня не пускают!

Он подобрал запыленную кайму плаща и протащил сквозь пальцы.

– Кто не пускает? На каком основании?

– Стража. И скорее всего, по собственному почину. Стоит им меня узнать – оскорблять начинают, каждый день. Вчера один галл забрал пропуск, посмотреть, а обратно не отдал. Все смеялись Наверно, ждали чтобы я из себя вышел; я вовремя сообразил, взял себя в руки. Я обратился к римскому офицеру, – мимо проходил, они-то получше галлов, – так тот сказал, что по его мнению они мне услугу оказывают. Я просто думать боюсь, что он имел в виду.

– Так солдаты еще бунтуют?

– Нет. Все их требования выполнены. Но старики, учинившие мятеж, снова пустили в ход старую ложь, будто Платон хотел их распустить. Люди уверены, что деньги сокращали по его совету; мне это говорят по всей Ортидже.

– Это Филист, – сказал я. После сцены над воротами, сомнений и быть не могло. – Ладно. Но мы же видели, что солдаты не могут попасть во Дворцовую крепость по своему желанию.

– Ты, идиот! – Казалось, он меня ударить готов. – Дом Архидема не в Дворцовой крепости, а во внешней Ортидже… Там же где все казармы, до них и стадия нет…

Я положил ему руку на колено и проклял Дионисия; хотя ни то ни другое помочь не могло.

– Но вряд ли они решатся напасть на дом родни Архонта.

– Ну да, если только еще один мятеж не начнется; а тогда всё можно. А могут вломиться в темноте, могут слугу подкупить, чтобы отравил… Нико, у тебя есть пропуск в Ортиджу?

– Есть, и у Феттала тоже. Но тебе дать нельзя, тебя знают. Просто в Карьерах пропадешь.

– Конечно. Слушай, я понимаю, что прошу слишком много; тем более у тебя, зная твое отношение к теориям Платона; но по-человечески… У меня никого больше нет. Ты не смог бы пойти посмотреть, как он там?

Я подумал, что придется репетицию отменять, да и опасная затея.

– Конечно, – говорю. – Завтра схожу. В темноте не пускают. – А потом подумал и добавил: – Ладно. Попробую сейчас.

Так и время экономилось, и репетиция не пропадала.

Когда я вернулся, Феттал нетерпеливо расхаживал в своем лучшем платье:

– Ты где пропадал? Забыл, что у Ксенофилии вечер?

– Дорогой мой, этой прекрасной даме придется обойтись без меня. У меня такое дело, что отказаться невозможно. Передашь мои сожаления, хорошо?

Правду он вытряхнул из меня почти тотчас; и возмутился, как это я смел хотя бы подумать, что пойду один. Я не устоял. Хотя, как не раз говорил ему, что у него природная склонность в неприятности влипать.

– Всё, что произойдет, – сказал он, – произойдет с нами обоими. Слушай, мне наверно переодеться надо… Нет, это тебе надо переодеться. Куда люди вроде нас с тобой по ночам ходят? На пиры, разумеется…

Я принял ванну, натерся благовониями и нарядился в пух. Феттал вышел и вернулся с соломенной корзиной, из которой торчали горлышки кувшинов:

– Вероятно, сегодня нам популярность не помешает.

Около заката мы оказались возле первой воротной башни. Предъявили иберийцам пропуска и просто сказали, что идем на вечеринку. Те сразу поняли, к кому идем, и подсказали, что вино там не переводится.

– А я что говорил? – обратился ко мне Феттал. – Навьючились, словно мулы, с твоей идеи… Ребята правы. А ну, кто поможет с ношей справиться?

Так мы прошли все пять ворот. По счастью, галлы не дежурили. Они пьют, как верблюды; с ними, одним кувшином на караулку нам бы не отделаться.

Когда мы пришли в Ортиджу, уже почти стемнело. Предложил свои услуги факельщик; мы посомневались, но наняли его. Так мы были видны издали, но это выглядело гораздо естественнее для гостей, пришедших на пир. Я раньше из кожи вылез, пытаясь разузнать, где дом Архидема, чтобы не спрашивать; но мальчишка вел нас легко; у него работа такая, чтобы улицы знать. Казарменный квартал прошли без проблем. Это хорошая была идея нарядиться по-настоящему; чтобы видно было, что мы не к кому попало идем. Факельщик успел сказать, что дом за углом, выглянул, остановился и подался назад. Мы тоже.

Хорошая была улица. Домов не видно, только высокие садовые стены с воротами или сторожками там и сям. Возле одного из входов, чуть ниже, располагалась группа солдат. Ничего не делали, держались довольно тихо; но и ребенок мог бы увидеть (наш увидел), что хорошего не замышляют.

– Это серьезно, – сказал я. – Это тебе не караулка.

Мальчишка, вжавшись в стену, рассказал, что есть другая дорога. Если господа не возражают пройти по грязи, он проводит к заднему входу. Мы поддернули одежду и пошли за ним по тропе, достаточной для вьючного осла, на которой из-под ног разлетались куры. Вскоре он позвал: «Сюда, господа». Тут аллея уже вмещала телегу и была вполне чистой. Чуть поодаль горел небольшой костер и вокруг сидело несколько человек. Я подумал, рабы; оказалось – снова солдаты.

Факел наш замигал, я начал было останавливаться, но Феттал пошел вперед: «Слишком поздно. Идем.» Он нетерпеливо оттолкнул факельщика и зашагал к костру возле задних ворот дома; явно того дома, что мы искали. Солдаты подняли головы; галл, римлянин и трое греков. Галл был гигантом даже сидя; а усы его лежали на груди.

– Может кто-нибудь из вас, господа, рассказать нам дорогу к дому Диотима? – спросил Феттал. – Этот сынок полусотни отцов клялся, что знает улицу, а теперь завел нас непонятно куда. – Один из греков посмотрел на него. Феттал быстро добавил: – Диотим, сын Ликона, из Кирении.

– Такого никогда не слыхал.

Они предлагали нам другие имена, но их мы отвергли. Я предположил, что нас попросту надули; вот что случается, когда дружбу в винной лавке заводишь. Собирался добавить, что мы здесь чужестранцы, но тут заметил, как они разглядывают наши одежды и украшения; и еще заметил, что мальчишка уже исчез, хоть ему и не заплатили. Тогда я напустил на себя важный вид и рассказал им, кто мы такие; добавив, что из-за этой грязи испортил одежду, в которой должен был завтра на аудиенцию к Архонту пойти.

Они переглянулись с сомнением; хотя по акценту ясно было, что я из Афин. Один из греков, наверняка бывавший когда-нибудь в театре, присмотрелся ко мне и предложил:

– Так если ты актер, давай послушаем монолог, а?

– Разумеется!.. – обрадовался я. – Но прежде, раз уж мы не попали на пир, вы нам не поможете с этим? – Выставил им корзину с остатком кувшинов. – К Гадесу Диотима! Я лучше с порядочными людьми выпью.