Текст книги "Маска Аполлона"

Автор книги: Мэри Рено

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

15

В начале лета Феттал вернулся с гастролей. Я ждал этого больше с болью, чем с надеждой. Ведь у молодых дни длинные, прошлое вытесняется быстро… Но он – словно зимородок вернулся – тотчас прилетел к своему суку у воды.

Он высыпал передо мной всю добычу своего похода: театры и города, триумфы и проблемы, – и кучу синяков и шишек (вести себя он умел, но слишком авантюрного склада парень). Полночи рассказывал, какие пьесы они играли, как Мирон их ставил, и как он сам поставил бы их лучше… Он был как раз в том возрасте, когда человек должен выплескивать свои мысли, иначе взорвется; а со мной можно было говорить всё. Когда он в полночь выскочил из кровати, чтобы показать мне, как он вышел бы на сцену, если бы Мирон ему позволил, – я увидел через открытую дверь, что маска веселится, глядя на нас с доброй улыбкой.

Мы повсюду ходили вместе; на радость тем, кто желал нам добра, и к великому огорчению злопыхателей, которые кормятся чужими бедами и много успели наболтать после его отъезда.

Однажды, когда мы сидели с друзьями в лавке благовоний, я выскользнул к Сизифу-ювелиру заказать кольцо для него в подарок к нашей годовщине; сардоникс с гравировкой, Эрос на дельфине. Пока Сизиф делал эскизы, я болтался возле его мастерской; и тут услышал, как один купец спросил, верно ли, что в гавани появился корабль из Сиракуз. Кто-то ответил, да, но корабль не торговый. Архонт прислал государственную триеру за Платоном-философом.

До сих пор я был слишком захвачен собственным счастьем. Но эта новость так меня потрясла, что я бросил все свои утренние дела, забрал Феттала из лавки и сказал ему, что должен идти в Академию. Хотя он ничего не знал о Платоне, кроме того что я ему рассказывал, но тоже разволновался.

– Да, конечно иди, – говорит. – Я с тобой прогуляюсь. Что ж они так обращаются с бедным стариком! Он, наверно, никого и слушать не станет кроме Диона (как ты знаешь, я его не очень люблю) и прочих своих друзей-философов. Но, быть может, хоть заметит твой приход. Мы перед ним в долгу за отличный вечер…

Это он вспомнил ужин на двоих у нас дома, когда мы вместе «Пир» читали. Я сказал, что у Платона сейчас и без меня хлопот хватает, так что его тревожить я не собираюсь, а только хочу новости узнать.

– А знаешь, Нико, я хотел бы когда-нибудь поговорить с ним о театре. Сомневаюсь я, что все его понятия на самом деле так глупы, как ты думаешь. Теперь пьесы на богов больше не сворачивают. Половина нынешних авторов вообще в них не верит; а остальные думают, как и мы с тобой, что уж если они и есть где-нибудь, – или повсюду, – то уж никак не сидят в золотых креслах на горе Олимп; в таких же постоянных распрях, как какой-нибудь царский выводок в Македонии, и так же готовые изрубить каждого порядочного человека, забывшего польстить им или взятку-жертву принести.

Хотя мне самому было едва за тридцать, от разговоров молодежи у меня часто волосы дыбом вставали. В его возрасте, мы такими мыслями делились шепотом; а в дни отца моего они могли и под цикуту подвести. Однако, Платон говорил что-то похожее, а ему уже семьдесят…

Среди олив Академии мы встретили Аксиотею, поздоровались, но задерживаться не стали, потому что она была не одна. Она теперь редко бывала одна, с тех пор как Платон принял еще одну девушку. Ластения из Мантинеи носила женское платье, вероятно чувствуя, что оно больше подходит ее душе; была она маленькая и стройная, очень живая, но при этом серьезная. Они шли плечо к плечу, очерчивая руками какую-то дискуссию. Аксиотее здорово повезло, что попала сюда. Есть женщины, которым мужчины нужны и для разума и для тела; такие становятся гетерами; но ей это совершенно не подходило. Она бы изголодалась и озлобилась, если бы Платон не был выше условностей. Я был рад за нее и желал ей счастья.

Когда мы добрались до места, Феттал, очень деликатный в серьезных вещах, сказал, что недостаточно знает Спевсиппа, чтобы вламываться к нему сейчас; и пошел бродить по садам.

В доме Спевсиппа плакала девушка. Била себя в грудь, рыдала, и повторяла наверно в сотый раз, судя по голосу: «Так я ж тебя может быть никогда больше не увижу!» Стучать в разгар такой сцены я не решился и пошел в рощу. То, ради чего пришел, я уже услышал; но мне хотелось узнать больше, и я уговорил себя, что могу пригодиться зачем-нибудь, если зайду попозже.

Вскоре я заметил двоих на тропе меж деревьев передо мной. Оказалось, что это Платон с Дионом. Я остановился, собравшись повернуть назад, но в этот момент Платон увидел кого-то за деревьями и пошел туда, оставив Диона ждать.

Дион сел на скамью в тени. Я легко мог бы уйти незамеченным. Но не задержался даже для того, чтобы самому себе удивиться, – и пошел прямо к нему.

Чтобы он мне обрадовался, это было совершенно невозможно; но поздоровался он со мной теплее, чем я ожидал; быть может увидел во мне хороший знак, предвестие Сицилии. Раньше я не отважился бы ни на что больше, прошел бы мимо; но тут сел рядом с ним.

Уже не помню, о чем я заговорил; во всяком случае, не о деле. Видно было, что Платон освободится еще не сразу; и Дион держался с обычной учтивостью. Я чувствовал, как он надеется, что у меня хватит воспитания уйти, когда Платон вернется; а пока он просто должен был мириться с моим присутствием. Наверно, благоговение перед ним начало вытекать из меня еще в Сиракузах, вместе с тем вином из его разбитой чаши. А с тех пор я и в профессии своей вырос, и – что еще важнее – в любви.

Благоговение ушло, но я подошел к нему восстановить кое-что. Благородная красота его лица была словно прекрасная маска, с которой я привык жить с давних пор. Теперь я изучал ее снова. У стольких мужчин его возраста (ему ведь под пятьдесят, наверно) лица жиреют, или обвисают, или искажаются от мелочных забот, или ожесточаются… А его лицо сохранило форму; если кожа и постарела, то была здоровая зрелость. Царское лицо; из тех классических масок, что делают из хорошего твердого дерева, которое режется почти как камень.

Не знаю сейчас, как мы подошли в разговоре к Дельфам, но я вспомнил «Мирмидонцев», и как редко их ставят в Афинах. Кто из нас первым помянул Гомера, точно не помню, – да это и не важно, – но именно я сказал, что местами Эсхил от Гомера отходил. «Возьми, – говорю, – хотя бы Патрокла. В „Илиаде“ отец напоминает ему, что он старше Ахилла; Эсхил делает его возлюбленным юношей… Но в любом случае, – продолжал я, следуя как-бы-своей мысли, – он был еще с самом расцвете сил, когда Ахилл послал его в бой.»

Эти слова уже вылетели, когда я сообразил, что говорю. Не спрашивайте, как такая глупость сохраняется в человеке, способном из дому выходить и на хлеб себе зарабатывать; могу лишь предположить, что душа моя завладела языком, раньше чем я это понял. Даже если бы я сам это придумал – уже достаточно скверно. Но память актера похожа на галочье гнездо: мысль была из Платонова «Пира».

Я понял, что сморозил, даже раньше чем лицо Диона помрачнело и стало холоднее зимних гор; понял – и перестал играть простачка. Просить у него прощения было теперь в десять раз хуже; да мне и не хотелось. Не помню, в каких выражениях он изложил, что занят. Ему хотелось, чтобы я исчез оттуда, не меньше чем мне.

Уходить со сцены надо уметь и в расстроенных чувствах. Но я был так занят своей спиной, что буквально воткнулся в Феттала. Тот заставил меня сесть и рассказать ему в чём дело. А выслушав, рассмеялся:

– Ерунда это всё. Ты мог сказать ему гораздо больше. Вот доживешь до семидесяти – посмотришь, стану ли я обращаться с тобой, как он с Платоном.

От смеха мне полегчало; но всё равно собраться к Спевсиппу я смог только на следующий день.

Я нашел его в саду; с рабом-персом, смотревшим за садом, и с тем парнишкой Аристотелем, которому он когда-то образцы свои посылал. В саду было множество беседок для слабых растений, каменных террас, ветрозащитных стенок, сараев с горшками… Увидев, что он занят, я хотел было ретироваться; но он сказал, что от мандража там прячется, крутится чтобы время убить, и рад будет перерыву.

– Надо не забыть дать свободу старому Ойтану, в завещании, на случай если не вернусь. Расстаться с садом – этого он не вынесет; и продавать его нельзя.

Он крикнул, чтобы принесли холодного вина; поговорил немного с Аристотелем, – проворным парнишкой с тощими ногами и небольшими, пронзительными глазами, – и проводил меня к столу возле стены, в тени, под виноградными шпалерами. Вокруг стояли горшки с душистыми травами.

– Это всё я могу оставить ему, – сказал Спевсипп. – Он никогда ничего не забывает. Один из самых одаренных наших людей, только с основными принципами не в ладах. Как? Как? Как? Без конца пытается вникнуть в это «как»; не понимает, что для Платона «как» имеет смысл только в том случае, если помогает понять «почему». Почему, Нико, существует человек? И почему он спрашивает «почему»? Если мы поймём это, вся истина будет в наших руках. А без этого можно всю жизнь выяснять как – и к чему придём? Быть может, катапульты станем конструировать, как у старого Дионисия, способные швырнуть камень со стены на две стадии и убить человека – божественную тайну, которую мы в стоянии уничтожить, потому что так и не определили… Да что тут говорить! Чем могу помочь, Нико?

Я сказал, слышал, что он уезжает, и пришел попрощаться. Он со вздохом откинул голову, опершись затылком о стену.

– Ты не представляешь себе, Нико, что тут творилось после нашего последнего разговора; да и перед ним тоже, я тебе тогда не всё сказал. Знаешь, ты формулировал мои собственные мысли быстрее, чем я мог вынести… Ты конечно удивляешься, как это Платона убедили ехать; а удивительно другое: что он продержался до сих пор. У него же ни единого спокойного дня не было. Дионисий уже несколько месяцев пишет всем его друзьям в Афинах, чтобы гнали его в Сиракузы, потому что когда он был там – по его подсказке там были начаты реформы, и эти реформы без его руководства провести невозможно. Сам-то он знает цену этим словам; но представь себе, каково ему слушать, когда половина Афин толкует, что он может изменить тиранию, но предпочитает отдыхать дома, – или что боится испытать свои теории на практике. Ну а кроме того, Дионисий написал в Тарентум и намекнул Архиту, что если он не убедит Платона приехать, договор может быть денонсирован. Архит – он же городу отец; как может он рисковать безопасностью своих людей, даже ради друга; а он, тем более, считает, что этот друг может благо сотворить, если поедет? Ну и конечно, киренийские гости Архонта тоже пишут. Пишут, как преуспел их хозяин в философии, как он предан идеям Платона… На самом деле это означает, что он там выступает с какими-то недоделанными вариациями, от которых Платона стошнило бы…

Он умолк, якобы отдышаться, пока слуга накрывал винный стол.

– Бедный Платон, – сказал я. – Он должен себя чувствовать, как поэт, когда негодный актер губит его лучшие строки.

Когда слуга ушел, он продолжил:

– Все друзья Диона тоже писали. А их больше, чем всех остальных вместе взятых…

Я молчал. Он отломил веточку базилика и стал крутить ее в пальцах, разглядывая цветочки.

– Дион мой давний друг-гостеприимец… Да и вообще надо быть к нему справедливым. У него же сын растет в доме Архонта. И жена его там. – Он помолчал и добавил: – Есть еще одна опасность, о которой Дион даже не знает. Платон пообещал ничего не говорить; только так он может хотя бы надеяться отвратить ее…

Он тут же испугался, что сказал хотя бы это; и я пообещал никому ни слова.

Я спросил, когда они двигаются; он сказал, что при подходящей погоде через два дня.

– Бог знает, Нико, когда мы вернемся домой, если вообще вернемся. Перед женой я стараюсь веселиться; она бедняжка беременна, да и сама почти ребенок… Оставлять ее жестоко, но Платона оставить еще хуже. Интересно, когда мы с тобой сможем еще разок посидеть здесь вот так. – Он оглядел сад, задерживаясь взглядом там и сям. – Слушай, а ты не будешь играть в Сиракузах? Было бы здорово тебя увидеть.

Когда корабль уходил, я пошел его провожать; впрочем, там была половина Афин. Это было похоже на сцену в театре.

Платон с Дионом вели себя безупречно; они наверняка попрощались заранее. Обменялись церемониальным поцелуем, словно цари в трагедии… Аксиотея с подругой откровенно плакали; глаза мужчин из Академии были не многим суше… Но Дион сохранял хладнокровие и держался так, что я всё время ждал аплодисментов.

Шли месяцы. Вот уже и осень скоро, а вестей о возвращении Платона всё не было. Аксиотею я видел редко: нам обоим было чем заняться. Феттал часто ездил на короткие гастроли, возвращаясь домой; и естественно было, что я делал то же самое, если попадались хорошие предложения. Получались хорошие, удачные поездки, и работалось мне отлично.

Когда морские путешествия явно пошли к концу, я выбрался к Аксиотее узнать, где Платон. Она сказала, в Сиракузах: Дионисий уговорил его зазимовать там и завершить переговоры о собственности Диона.

– Опять? – удивился я. – Это уж слишком!

Крошка-Ластения, похожая на птичку, вставила:

– Но его хорошо отблагодарят за это я надеюсь…

Аксиотея грустно посмотрела на нас. Она всегда обожала Диона; и если чувствовала какую-то потерю, то имела Причину для нее. Ей было проще, чем мне: она на Сицилии не бывала.

Прошла зима, с весной подошли Дионисии. Филемон, совершенно замечательный актер, договорился с Мироном вывести Феттала на конкурс. Они ставили «Геракла в Лидии»; Феттал играл Омфалу и Иолая, виртуозно меняя маски; в Омфале был просто бесподобен. Я видел, с каким удовольствием он работает под руководством современного протагониста, хотя дисциплина старого Мирона безусловно пошла ему на пользу. Сам я ставил «Тезея в Преисподней», и он очень бы мне пригодился Пирифом и Персефоной; но без разбитых яиц птицы не получаются. В тот год приз опять получил Теодор. Мы возвращались с его пира усталые и счастливые, совсем не думая о том, что уже открываются наземные и морские дороги – и скоро снова расставаться.

В начале лета мы виделись очень много; но вскоре Мирон получил предложение играть в Македонии, – а потом еще дальше на север, в Византии. Уже зная по прежнему опыту, что когда я один, с планами у меня плоховато, я встряхнулся, как собака, и начал рыскать вокруг.

Четырех дней не прошло, – они только-только репетировать начали, – Феттал вернулся домой в полдень и заявил, что ушел от Мирона:

– Ни дня больше! Я знал, что репетиций не выдержу, но честно играл для этого чудовища, чтобы дать ему время найти мне замену. Это ж невозможно, Нико, я с им больше не могу! О, Агамемнон, владыка мужей, бум-бум-бум-бум, правую вверх, левую в сторону, бум-бум-бум-бум… Я чувствую себя статуей в храмовом хранилище, и слой пыли с каждым днем всё толще!

– Псы египетские! – закричал я. – Дать бы тебе по твоей безмозглой башке! Что ж ты сразу не сказал, что не собираешься на север? А теперь я уже подписался на Сицилию…

– На Сицилию? – спросил он с полным ртом: пожирал ячменное печенье с изюмом и сыром, словно мальчишка только что из борцовского класса.

– Да, и подписал, и печать поставил, и при свидетелях. Теперь меня не будет месяца два, а то и больше.

– А второй у тебя есть?

– Когда мне было его найти? Если бы ты…

– Дорогой мой! Но я ведь всегда мечтал повидать Сиракузы!

Я вздрогнул; потом придавил себе сердце, как клетку накрывают, чтобы птица не пела.

– Ты меня не искушай, радость моя, – говорю. – Ты не хуже меня знаешь, что теперь не успокоишься, пока не поставишь свою пьесу. Это уже скоро, года два, может три. Но пока – ты уже не выносишь указаний, и будешь возмущаться каждым, от кого придется их принимать. Избавь меня от этого, а?

– Нет, Нико, я клянусь, работать с тобой – это будет райское блаженство для меня. Я же последнее время жил, как плоский рельеф на фризе. А с тобой я смогу быть собой, я буду говорить всё что на душе, тут уж никуда не денешься… Но противоречить я не я стану никогда. Я ничему не научился у Мирона, но одно узнал – насколько хорош ты!

– Не получится, – возразил я, пытаясь звучать решительно.

– Но это ж судьба. Ты только посмотри, как ушел от него; как раз сегодня.

– Ты подхватил его суеверия, если ничего больше.

Он подошел и сел на пол возле моего стула. Его мальчишьи впадины заросли телом; походка стала львиной: грациозной, но тяжелой. Он рожден был играть героев, правда не в стиле Мирона. Обняв меня за колени, он стал читать, очень трогательно, Патрокла из «Мирмидонцев»: «Постели нашей святость предал ты, Забыл, неблагодарный, поцелуи… Нико, ну пожалуйста, возьми меня на Сицилию.»

– Ладно, – говорю. – Но если начнешь ворчать – ты уже заранее виноват, я предупредил. Договорились?

Он обозвал меня чудовищем и обнял. А через месяц мы отплыли.

Третьего и статистов легко было найти на Сицилии, потому мы тронулись вдвоем. Погода стояла отличная, да и показывать ему всё что знал сам было великим удовольствием, так что путешествие наше было на редкость приятным. В Тарентуме я не преминул засвидетельствовать почтение Архиту, на случай если у него будут письма для Платона. Он поблагодарил, но сказал, что только что отправил человека. Был он учтив, но неразговорчив, и показался мне несчастным. Ведь он посылал одного из своих ведущих пифагорейцев на корабле Дионисия, чтобы помочь убедить Платона; если у него был трудный выбор между другом и народом его, и теперь грызли муки совести, я ему сочувствовал; но у него не было никаких оснований как-то особо мне доверять. Он рассказал мне, что Платон и Спевсипп в добром здравии и в фаворе у Дионисия… А про Диона даже не спросил.

Сиракузский консул разумеется предупредил о нашем прибытии; но я просто изумился, увидев, сколько народу встречает нас в порту. Феттал воскликнул, что в прошлый раз я устроил тут наверно такой фурор, что раз в поколение бывает. Но скоро мы узнали, в чем дело. Когда я подвинул Филисту его сумку с талантом серебра, я уверен был, что тот его попросту присвоит. А теперь выяснилось, что он сделал именно то, что я просил: заказал бронзовую статую бога в человеческий рост, в венце из золотой лозы, верхом на позолоченном леопарде. Конечно, его имя тоже было на пьедестале, вместе с моим, но у него было право на это: хорег. Не знаю, сделал он это ради имени на пьедестале – или при всей своей низости всё-таки не решился бога грабить. Так или иначе, вот он стоял в святилище театра; и все полагали, что я самый богатый актер в Греции.

Нас встречал Менекрат. Роскошно одетый, как и полагается преуспевающему актеру-постановщику, играющему во всех крупных городах Сицилии и раз в год бывающему в Италии. Когда он в последний раз останавливался у меня в Афинах, я видел, что он растет; а с тех пор и еще вырос. Он забрал нас к себе; не в то место, что прежде, в Нижнем Городе, а в великолепный новый дом над театром, с фонтаном во дворе, выложенном четно-белой мозаикой, и с резным мраморным балконом, глядящим на море. Встречать его выбежали двое золотистых ребятишек; из чего я заключил, еще не видя ее, что жена у него блондинка; они очень ценятся на Сицилии.

Так поздно летом я там не бывал; на улицах – как на сковороде, только пыльно; холмы вокруг выгорели и побурели; но его двор, с поливом из источника выше по склону, был свеж и зелен, а стены прохладны. Ужинали мы на персидских подушках, прислуживали двое мужчин и мальчик. Для нас он не жалел ничего. Так хотел показать, что это я изменил его судьбу в тот день в Леонтинах.

Поначалу мы говорили о театре. На празднике Аретузы – местной речной богини – предстоял большой драматический фестиваль. В порту меня встретили с письмом от трагического поэта Хэрамона, афинянина, гостящего в Сиракузах; он просил встретиться с ним прежде чем стану строить какие-либо планы. На Сицилии актеров каждый ищет сам; нет жребия как у нас.

Имя Платона я назвал не раньше, чем рабы убрали и ушли, оставив нас с вином. Но сразу заметил, что наш хозяин стал более осторожен в разговоре: ему было что терять.

– Платон?… Ты знаешь, у меня хватает дел и без того чтобы за софистами бегать; особенно за такими, как этот старик, который вечно лезет куда не просят. Если фестиваль наш всё-таки состоится, – без мятежа и без погромов на улицах, – благодарить надо будет богов, а не его. Я думаю отослать Глику с детьми в деревню.

Я изумился и сказал, что просто невероятно, чтобы Платон затеял какой-то заговор против своего хозяина.

– Конечно, – согласился Менекрат. – Но при его советах никакие заговоры и не нужны. Архонт только что перевел ветеранов на половинную оплату; все уверены, что это совет Платона. Ты возле Ортиджи не ходи. Будет буча, поверь.

Я ему верил. Старый Дионисий нравился далеко не всем; но среди солдат удачи прославился, за счет того что вознаграждал за долгую службу. Страна была полна отставных солдат, которым Дионисий дал землю, часто за счет граждан. Они составляли полезный резерв и способствовали новой вербовке.

– Он был такой, что мог – по пословице – и освежеванного быка ободрать, – сказал Менекрат. – Но все знали, куда идут деньги: на государство. И каждые несколько лет, когда приходили карфагеняне, мы получали пользу от этого, хотел он или нет. А молодой, почти такой же жадный, тратит на свои удовольствия. Пока он там пирует, у нас тут двадцать вымогателей стало, где раньше был один. Поверь мне, ему нельзя сокращать гарнизон. Давай не будем больше об этом; это пока только слухи, и чем меньше знаешь тем лучше. Но Платон либо слишком много знает, либо слишком мало, чтобы такие советы давать.

– Если только он давал такой совет. Я годовой свой заработок против поставлю. Всё это мы уже слыхали в прошлый раз, Филист излагал… Оказалось сказкой.

Феттал до сих пор хранил скромное молчание, но тут не удержался поддержать меня и сказал, что все Афины знают – Платон приехал сюда ради имущества его друга Диона, и ради его возвращения.

– Возвращения?… Если Дион хочет вернуться, то ему придется возвращаться самому, а не ждать приглашения. Тогда, кто знает… Но это опасный разговор. Мы же путешествовали; мы знаем, что в других городах получалось из этого. – Мы с Менекратом подошли к двери, убедиться что рабы на самом деле ушли спать. Возвращаясь, он сказал: – Что до имущества, Бог вознаграждает верных друзей, но в случае Платона – не знаю, кто еще вознаградит. Все земли Диона этой весной были проданы. Был разговор о том, что их отдадут в управление для его сына Гиппариона, но какая разница? Всё равно всё уйдет, Дионисий промотает.

Я вспомнил слова Диона в Тарентуме.

– А сколько сейчас парню?

– Лет четырнадцать, наверно. Он у дядюшки-Архонта в любимцах ходит. Тот часто повторяет, что малый не вырастет в отца, никогда не станет людям настроение портить. Он на всех пирах бывает… Я сам был на одном недавно, когда «Бешенство Геракла» хорошо прошло. Платон тоже там был. Красивый парень; говорят, похож на Диона в этом возрасте. Но его Академия не увидит никогда; его образованием уже занялись. К нему на ложе послали самую живую девчушку; но я что-то не заметил, чтобы ему было чему у нее учиться. Всё первое блюдо, его рука была у нее под платьем, а второе – по всему платью гуляла. Старый Платон пытался было, поначалу, что-то ему сказать, но мальчишка просто рассмеялся ему в лицо. Дяде даже пришлось напомнить ему, что он разговаривает с гостем; но улыбки дядя не сдержал.

Когда Менекрат отвернулся, Феттал бросил на меня свой пронзительный взгляд. Глаза у него иногда сверкали так, что видно было даже из-под маски.

– А где живет Платон? – спросил я. – Его племянник мне друг, и я хотел бы его повидать.

– Сам Платон в том же доме в Дворцовом парке, что и раньше у него был. Это у Архонта место для самых важных гостей. Но я не думаю, что и племянник там же; его наверно и не сильно приглашали. Я слыхал, он с религиозными, с пифагорейцами. Завтра выясню. Феттал, милый мальчик, твоя чаша, – ты ничего не пьешь… Завтра, пока Нико будет софистов ловить, я тебе наш театр покажу. Акустика там первоклассная, но с ней надо освоиться.

На другое утро я пошел к дому, в котором Платон и Спевсипп жили когда-то вместе. Боялся упустить его и потому пришел еще до восхода. Когда раб сказал, что он еще в постели, я пообещал дождаться, пока поднимется. Это оказалось совсем не долго: не успел я присесть на край фонтана во дворе, как пришли двое кузнецов с громадным новым засовом для наружной двери. Грохоча, они объяснили, что не хотели будить хозяина, но у них таких заказов невпроворот. Не они виноваты – время такое.

Шум поднял Спевсиппа, и тот выглянул посмотреть в чём дело. Из-за его плеча выглядывала симпатичная встрепанная девчушка; он явно не собирался сегодня радо вставать. Он велел ей быстро идти домой и не околачиваться на улице, потом повернулся и увидел меня.

– О, Нико! – Он коротко рассмеялся, поймав мой взгляд. – Я слышал, что ты в Сиракузах. Давно ждешь?

Я посочувствовал ему по поводу ночи, оборванной так рано и так грубо…

– Нет, я уже и сам почти поднялся. Мне нужно в Ортиджу к Платону, а ходить лучше рано; пока спокойно на улицах. Похоже, что ждут беспорядков. Заходи, пока я одеваюсь.

По пути, со мной поздоровался его хозяин; усохший, но стройный старик; с серебряными волосами, но с младенческой кожей. В комнате Спевсиппа постель была еще разобрана и пахла женщиной.

– Не думаю, чтобы он видел, как она уходила. Не то чтобы я его обманывал; он знает, что я следую философии, а не режиму, который, по правде сказать, приобрел много иррационального со времен основателя. Наверно, он сказал бы, что этой ночью я отослал себя на две-три реинкарнации назад… «Тело – могила души…» Ладно, я был уже на пределе, а душе моей это не полезно. А кроме того, я научился у нее гораздо большему, чем она собиралась преподать; когда-нибудь расскажу. Я должен идти; не прогуляешься со мной?

Когда мы направились к Ортидже, я вспомнил предупреждение Менекрата держаться от нее подальше. Но стыдно было показаться трусливее философа; не говоря уж о том, чтобы друга оставить. Пока что на улицах была заметна только одна странность: слишком пусты.

Я спросил, как Платон; удаётся ли его миссия. Спевсипп ответил жестом человека настолько уставшего от своих проблем, что ему уже невмочь о них говорить.

– Платон в порядке. Насколько это возможно после того как потратишь год ни на что, если не хуже. Ты наверно уже слышал. Всё имущество Диона распродано, там было больше чем на сотню талантов; и Дионисий даже не притворяется, что он хотя бы драхму получит. – Я что-то ойкнул в ответ; сказать было нечего. – Ты скажешь, Платон должен был это предвидеть. Он и предвидел! Но со всеми этими протестами, призывами и гарантиями – уверенности у него не было. А без такой уверенности он считал себя не вправе отказаться.

– Когда придет мой черный день, да пошлет мне Бог такого друга, – сказал я.

– Он всегда такой был. Когда Сократа судили, ни родные его, ни друзья не смогли его удержать от показаний. Поднялся и заговорил. Когда суд его засмеял из-за молодости его, – это ему наверно жизнь спасло, – он так разболелся от горя, что думали, он Сократа не переживет. Но я тебе скажу – начинаю сомневаться, что ему еще раз повезет.

– Что? Но ведь Архонт…

– С каждым днем всё хуже. А как же иначе, если человек по-настоящему не изменился? Платон приехал сюда ради Диона. Это наживка была. А Платон ее заглотил; и уже одним этим вызвал бешеную ревность, еще до приезда своего, до того как отправился… Каждое слово, сказанное им в пользу Диона, – масло в огонь. Каждый друг Диона, которого он замечает, – очко против. А где тянется – там и рвется в конце концов. Каждый раз, когда иду сюда, холодею от страха; при мысли, что могу увидеть.

Не знаю, на что он сам рассчитывал, если не станет Платона, его жизнь ведь гроша не будет стоить. Но об этом он не говорил; просто шагал вперед, к Ортидже. Худой, взвинченный, быстрый… Я едва поспевал за ним.

Мы прошли через дамбу и через ворота за ней безо всяких хлопот. Причина была проста – никого. Стражи не было, большие ворота заперты, но боковые двери настежь.

У последней из них Спевсипп сказал, словно мы пришли в Агоры в Академию:

– Ладно, Нико, спасибо за компанию.

– Ну уж нет, – возмутился я. – Ты за кого меня принимаешь? Пошли.

Он слишком спешил, чтобы спорить, да и от подъема запыхался. «Никерат, – думал я, – ты слишком глуп, чтобы в живых остаться, и скоро в этом убедишься…» Но, с другой стороны, я же любопытный; а какой смысл мириться с трудностями путешествий, если не смотреть по сторонам?

Мы пришли в казарменный квартал; наверно на улицу галлов. Пусто. Ни на улице никого, ни в дверях в кости не играют. Двери нараспашку. Солдатам надо уж очень свободно себя почувствовать чтобы перестать охранять свои пожитки от других солдат… Я как раз говорил это Спевсиппу, когда мы услышали вой.

Кто-то впереди начал что-то вроде пеана. Я никогда не видел этих варваров в деле, потому не знаю, чей это был; во всяком случае, все остальные подхватили, – каждый свой, – и какофония получилась неописуемая. Иногда из нее вырывался особенно пронзительный вопль, и тогда остальные все вместе присоединялись к нему в бессловесном рёве.

У меня колени подломились; вроде сценической лихорадки, только хуже.

– Они под стенами, – говорю, – слышишь? Ворота заперты, дальше идти бесполезно.

По улице в нашу сторону шел солдат. Мне очень захотелось убраться с дороги; Спевсиппу, вроде, тоже; но вдруг он бросился тому навстречу: «Гераклид!»

Это был офицер, сицилианский грек, смуглый, красивый; одежда и речь аристократа, и легкая приятная манера держаться. Он так был занят своими заботами, что даже не видел нас, пока едва не воткнулся; но не выглядел ни испуганным, ни пристыженным, как бегущий, и едва увидел Спевсиппа – посмотрел на него спокойно и открыто. Потом сказал:

– Я не на службе…

– Ради всех богов, – перебил Спевсипп. – Слышишь?

Гераклид поднял брови:

– Ничего не слышу… Что ты имеешь в виду? – Спевсипп набрал было воздуха, заговорить, но промедлил. А Гераклит пожал плечами и добавил: – Некоторые из лучших моих людей там. Те, кто вынес меня из боя раненым, когда могли бы бросить карфагенянам на растерзание. Остановить их я не могу. Единственное, что я могу, – это дать приказ, которому они не подчинятся; а завтра вся дисциплина из-за этого полетит, да еще и виноватые окажутся. А нет виноватых – и пороть некого… На их месте я бы тоже там был.

Он пошел дальше вниз, а я подумал, – как сейчас помню, – до чего же он простой и славный парень, и как должны любить его солдаты.

Вопеж наверху стал еще громче. В конце улицы по направлению к Ортидже прошел отряд нубийцев. Шли в ногу и пели-выкрикивали в такт; а время от времени ухали, подпрыгивали и подкидывали копья. Я затащил Спевсиппа в дверной проем.