Текст книги "Маска Аполлона"

Автор книги: Мэри Рено

Аристотель заёрзал. Я так понял, ему хотелось увести принца, но не звать; а то вдруг тот откажется уходить, и авторитет пострадает. Видно было, что мальчишка это прекрасно понимает; но относится к этому совсем не по-детски, а словно взрослый оценивает взрослого. Наверно это его и позабавило; но не настолько чтобы надолго отвлечь; и он вернулся к своей мысли:

– Если бы Ахилл взял Трою, он вряд ли стал бы её разорять; по крайней мере, если бы Патрокл был жив. (Если бы убили – конечно!) Ведь такая потеря! Троянцы были прекрасным, храбрым народом; они могли бы создать объединенное царство, великое царство… Ты только подумай, где Троя. И все эти корабли, они так ни разу и не понадобились… Он мог бы жениться на ком-нибудь из дочерей Приама… Он никогда бы не унизился до порабощения женщин царской крови; в этом я уверен. – Он смотрел куда-то мимо меня, и видел всё, о чём говорил. Его сияние почти обжигало. —

 
«Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)…» —
 

Читал он хорошо. – Но это же не гнев был; просто он с самого начала не знал, что ему делать!

С длинными волосами, подстриженными как у древних статуй (в Македонии их полно); с синими глазами, еще ярче чем у них; он и сам был словно герой древней легенды, слушающий голос возлюбленного бога. Аристотель закашлял; и мальчик спокойно вышел из видения своего:

– Но ведь была у Ахилла какая-то причина. Это так давно было; двенадцать поколений, говорят. Наверно, настоящую причину просто забыли.

Аристотель осторожно потянулся к тунике Гефестиона. Юный принц оглянулся, словно случайно, как раз вовремя, чтобы поймать его на этом.

– Нам надо идти, – сказал мне, словно награждая собаку за фокус; но остался возле меня; я подумал, чтобы подразнить учителя. Потом добавил: – Знаешь, я когда читал «Илиаду», всегда пытался услышать Ахилла, а слышал только себя. Теперь у него будет твой голос. И это замечательный подарок, спасибо тебе.

Пока я искал какой-нибудь ответ, он стянул с руки тот массивный золотой браслет македонской работы: тройную змею с рубиновыми глазами и тонко сделанной чешуёй. Взял мою руку и надел браслет. И была в его прикосновении такая сила, что рука моя просто загорелась от этого нагретого золота.

– Это на память, – сказал.

Я думал, он о подарке; но он обхватил меня за плечи и поцеловал в губы. А потом обнял Гефеситона за талию, и они ушли; а философ двинулся следом.

Нынче утром, вернувшись в Афины, я пошел в Академию. Вокруг никого не было; я специально такое время выбрал, когда все работают. Мирт, что посадили на могиле Платона, уже высокий, матёрый; а мрамор начинает желтеть.

В роще было зелено. Но у меня перед глазами белели склоны Этны; громадные лавовые скалы чернели на снегу; и восторженно синели те слышащие глаза, освещенные снегом.

Он пройдет через весь мир; пройдет словно пламя, словно лев; он будет искать и не найдёт, так и не поняв (потому что смотреть будет только вперед, ни разу не оглянувшись), что пока он еще был ребенком, то что он ищет уже ушло из этого мира, затасканное, истрепанное. Как лев, он будет охотиться за пищей, подходящей ему, но обойдется и натощак; как лев, он будет иногда в ярости… И его всегда будут любить; а он так никогда и не узнает о любви, которую упустил.

Никто не стал сражаться за Диона, когда он жизнь свою отдал за справедливость, как ее видела душа его. А за этого мальчика будут умирать, прав он или нет; ему только и понадобится, что глянуть синими глазами и сказать: «Друзья мои, я верю в вас.» Сколько же нас последует за этим золотым демоном, – включая и Феттала, и меня самого, – когда бы он ни позвал нас показать ему героев и царей, зажигая наше искусство от своих мечтаний, а мечты свои от нашего искусства! Пойдём в Трою, в Вавилон, на край света; чтобы оставить кости свои в варварских городах… Ему надо только позвать.

Я думал о том, как до поездки в Пеллу трогал на счастье свою маску; и казалось бог говорил мне: «Говори за меня, Никерат. Чья-то душа нас слушает.» Да, чья-то наверно всегда слушает; только надо чтобы этот кто-то знал. Платон об этом помнил всегда.

Сидя возле могилы, я снял с руки золотой браслет. Я с ним редко расстаюсь; некоторые относят это на счет кичливости, но только не Феттал, хоть и смеется надо мной. На нагретом мраморе лежали тени… Я положил и золото; словно оно говорить могло, словно руку в руку вложил.

Все трагедии происходят из предопределенной встречи; откуда еще взяться пьесе? Судьба раздаёт удары свои; печаль очищается или превращается в ликование; и смерть появляется и триумф; но там и встреча была, и расплата… Это хорошо, – потому что иначе просто невыносимо было бы! – что никто и никогда не напишет трагедии, главное горе которой в том, что главные герои так никогда и не встретились.

От автора

Никерат – персонаж вымышленный. Записи со списками победителей Афинских драматических фестивалей сохранились лишь в отрывках, очень немногие из которых относятся к описываемому времени; так что имя ведущего актера в «Выкупе за Гектора» до нас не дошло. Не известно и то, кто из актеров был в Фигалее и что они делали, когда изгнанные олигархи штурмовали тамошний театр. Оба события писаны у Диодора Сикулуса; как и история хориста, принесшего Дионисию известие о его фатальной победе в 368 году до н. э.

Феттал и Теодор упомянуты в списках победителей, и есть литературные данные об их талантах и известности. Мое предположение о характере Феттала исходит из чрезвычайно рискованного предприятия, за которое он взялся ради юного Александра в 338 году до н. э., через четыре года после завершения этой истории. Во время одного из рецидивов семейной вражды в Македонии, Александр, чтобы расстроить династические планы своего отца, захотел устроить свой брачный договор с дочерью сатрапа Карии. Феттал поехал в Карию с тайной миссией и преуспел в ней; но Филипп об этом узнал. Рука царя могла протянуться далеко; и Феттала привезли ему из Коринфа в цепях; хотя он несомненно собирался помиловать актера. Мало вероятно, чтобы в тех условиях Феттал мог рассчитывать на какое-либо вознаграждение от восемнадцатилетнего принца, более или менее пропорциональное тому риску, которому он подвергался. То что он пошел на этот риск, уже отлично характеризует обе стороны.

Теодор был одной из ярчайших звезд греческого театра. Как и все актеры того времени, он должен был устраивать аудиторию и в мужских ролях; но больше прославился своими трагическими героинями. Когда он играл Меропу перед Александром-Ферейским, знаменитому бандиту пришлось уйти из театра, чтобы его не увидели в слезах.

Важно иметь в виду, что плоские гримасничающие маски Трагедии и Комедии, превратившиеся в клише современного коммерческого искусства, не имеют ничего общего с тем, что носили на греческой сцене. Маска закрывала всю голову и включала в себя парик на тканой основе, так что жесткой была только передняя часть. В Греко-римские времена, – когда театры стали значительно больше, а вкусы значительно хуже, – трагические маски были гротескно увеличены и стилизованы; а сами актеры стали носить подушки и вставать на котурны, чтобы приобрести подходящие размеры. Поскольку при этом невозможно было пропорционально удлинить шею, общий эффект становился всё более уродлив и условен. Но в пятом и четвертом веках маски следовали общей тенденции скульптуры, идеализируя или даже исправляя природу. По нескольким образцам, сохранившимся до наших дней, можно заключить, что они отличались не только величайшей тонкостью и разнообразием, но и красотой. Их рты были не раскрыты скорбным провалом, как в более поздних образцах, а лишь чуть приоткрыты, как при нормальной речи.

Ни один аспект греческой жизни не вызывает больше научных споров, чем техника театра. Литературные источники запоздалы и противоречивы; а современные ссылки бессистемны. В романе приходится выбирать между соперничающими гипотезами в отношении того, как выглядели и использовались машины, или насколько высоко была сцена на орхестрой. Однако совершенно очевидно, что все «говорящие» роли во все трагедиях исполнялись всего тремя актерами; статист, если такой был вообще, оставался почти или совершенно нем; и тем не менее актеры каким-то образом умудрялись демонстрировать потрясающую многосторонность. Есть анекдот об актере, который так увлекся вокальными упражнениями, что пропустил свое вступление.

К началу третьего века актеры были организованы в гильдии, находившиеся в крупных городах, через которые устраивались их гастроли. Четвертый век должен был быть переходным периодом, в течение которого существовало гораздо больше частной инициативы; и мне пришлось предположить, что именно актеры-менеджеры того времени могли организовать для себя. А их использование в дипломатии подтверждается весьма широко.

На протяжении всего классического периода считалось, что актеры – даже очень распущенные в личной жизни – в работе своей исполняют религиозное служение Дионису; или другому богу, которому посвящалось театральное представление. (Поэтому они были освобождены от воинской службы.) Заботу Платона о содержании пьес, честно говоря, надо рассматривать не как попытку цензуры идей, а как желание просвещенного христианина не слышать зубовного скрежета грешников в огне вечных мук во время литургии.

Глубокие политические разочарования той эпохи интеллектуально проявлялись в поиске идеальных систем; а исторически – в феномене Александра. Чтобы это понять, достаточно вспомнить долгие страдания Пелопоннесской Войны; и почитать речи политиков четвертого века. Не прочитав того, что утверждали подлые, бесчестные снобы, топившие в общественных дискуссиях даже самого Демосфера, просто невозможно в это поверить; причём это не враги их публиковали, сами авторы отдавали свои речи в переписку после соответствующей шлифовки.

В отношении Диона я положилась прежде всего на Плутарха, у которого был доступ ко многим источникам, для нас утраченным; в частности, к отчетам Тимонида и к «Истории» Филиста. В отношении второй и третьей поездки Платона в Сиракузы у нас есть сам Платон. Почти все современные исследователи считают и третье, и крайне важное седьмое письма подлинными; и в обоих слышен чрезвычайно убедительный голос автора.

Аксиотея и Ластения упомянуты среди учеников Платона Диогеном Лаэртским; но он ничего не говорит нам об их жизни или о них самих; кроме того, что они оставались в Академии при Спевсиппе после смерти Платона, и что Аксиотея «как говорят, носила мужскую одежду».

Через десять лет после смерти Диона в 354 году до н. э., сиракузцы обратились за помощью к Коринфу в борьбе против возрожденной тирании Дионисия и постоянной угрозы со стороны Карфагена. С небольшими силами туда был послан Тимолеон. Умный, честный и удачливый, он добился успеха за несколько лет; и под его отеческим присмотром город еще двадцать лет прожил в мире и процветании, пока не начался очередной виток демагогии и тирании. Очевидно, конституция Тимолеона представляла собой демократию, ограниченную каким-то цензом; а судя по почестям, которые оказывались ему даже после смерти, граждан этот общественный строй вполне устраивал. Чтобы отдать должное Диону, нужно сказать, что Тимолеон имел дело с совершенно другим народом. Война, лишения и массовое бегство настолько обезлюдили Сиракузы, что одной из первейших его мер было приглашение новых колонистов, чтобы усилить город. Приехало порядка 60000 человек (считая только мужчин, без членов семьи), в основном из Коринфа и других стабильных государств. Если земли Сиракуз могли прокормить столько новых людей, надо полагать что коренных сиракузцев там почти не осталось.

Между приведенным отрывком из истории Сиракуз и делами какого-либо современного государства настоящих параллелей не существует. Христианство и ислам необратимо изменили моральное отражение мира. Недаром философ Гераклит сказал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Вечный поток человеческой природы формирует постоянно меняющиеся мелководья и водовороты, пороги и бочаги, в зависимости от того, где он протекает. Быть может, единственная подлинная ценность истории состоит в том, что можно бесконечно рассматривать эту разнообразную игру между сутью и случайностями.

Смотри:

Плутарх, «Жизнеописание Диона и Тимолеона»;

Платон, «Письма»;

Диодор Сицилийский, «История», книги 15 и 16;

Демосфен, Речь против Эсхина, «Посольство»;

Эсхин, «Речи», «Посольство». Ответ Демосфену.

(Эсхин, бывший актер, стал профессиональным политиком.)

«Мирмидонцы» Эсхила для нас утрачены; кроме небольших отрывков, сохраненных в цитатах другими авторами, которые я и использовала. Из громадного наследия троих великих трагиков сохранилась лишь малая часть. Другие авторы, которые ценились в своё время настолько, что даже побеждали этих мастеров в драматических конкурсах, сейчас известны только по именам; их наследие утеряно полностью. Поэтому, пьесы упомянутые в этой книге, часто вымышлены.

 
Древней Гекубе, а с нею и прочим, рожденным в ту пору,
Женщинам Трои в удел слезы послала судьба.
Ты же, Дион, совершивший такое прекрасное дело,
Много утех получил в жизни от щедрых богов.
В тучной отчизне своей, осененный почетом сограждан,
Спишь ты в гробу, о Дион, сердце пленивший мое!
 

Платон

(Перевод Блуменау)