Текст книги "Маска Аполлона"

Автор книги: Мэри Рено

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Говорят, Дедал – самый первый ремесленник – увидел, что ученик его превзойдет, и сбросил его с крыши. В душе каждого артиста живёт призрак убийцы. Одни делают его почетным гостем, другие куют его в цепи и на засов запирают, – но знают, что он жив… Однако, я просто не мог быть жесток с этим мальчишкой. Этого во мне не было. Вообще-то есть способы избавляться; есть такие вещи, которые можно сделать и потом вспоминать о них без содрогания. Например, сказать такому вот парнишке: «Знаешь, у тебя прекрасные данные, но нет смысла начинать, пока не наработаешь диапазон пошире… Приходи, когда тебе двадцать исполнится…» Это заставит его потратить время и выдохнуться, и задержит его карьеру лет на пять. Но увидев его без маски с монологом Троила, я понял, что для меня же гораздо лучше сделать по-другому:

– Милый мой мальчик, по-моему у тебя есть будущее, когда немножко поживешь. Что тебе нужно – это чувства; ты должен познать страсти. Приходи перед закатом; мы слегка поужинаем и обговорим это дело.

Чтобы птицу поймать, ни к чему ее камнем сшибать.

Он снова посмотрел мимо меня, и снова молча встретились их глаза. Хотя они говорили только друг с другом, но и мне говорили тоже. И я подумал, что если бога грабить – никогда ничего хорошего из этого не выходит, а уж тут случай вообще из ряда вон. И я сказал так:

– Слушай, Феттал. Мне кажется, всё что можно выучить из-под забора ты уже знаешь. Тебе пора на сцену. Расскажи мне, что за человек твой отец; я постараюсь его уговорить. Времени не много; через месяц я еду с труппой в Эпидавр, мне нужен будет статист.

Вот так бог приобрел слугу своего Феттала, артиста божьей милостью, которому нет равных в наши дни. Однако начал он очень поздно; и прошло еще несколько лет, пока осознал себя. Первое время он часто сомневался, пугался собственной силы… Учить его было – всё равно что боязливого скакуна тренировать.

На празднике в Эпидавре мы ставили «Ифигению в Авлиде». Я с самого начала репетиций позволил ему дублировать третьи роли, включая и заглавную; ему только чуть-чуть техники не хватало, чтобы играть лучше того третьего, что у меня был. Поначалу я прогонял его по ролям, наедине. Но вскоре решил, что этого не надо. Не зная никаких приемов, он играл всё от сердца; он был так увлечен, по полдня размышлял над всем, чему я его учил. А в глазах у него оказались зеленые крапинки, а над ними сходились пушистые каштановые брови; в общем, я начинал терять покой. Но он так выкладывался, так был напряжен, что я не решался его потревожить. А кроме того он был горд и честен; и ему казалось, что вся его жизнь в моей власти. Я ждал. Кто-то из богов сказал мне, что наше время придет.

Успех наш в Эпидавре превзошел все ожидания. А тут еще и праздник, и красота театра, и первое появление на сцене, – он был просто пьян от счастья; я только радовался, что не свихнулся он. После спектакля я повел его смотреть город. Поднимаясь к порталу Асклепиона, мы встретили Диона, выходившего из храма. Он редко пропускал подобные празднества. Вокруг него, как всегда, была толпа каких-то вельмож, но он остановился, поприветствовал меня, похвалил нашу постановку – и даже нашел что хорошего Фетталу сказать, когда я его представил. Едва мы остались одни, он спросил:

– Кто это?

Я рассказал ему историю Диона и добавил:

– Смотри и запоминай. Вон идет лучший человек нашего времени.

Он проследил мой взгляд и вдруг взъярился:

– Да, конечно! Тут он совершенно с тобой согласен.

– Милый мой! – Я удивился; при все своей честности, он никогда не дерзил. – Да что ты такое говоришь! Его скромность все знают…

– И он тоже!

Он пнул камушек; и проглотил проклятие, ушибив ногу. Я не видел никаких причин для такой злости, совершенно на него не похожей. Решил, что он просто перевозбужден.

– Ты его воспринимаешь совершенно не верно, – говорю. – Он по природе застенчив, но слишком горд чтобы в этом признаваться.

– С чего бы? И кто он такой, чтобы перед тобой гордиться? Да ты ничуть не ниже его! Знаешь, когда ты первый раз со мной заговорил, – я думал задохнусь, пока снова воздуха набрал тебе ответить. Даже сейчас, если бы я только не…

Он вдруг замолк, едва язык не проглотив, покраснев до ушей, и стал озираться вокруг, словно вор, ищущий, куда бы удрать. Я просто взял его за локоть и спокойно повел дальше. Мы всё сказали без слов.

Вот так бог вознаградил нас. Быть может, когда я умру, – если он проживет полный срок, – он передаст молодым, кто придет после, те маленькие секреты, каким я научил его. А поскольку память умирает вместе с людьми, это почти бессмертие; ближе к нему не подойти.

Успех переубедил его отца; вскоре он смог спокойно уйти из дома, чтобы жить у меня. Но даже и до того мы с ним надолго не расставались, а на гастролях делали что хотели. Я уже сказал, счастливые были годы.

При всей своей молодости он управлялся почти с любыми ролями, кроме самых серьезных; да и они пришли очень скоро. Он был – я думаю, всегда будет – из тех актеров, у кого чувство заменяет рассудок, четко создавая образ. Они это получают прямо от бога. Если их спросить, они смогут и объяснить свою концепцию; но эти объяснения приходят потом. Однако он стремился и всю технику освоить; «почему» он знал от рождения, но, прежде чем увидеть роль, ему нужно было понять «как»; а его почтение ко мне было просто трогательно. Скоро оно должно кончиться, думал я. Что потом? А пока мы читали «Мирмидонцев», говорили до полуночи, и учили друг друга; потому что мысли, которые он беззаботно разбрасывал вокруг, – на ходу, за едой или в постели, – часто бывали чрезвычайно ценны.

Примерно в это время Спевсипп женился на юной племяннице Платона. Он казался вполне довольным, хвалил её мне… Правда, не знаю, как часто она его видела: он не только работал много, но и поразвлечься любил. Что до Диона, я часто его встречал так же, как в Эпидавре. И никогда не мог сдержать улыбки при воспоминании о разоблачительной ревности Феттала; Дион стал для нас богом удачи, как признавал сам малыш; он добавлял при этом, что был разумеется несправедлив, потому что – что мог он знать о таком человеке?… А про Диона я думал, что он хоть и в изгнании царь, – но Царь; и пусть нет у него армии, люди рады служить ему от души, потому что верность ему позволяет им лучше думать о самих себе.

Как я уже говорил, люди вокруг него были самые разные: аристократы, солдаты, философы, политики… Он стал членом самых знаменитых вечерних клубов; наверно, в одном из них он и встретил Каллиппа, вместе с которым принимал когда-то посвящение в Элевсине. Я этого человека знал получше: он давно уже болтался около театра, так что бывал и на спонсорских банкетах, и за сценой после спектаклей. Он часто делал мне комплименты, но я их не слишком ценил, поскольку хвалил он и неудачные выступления. Мало радости, когда кто-то тебя превозносит незаслуженно: такой человек либо сам ничего не смыслит, либо тебя считает слишком тщеславным чтобы эту незаслуженность понять. Через некоторое время я научился благодарить его за добрые слова – и, так сказать, вешать на стенку к остальным маскам.

Что его интересовало по-настоящему – это политика; и в каждой пьесе он искал прежде всего политику. Те, что просто показывали природу человеческую, со всем ее добром и злом, ему казались скучными. Был он весь какого-то песочного цвета; и страсть как любил уставиться на тебя своими песочными глазами, словно говоря, что видит тебя насквозь. Но я-то дома знал, как это выглядит, когда тебя насквозь видят; потому мне иногда бывало трудно не рассмеяться ему в лицо. Что он сумел разглядеть во мне, я не знаю; знаю, что с другими он частенько ошибался, но когда это выяснялось, – объяснял всё притворством, которое видел повсюду.

Каллипп уделял мне довольно много внимания, потому что я бывал на Сицилии. Актеры, как и гетеры, могут много услышать о зарубежных делах, если захотят, и Каллипп это знал. Моя давняя подруга Карисса с Делоса рассказывала мне, что он никогда не выбирает девушку ради внешности или эротического искусства; его интересуют только ее клиенты, о которых он заблаговременно узнаёт.

Однако актеры и шлюхи занимали его лишь постольку-поскольку; а более серьезные дела у него были в Академии. Там он посещал только лекции и дискуссии, посвященные политической теории; на общую философию и природу души времени у него не находилось (это мне Аксиотея сказала, я ее специально спросил). При таких интересах, он естественно разыскал Диона; и хотя мне было очень обидно видеть его в компании людей, настолько ему уступавших, понять его было не трудно. Каллипп вообще-то хамелеоном был: подлаживался под любую компанию, если она его достаточно впечатляла. Но тиранию он на самом деле ненавидел, тут ему притворяться не приходилось. Он вообще много чего ненавидел; начиная с себя самого, мне кажется; но тиранов он сделал предметом изучения и мог рассказать о каждом из них, начиная с Писистрата или Периандра. А Дион стал для всей Эллады символом сопротивления тирании. Поэтому для Каллиппа он был чуть ли не богом; людей вроде меня Каллипп просто использовал, а с Дионом был самим собой. Для достойного человека даже лесть, если она искренняя, не так отвратительна, как низкопоклонство. Кроме того, я уверен, что информация, которую Каллипп выуживал за сценой или на банкетах, казалась аристократам и философам плодом его собственного прозрения, собственной логики. Что же до лести, к ней Дион достаточно привык: она встречала его повсюду.

А тем временем, одного года на третьих ролях Фетталу оказалось достаточно. Не прошло и трех лет со дня нашего знакомства, как я перевёл его на вторые; и не из любви к нему, просто лучше никого не было. Я часто чувствовал себя Арионом, вызвавшим дельфина песней своей. Вот всплыл он, посадил тебя верхом и помчался по морю, так что дух захватывает; и ты чувствуешь мощь его, и знаешь, что вот сейчас он о тебе думает, он с тобой нежен, но наступит момент, когда забудет обо всём кроме своей силы и грации, Аполлоном дарованной, – и прыгнет – или нырнёт в морскую синь, – и оставит тебя в воде, и придется тебе выплывать самому. Он был неизменно послушен. Когда ему удавалось переубедить меня, он восхищался нашей гармонией; и я уверен, что именно так он всё и видел. Если я настаивал на своей трактовке, он делал всё что мог, чтобы ее воплотить; верность его была безукоризненна… Но на каждом, кто задерживает посланца богов, лежит проклятье. Посреди ночи, когда луна освещала его лицо, погруженное в сон, я лежал и думал: он меня перерастёт, превзойдёт и оставит, а я буду любить его и тогда.

На пятый год Дионова изгнания война на Сицилии кончилась. Попросту зашла в тупик и закончилась вничью. Наверно, у карфагенян, которых все их соседи не слишком любят, возникли какие-то проблемы дома, в Африке. Как бы то ни было, притомились они; и заключили какой-то мир.

И в том же году, едва погода открыла морские пути, в Академию прибыл сицилийский посол с письмом от Дионисия. Тот умолял Платона вернуться в Сиракузы.

Как вы можете себе представить, Платон тотчас спросил, значит ли это, что и Диона возвращают. Посол ответил, что все эти вопросы без сомнения можно будет плодотворно обсудить во время пребывания Платона в Сиракузах. Платон с благодарностью отказался и вернулся к своим занятиям. По словам Спевсиппа, его тошнило от одной мысли о Сиракузах. А когда человеку под семьдесят, это не тот возраст, чтобы легко собираться в морские путешествия; с их черствой пищей, дрянной водой, жесткой постелью и вероятностью штормов. В такое время надо как-то и о теле заботиться, чтобы дух проявиться мог.

Платону мир принес неприятности, зато театральный народ сразу воспрянул и стал собираться на гастроли. Однако мне на Сицилию вовсе не хотелось, тем более раз Диона там нет. Тех «Вакханок» в Сиракузах я до сих пор переварить не мог. Так что мы с Фетталом подались на восток: играли в Эфесе, Лесбосе, Самосе, Галикарнасе и Милете, и объехали все главные города Родоса.

Старая коробка с маской ездила с нами, я ее никогда больше не оставлял дома. Но каждый раз, когда я вешал ее на стену, казалось, что лицо внутри говорит: «Никерат, отдай моё. Я всегда был тебе другом, однако не искушай меня.»

Выжали виноград; пришла зима; с вечеринок мы возвращались домой с факелами… Подошли Ленеи, потом Дионисии… В тот год я тоже венок выиграл.

А через два дня после праздника, теплым весенним вечером сидели мы на траве у реки, на одном плаще. На плакучей иве раскачивался и пел дрозд…

– Ты меня любишь как прежде? – спросил я.

– Что? – удивился он. – Нико, как ты можешь спрашивать такое? Что тебя заставило усомниться во мне?

Его без-вины-виноватый вид был невыносим.

– Дорогой мой, – возразил я, – нет у меня никаких сомнений, ты на Дионисиях всё доказал. Но от иных доказательств любовь просто гибнет, так что лучше без них. Надо тебе искать другую труппу.

Глаза у него стали, как у больного, услышавшего от врача то самое, что уже и сам знал. Он попытался было рассердиться, – лицо перекосилось, – но бросил эту затею и заговорил так, словно тема была поднята час назад:

– Нет, Нико, не получится; я этого не смогу. Ну как я могу уйти? Ведь мы же только и будем что расставаться, на полгода а то и больше. И потом, слишком рано. Сам подумай, ведь я еще не готов. – Он ведь не только со мной спорил; бог его тоже гнал, и я мог бы об этом догадаться. – Вот ты умеешь вытягивать из меня самое лучшее, что во мне есть. А кто еще сможет? Где еще смогу я играть по-настоящему?

– Отныне и впредь где угодно. И ты сам это знаешь. Назови мне хотя бы одного актера, ради которого ты стал бы так недоигрывать, как в этот раз.

– Но это ж нелепо! – возмутился он, с корнем выдирая траву. – Это же конкурс, у протагониста никто не крадет, уж такое-то вещи я знаю. Уверен, ты тоже этого никогда не делал.

– Не делал так, чтобы на меня потом пальцами показывали. Но и себя не прятал. Слушай, родной мой, ты же прекрасно меня понимаешь.

– Ладно. Давай скажем, я не хочу. Ради бога, Нико, что ты из меня делаешь? Всё что есть во мне я получил от тебя; я только брал все эти годы. А теперь, когда мне есть что дать, – ты не думаешь, что мне этого хочется? Но я и начать не успел, ты уже отказываешься; ну прямо зла не хватает!

Он сделал сердитый жест в подтверждение своей злости. Никогда я не любил его больше, чем в тот момент.

– Слушай, – говорю, – всё твоё я принимал с радостью. Но теперь пришло время, и ты это видишь, когда ты начал отдавать то, что принадлежит не тебе, а ему. – Я только головой мотнул в сторону дома, он меня понял. Этот секрет у нас был общим с самых первых дней. – Он за это накажет, – говорю, – от него не спрячешься…

– Но ведь он тебе кое-что должен! Неужто он неблагодарнее людей?

– Ну не может он изменить свою природу; а она или освещает – или сжигает… Нас с тобой уже обожгло, дорогой мой; и ты тоже это почувствовал. Во время всех репетиций, и конкурса, и победного пира – ты только и делал что отдавал; ты вел себя безупречно. Но потом вдруг твоя фляжка с маслом оказывается не на месте – и ты приходишь в ярость… Вот так оно и пойдет; и через пару лет у нас с тобой ничего не останется. Давай покоримся богу и сохраним благословение его. Прямо сейчас.

Трудно было обоим; обоим было больно, но то была боль не отравления, а хирургии: оба знали, что так будет лучше. Мы, правда, еще немного поспорили; чувствовали, чем кончится этот спор, но продолжали его как приношение любви нашей. Потом заговорили о нашем прошлом, воспоминаниями делились… Но взявшись за дело, надо его завершать; и потому, в конце концов я сказал:

– Скоро начнутся летние гастроли. Тебе надо осмотреться. – И добавил, чтобы подразнить: – Как насчет Феофана? Хватит духу красть у него?

Он рассмеялся; теперь мы смеялись легко, как всегда после напряга.

– Да Феофан меня и близко не подпустит! Он любит опираться на хорошее дерево.

– Ну а если серьезно, Мирон моложе не становится и начинает это чувствовать. Он ищет второго, который много работы смог бы взять на себя. Конечно, во всех его пьесах самые большие роли старческие, для него; но тебе достанется много очень хороших ролей, которые уже не для него. Он ходячая история, иногда это утомляет; но, в конце концов, если ты узнаешь, как Каллиппид выступал на девяносто третьей Олимпиаде или Клеомах на сотой – хуже тебе не станет. А мужик он вполне славный, если только сможешь выдержать его вечные приметы и суеверия.

– Чужие приметы меня не интересуют; у меня есть свои…

– А самое главное его достоинство в моих глазах – он предпочитает девчонок.

– Чужие предпочтения меня не интересуют; у меня есть свои… – И добавил тихо: – Я не из тех, кто пьет уксус, после вина.

Вот так мы поговорили, потом пошли спать; а уже на следующий день он подписал контракт. Скоро у них начались репетиции; он приходил домой, полный впечатлений и разговоров; и мы были счастливы, словно кузнечики осенние, живя со дня на день. А потом Мирон согласовал гастроли на Делосе и на Кикладах, – и вдруг они отплыли; и его отсутствие лежало повсюду, будто снежный покров.

Мне бы надо было найти себе второго, пока он не ушел. Я это знал, но всё откладывал и откладывал. А чем дольше был без него, тем труднее было мне угодить. Я отказался от хорошего ангажемента в Македонии… Но бесконечно это продолжаться не могло; собрал я временную труппу и подался в Коринф на Истмийские Игры. Работа меня чуть подправила; когда Игры закончились, я побыл там со старыми друзьями, а потом поехал в Афины с твердой решимостью привести свою жизнь в порядок.

Теодор воскликнул, что я страшно похудел, и закатил банкет в мою честь; а там предъявил мне всех свободных молодых красавцев, кого только смог собрать. Хотя они ушли так же, как пришли, я был благодарен за заботу; даже обидно было разочаровывать Теодора, покидая его со Спевсиппом. Но тот дал мне понять, что у него есть ко мне разговор не для посторонних ушей.

Как только мы остались одни, – если не считать его факельщика впереди, – я спросил, что нового.

– Вся Академия на ушах стоит; и никто не знает, чем дело кончится. Дионисий опять Платона зовет.

– Ну и что? Он и год назад звал, а Платон послал его подальше; или что там в таких случаях философы говорят. – Я на пиру, похоже, набрался сверх меры.

– Скорее всего, на этот раз ему придется ехать, – сказал Спевсипп, уже успевший протрезветь.

– Вот как? Так Диона возвращают?

В последнее время я часто о нем вспоминал. Он был вторым человеком после отца, кто научил меня чести. А может быть и судьбу мою определил.

– Нет, – коротко ответил Спевсипп.

– Но это ж было условие Платона. Значит он может никуда не ехать.

– Всё не так просто… – Видно было, что ему на самом деле не просто: его тянуло в разные стороны. – Начать хотя бы с того, что Дионисий вернулся к философии…

– Дорогой мой Спевсипп! До Сиракуз десять дней при хорошем ветре; а за это время он успеет повернуться другим боком!

– Нет, он уже целый год занимается. По-настоящему учится, ты знаешь… Постоянно пишет Платону, и даже вполне осмысленно. Потому Платон отвечает, и тоже в раздрае. А идея такова: Дионисий уже наполовину приручен, только его характер мешает довести дело до конца. И это дразнит Платона. Он полагает, что если коня можно было бы довести до ума, его можно будет выставить на скачку.

– Но если этот ваш конь так резвится в поводьях, так может ему лучше учиться без них?

– Так начинало казаться. Но это, по-моему, ты сказал, что он всегда хочет победный венок еще до начала забега?

– Неужто он начал называть себя академиком?

Я рассмеялся было, но Спевсипп даже не улыбнулся, так что пришлось мне умолкнуть. Я подумал, может у него спьяну настроение портится; такое бывает.

– Начал, – сказал он. – Но это еще мелочь. С ним случай особый, потому у него есть такая штука, какой ни у кого больше не бывает: письменный конспект устного учения Платона. – Он увидел мое удивление и терпеливо объяснил: – Платон верит, что должна быть искра; от души к душе, от разума к разуму. Если у тебя клеймо остыло, ты его снова в огонь суешь, верно? А ему пришлось послать Дионисию этот конспект, потому что приехать он не мог, а огонь его коптил. Но теперь там уже целый трактат получился… Так вместо того, чтобы тихо сидеть и изучать науки, позволяющие видеть умственным взором, он учиняет философский конкурс – и выдаёт себя за профессионала, прошедшего весь курс Академии.

– Платон, наверно, здорово разозлился. Но, надеюсь, не настолько, чтобы в Сиракузы сорваться. – Спевсипп промолчал. – А кто там около Дионисия крутится?

– В основном киренийцы, из школы Аристиппа. Они, как и он, благо с удовольствием отождествляют; только термины определяют понеряшливее. Впрочем, сам Аристипп тоже точностью формулировок не блещет. Он был гостем старого Дионисия вместе с Платоном; но, в отличие от Платона, хорошо на этом заработал.

– А сын заслуживает лучшей компании, что ли? Почему бы ему не оставить Платона в покое? Впрочем, я наверно сам знаю ответ: эти киренийцы – просто соперники, которых Дионисий выставляет напоказ, чтобы вызвать ревность Платона. Тут просто не знаешь, смеяться или плакать.

– Хотел бы я, чтобы всё кончилось смехом…

Луна спряталась. Где-то в темноте завыла собака… Вспомнилась холодная постель дома… Я прекрасно обошелся бы и без дурных новостей Спевсиппа, в чём бы они ни состояли, но – как все и всегда – спросил.

– Дионисий уже настроился достать Платона. – Сознался Спевсипп. – И раз просьбы не помогли, он – как всякий тиран – решил прибегнуть к силе. В последнем письме он приглашает Платона на переговоры по поводу сицилийской собственности Диона. Я полагаю, ты знаешь, что доход от его поместий каждый год присылали сюда. Если Платон поедет, всё может остаться как было. Если нет – нет. Иными словами, конфискация.

– Ах вот оно что! Так эта гнида за шантаж взялась… Ему бы стоило получше знать, с кем он дело имеет.

Спевсипп промолчал. А я думал от том, как замечательно живется Диону в Аттике; как он, по сути держит двор и в Дельфах, и на Делосе, и в Олимпии; как он превратился в маяк для всех, кто ценит справедливость. Конечно же, шпионы доносят об этом в Сиракузы; и можно себе представить, как бесится от зависти Дионисий. Удивительно здесь только одно: что он не додумался до такого шантажа раньше.

– Слушай, – сказал я наконец, – это же замечательно, что Дион всегда жил как философ. С тем что у него есть, он будет наверно не беднее нас с тобой. Его жена и сын – родня Архонта, так что им ничего не грозит; а ему конечно будет грустновато без путешествий, но всё что по-настоящему ценно он будет иметь в Академии: тут и Платон, и книги, и друзья… – В мерцающем свете факела я увидел, как он коротко глянул на меня, по-прежнему молча. – Ты не думай, что я слишком легко к этому отношусь. Конечно, человеку с положением непросто к такому привыкнуть, тем более сицилийцу. Но мы же знаем его, знаем его понятия о чести. Чем большим он пожертвует, тем больше будет его дар философии и дружбе. Дион может воспринимать всё это только так. Можешь мне поверить, он никогда не позволит Платону поехать.

Он по-прежнему молчал, и я начал тревожиться уж не обидел ли его ненароком; но спросить не успел.

– Ты ошибаешься, – сказал наконец Спевсипп. – Он на этом настаивает.

Я попросил его повторить. Когда видишь на небе две луны, глазам не веришь; думаешь, что выпил лишнего. Услышав во второй раз то же самое, спросил:

– Почему? Не понимаю я…

– Спроси какого-нибудь бога, из тех кто читает людские души.

– Но послушай, даже до изгнания Диона Платон в Сиракузах был на волосок от гибели. Люди Филиста его ненавидели; солдаты открыто грозили убийством. А потом его продержали там целую зиму, против воли; он болел; а он ведь помоложе был тогда. В результате потерял целый год работы, а в его возрасте год – это ж ужасно много… Как Дион может просить его ехать туда снова?

– Надо быть справедливыми, – сказал Спевсипп, пожалуй обращаясь к себе самому. – Тут не только в деньгах дело. Дион надеется, что Платону удастся его вернуть.

– Он сам это говорит?

– Конечно. Мне говорил.

– Но как он может надеяться? Это ж безумие! Дионисий уже тогда был готов поверить любому навету; безо всякой причины, кроме ревности. А теперь вся Греция славословит Великого Изгнанника, уже много лет; и каждое такое слово – удар для Дионисия, унижение для него. Его должно тошнить от одного имени Диона. Да они и не могут впустить его обратно: ведь он – герой всех демократов на Сицилии. Смотри, ведь Дионисий даже Платона не зовет насовсем, а за это он почти всё бы отдал. И Дион мечтает, что его позовут обратно?

– Человек всегда верит в то, чего очень хочет. Это в природе вещей.

– Это верно. Но как насчет природы философии?

Он резко остановился. Факельщик задержался на углу, оглянулся, – и бегом помчался к нам, убедиться что мы на ногах стоим. Спевсипп махнул ему, чтобы не беспокоился.

– Так ты всё время внимательно слушал, Нико, верно? А когда я пришел к тебе за поддержкой – бьёшь меня тем, что услышал от нас же, верно?

– Прости, Спевсипп. Что я знаю о философии? У меня в голове только одно застряло: Платон его друг.

– Да, у тебя своя логика, логика сердца. Мне надо было остерегаться её.

Мы оба умолкли; и шли в темноте вслед за качавшимся факелом; вскоре дошли до поворота к моему дому, и мальчик побежал вперед осветить дверь. А мы задержались. И думали, наверно, об одном и том же: надо было бы попрощаться на более веселой ноте, если бы вспомнили об этом вовремя. Потом я сказал:

– Вот в одном я уверен: только ради денег Дион этого делать не стал бы. Если бы ему захотелось, все роскошества Сиракуз ему бы на блюде принесли, только в ладоши хлопнуть. Ведь он по своему выбору от всего этого отказался. Ты посмотри, как он живёт.

– Я уверен, что он так жить и будет… Но для богатого человека скромная жизнь опасна: она позволяет ему щедрым быть. Разумеется, он никогда ни у кого ничего не просил в ответ; мысль о продажных лизоблюдах ему отвратительна… Но мир таков, каков он есть; и я боюсь, среди толпы вокруг него не все так уж бескорыстны… Деньги дают ему влиятельность, причем стыдиться ему совершенно нечего. И он к этому привык. А гордость его тебе известна.

Мы уже подошли к дому. Приличия ради, я предложил ему зайти; он сказал, что завтра должен рано начинать работу… И вот мы волынили возле входа, всё еще надеясь найти какие-то прощальные слова.

– Не могу забыть, – начал я, – как благородно он говорил о Платоне в тот первый год изгнания. Вы, конечно, еще в Сиракузах были… У Платона есть книга, которую я однажды читал, – да, честно, прочитал всю… Там ужин, вечеринка, а потом начинают славить любовь. Ты ее знаешь, верно?

– Конечно. «Пир» я читал не один раз. Вчера перечитывал.

– Я хотел сказать, что вот Платон живет на уровне…

– Ну да… Я тебя не понял. Я думал, ты знаешь для кого эта книга была написана.

Глаза наши встретились.

– Слушай! – воскликнул я. – Ну пройдет это у Диона! Ну, бывают такие настроения. У самых лучших актеров бывают дни, когда они ни на что не годны; и у хороших людей то же самое… Он же наверняка знает, что чувствует Платон; он придет в себя и никогда больше не помыслит об этом… По-моему, мы с тобой волнуемся из-за ничего…

Начинало светать. В ивняке запели птицы; те самые, что будили меня, когда в доме было тепло… В сером свете стало видно лицо Спевсиппа; скривилось, как у обезьяны, надкусившей незрелый инжир.

– Как видно, придется сказать тебе всё. Дион еще в прошлом году хотел, чтобы Платон принял приглашение Архонта. Платон отказался, – и отношения у них очень испортились. Теперь, когда пришел последний вызов, Дион зашел обговорить его, вышел в ярости, и с тех пор больше не появлялся. Платон писал ему, – я точно знаю, – он не ответил.

Облако над нами поймало лучи спрятанного солнца и загорелось розовым… На Верхнем Городе засверкали позолоченные орнаменты храмовых крыш… А перед домом стоял парнишка с факелом, дожидаясь разрешения погасить. Что-то зашевелилось у меня в памяти; и по позвоночнику прошла дрожь, словно холодным пальцем провели. Я заговорил было, но тут же смолк.

– Что? – спросил Спевсипп, отвлекаясь от своих мыслей.

– Нет, ничего, – ответил я. – Я забыл, что тебя не было в театре.