Текст книги "Подарок"
Автор книги: Мери Каммингс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Рано утром Дел тихо выбрался из постели. Карен сонно мурлыкнула, пытаясь нашарить его рукой, но, не найдя, сползла на нагретое им место и свернулась в клубочек. Он оделся, поискал карандаш и обнаружил его на прежнем месте – в ящике стола. Написал записку: «Скоро приду. Не скучай!», положил на подушку и выскользнул в коридор.
В доме все было по-прежнему, кроме чехлов на мебели. Он мог бы вернуться сюда в любую минуту и подумал, что когда-нибудь, наверное, так и сделает – когда-нибудь в будущем. Вчера весь вечер он чувствовал себя прекрасно и с удовольствием разговаривал со старыми приятелями – но сейчас ему хотелось как можно скорее вернуться на озеро, и чтобы рядом не было никого, кроме Карен.
Но прежде всего он собирался сходить к Сэму – это был не только адвокат, но и друг, хорошо знавший всю их семью. Дел до сих пор жалел, что год назад при разводе ему пришлось прибегнуть к помощи другого адвоката – скорее всего, с участием Сэма он мог выйти из этой истории с меньшими – по крайней мере, материальными – потерями, тот материал, что был у него на руках, позволял это. Но Сэм тогда очень не вовремя уехал в Европу, а психика Дела была на пределе, и единственное, чего он хотел – покончить с этим побыстрее и не проходить через унизительную процедуру публичного процесса. Впрочем, все было уже кончено—и слава богу.
Они не виделись лет пять, но Сэм ничуть не изменился – все так же покровительственно похлопывал его по плечу и называл «мой мальчик» и «Делвин». Только три человека называли его полным именем – Ларс, Сэм и... Мэрион.
То, что изложил ему адвокат, оказалось для Дела полнейшей неожиданностью и заставило его губы иронически искривиться. Знала бы Мэрион, что его мать все-таки переиграла ее – даже после смерти.
Он понимал, что Карен наверняка уже проснулась, но все-таки зашел к Марти – не мог не зайти, ведь они не виделись уже почти четыре года – его последнего визита к матери.
Она открыла дверь – высокая, сухощавая – казалось, еще больше высохшая, но в остальном почти не изменившаяся – и Дел обнял ее, чуть не плача от нахлынувших чувств. Он помнил ее с рождения, еще в смутных детских воспоминаниях – она всегда была рядом, была членом их семьи.
– Марти...
Отступив на шаг, Марти взглянула на него – строго и оценивающе – хотя в глазах ее были слезы.
– На деда похож... – задумчиво протянула она, – незадолго до смерти.
– Я что, так плохо выгляжу? – Дел был несколько шокирован этим замечанием.
– Да нет, – она вдруг рассмеялась, – ему тогда и пятидесяти не было, а смотрелся он еще моложе. Он же сразу умер, не болел. А ты как раз выглядишь неплохо. Кофе попьешь?
Дел снова обнял ее, поцеловал в щеку и пошел за ней на кухню. Эту кухню он тоже помнил с детства и чувствовал себя здесь, как дома.
– А ты все такая же. Она усмехнулась.
– Ты тоже. Девушка-то... спит еще? Он смущенно улыбнулся.
– Уходил – спала. Я сейчас у Сэма был.
– Моей Айрис понравилась – она мне полночи рассказывала, как вы вчера у Мегги танцевали. Говорит, хорошенькая очень, веселая и глаза добрые. Это у тебя серьезно – или так?
– Думаю, да.
– Молоденькая совсем.
– Да... – ей, единственной, Дел мог сказать то, о чем старался не думать – и все-таки думал порой, и в такие минуты во рту становилось кисло и противно: – Она моложе Элинор.
Наверное, Марти по голосу почувствовала его нежелание обсуждать эту тему и спросила о другом:
– Где же ты был столько времени? Из больницы тогда мне открытку черкнул – что вроде ходить уже начал и скоро приедешь – и вдруг исчез. Только из газет про тебя и можно было что-то узнать. Сначала – эта статья, что ребята притащили. Потом, в светской хронике – что дочка замуж вышла, и почти сразу же – что развелся. А потом, почти год – ничего, пока вот про домик не позвонил.
– Порадовалась?
Она молча кивнула. Дел знал, что она ненавидела Мэрион не меньше, чем его мать.
– Так где же ты был все это время?
Он махнул рукой, подтянул под себя табуретку и сел. Марти налила ему кофе, поставила тарелку булочек с черникой – она всегда пекла их по утрам – и уселась напротив, внимательно глядя ему в глаза, как когда-то в детстве.
Дел хотел зайти ненадолго, но просидел почти час и рассказал ей многое – куда больше, чем собирался. О Колумбии – то, что не писали в газете – там вся эта история выглядела несколько отличной от реальности, например, яма деликатно именовалась «местом содержания». О больнице, о кошмарах, о том, как долго не мог и не хотел ни с кем видеться.
Лишь о Мэрион и своем разводе он не стал рассказывать – это было слишком противно. О Карен сказал очень мало – только то, что они вместе уже четыре месяца.
На прощание он получил пакет еще теплых булочек и, насвистывая, быстро пошел к дому.
Войдя в холл, он сразу увидел, что дверь, ведущая во внутренний дворик, приоткрыта. Заглянул туда – Карен сидела и жмурилась, подставляя лицо неяркому зимнему солнцу. Дворик зарос и выглядел заброшенным, но Дел еще помнил, что в нем когда-то цвела сирень и весной ее запах проникал во все окна. Небольшой мраморный фонтан в центре – Марти утверждала, что ему уже лет двести, но он все еще работает – покрылся зелеными пятнами мха.
Почувствовав его взгляд, Карен обернулась и просияла.
– Здесь так красиво, – она обвела рукой унылый и заброшенный пейзаж, – похоже на заколдованный замок из сказки.
Присев рядом на скамейку, он достал из пакета булочку и поднес к ее рту.
– Завтрак для принцессы!
Глаза ее загорелись, она откусила кусок, еще один – и в минуту прикончила угощение прямо из руки Дела. Облизала его палец в поисках крошек сахарной пудры и выжидательно уставилась на него, переводя глаза на пакет в его руке.
– Там еще есть – дома получишь, – рассмеялся он и, обняв, повел ее к выходу.
Они пробыли на озере еще целую неделю – так не хотелось уезжать. Пару раз заезжал Кэсси, один раз с Айрис, которая привезла злополучный галстук – она нашла его под столиком.
В последнюю ночь Дел проснулся перед рассветом и обнаружил, что рядом пусто и холодно. Испугался, выскочил из дома, и увидел, что Карен сидит на лодке, уткнувшись лицом в колени. Услышал плач – тихий, почти беззвучный – и испугался еще больше.
Почувствовав его прикосновение, она вскинула голову и улыбнулась, пытаясь незаметно вытереть слезы.
– Что случилось, почему ты плачешь?
– Ты всегда так бесшумно ходишь – как большой кот.
– Не заговаривай мне зубы – что случилось?
– Ничего.
– Ты плакала, я же слышал.
– Это просто плохой сон приснился, ничего страшного.
Она улыбалась, на лице уже не было и следа слез, но Дел знал, что ему не приснился этот тихий плач. Он не стал ни о чем допытываться – просто обнял ее, согревая своим теплом, и повел по тропинке обратно в дом.
Манци, страшно соскучившаяся за три недели одиночества, сделала вид, что одичала – спряталась под кровать и пару часов не выходила. Зато когда вышла – ее нежности не было предела. Она терлась об ноги, лезла на руки, стоило кому-то прилечь – прыгала на грудь и начинала вылизывать первое попавшееся место шершавым языком. Как только Карен подходила к двери, кошка начинала тонко жалобно мяукать, словно упрашивая не бросать ее больше одну так надолго. Лишь через несколько дней она пришла в норму и окончательно поверила, что «ее» люди вернулись насовсем и больше никуда не денутся.
Вскоре Карен действительно записалась на кулинарные курсы – два раза в неделю. Хотя занятия проходили всего в нескольких кварталах от дома, он всегда ездил встречать ее – и потому что девушке одной опасно вечером на улице, и чтобы увидеть, как она обрадуется и побежит к машине.
Они стали чаще выходить в город – ездили вместе в зоопарк, в Луна-парк, ходили в кино. Наверное, если бы Дел был один, он бы счел подобные забавы чересчур детскими для себя, но сейчас он смотрел, как Карен радуется каждой мелочи, и смеется, и кормит белок припасенными орешками, и оборачивается к нему, чтобы спросить взглядом: «А ты видел вон то, такое интересное?!» – и заражался ее радостью, чувствуя себя молодым, счастливым и беззаботным.
С самого Рождества у него не было ни одного кошмара, головные боли бесследно исчезли. Как-то незаметно прекратились его визиты к Ларсу – сначала Карен болела, потом они уезжали, а потом он просто понял, что ему это больше ни к чему.
Теперь он лишь изредка вспоминал Мэрион – без боли, безразлично – и в ушах его уже не звучал ее бесплотный голос. Но однажды утром, в середине марта, она снова напомнила о себе.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Карен не спеша готовила завтрак, прислушиваясь к тому, как Дел плещется в душе, когда в дверь внезапно позвонили.
Молодая блондинка, стоявшая на пороге, была очень красива и элегантна – таких Карен видела только на обложках журналов и в фотографиях светской хроники. Золотистые волосы, уложенные в модную, нарочито небрежную прическу, жесткая, неожиданно знакомая линия рта.
Она поняла, кто перед ней, еще до того, как женщина, окинув ее взглядом, спросила:
– Мистер Делвин Бринк здесь живет? Постаравшись взять себя в руки, Карен спокойно ответила:
– Да. Проходите, пожалуйста.
Войдя, женщина окинула квартиру взглядом и презрительно улыбнулась – почти незаметно, но для Карен абсолютно очевидно.
Предложив незваной гостье сесть в единственное кресло, она проскользнула в ванную. Дел что-то напевал, стоя под душем. При появлении Карен он фыркнул, попытался ее обрызгать – и тут понял, что ей сейчас не до шуток.
– Что случилось? – спросил он, выключая воду.
– Там, кажется, пришла твоя дочь
Его лицо мгновенно изменилось. Перед Карен снова стоял тот самый человек, которого она когда-то увидела в баре – жесткий, напряженный, с темными тревожными глазами. Несмотря на это, он ласково погладил ее по щеке и тихо попросил:
– Скажи ей, что я сейчас выйду. И не бойся ничего.
Дел вышел через две минуты – босиком, в джинсах и футболке. Лицо у него было абсолютно спокойное и ничего не выражающее – но Карен чувствовала, что внутри он сжат, как пружина.
Ей казалось, что время тянется невыносимо долго, как в минуты смертельной опасности, давая возможность подметить малейшие оттенки эмоций, каждый взгляд, каждую интонацию. Ничего хорошего от этого визита Карен не ждала – она помнила, с какой болью он тогда, на озере, сказал: «Я и понял – с тех пор мы не видели друг друга».
Молодая женщина смерила его холодным оценивающим взглядом, вежливо улыбнулась и сказала:
– Здравствуй, отец.
– Здравствуй, Элинор, – в его ответе не было даже тени сердечности, все то же спокойствие. Это скорее напоминало не приветствие отца с дочерью, а рукопожатие двух боксеров на ринге.
– Отец, мы можем поговорить... наедине? – она подбородком указала на Карен, прислонившуюся к кухонному столу и продолжавшую наблюдать за происходящим.
Карен шевельнулась, подумав, что ей лучше уйти в ванную, чтобы не мешать им, но застыла, остановленная одним коротким словом, брошенным Делом:
– Нет.
Это было сказано все так же спокойно, но с легким оттенком злой насмешки. Элинор явно опешила, маска светской благовоспитанности на секунду слетела с ее лица и на нем проступило удивление, что все идет не так, как положено.
– Почему? – в ее тоне появилась тщательно скрываемая нервозность.
– Не хочу. – Дел пожал плечами, оттенок насмешки в его голосе стал явственнее. Он сел на диван и откинулся на спинку. Карен не видела его лица – только затылок – зато лицо его собеседницы было видно хорошо. Элинор явно была раздражена тем, что он ведет себя так непонятно, и тщетно пыталась скрыть это.
– То есть как это?
– Просто – не хочу и все.
– Ты хочешь, чтобы я разговаривала с тобой при этой... молодой особе? – она снова подбородком показала на Карен.
– Нет, – в его голосе была уже откровенная издевка.
– Как это? – она явно удивилась.
– Разговаривать со мной хочешь ты, для этого и пришла.
– Ну хорошо, – она поджала губы. – Отец, тебя видели с какой-то молодой женщиной. Мне уже многие знакомые об этом говорили.
Дел смотрел на нее, не произнося ни слова. Она помолчала и спросила:
– Почему ты не отвечаешь?
Этот разговор все больше напоминал Карен схватку двух боксеров или фехтовальщиков. Медленное схождение, два-три молниеносных удара – и снова скрещиваются только взгляды в поисках друг у друга слабого места.
– А ты ни о чем не спрашивала – только сообщила мне, что говорят твои знакомые.
– Ты что, смеешься надо мной?
– Нет, просто... смотрю.
– На что? – она явно растерялась.
– На тебя. Ты очень похожа на свою мать. Элинор попыталась снова взять инициативу в свои руки.
– Я вижу, что люди не ошиблись. Эта особа и сейчас здесь!
– Ну и что? – это было сказано лениво, скучающим тоном. Дел развалился на диване, но Карен хорошо видела бугрящиеся на спине под футболкой напряженные мышцы.
– Нам с мамой все знакомые сочувствуют! Как ты можешь?!
– Они сочувствуют ей уже лет двадцать пять, – он и не попытался скрыть откровенный сарказм в голосе, – а могу я пока что... неплохо.
На лице Элинор выступили красные пятна, в голосе появились истерические нотки – Карен даже показалось, что Дел намеренно провоцирует ее. Она никогда не видела его таким жестоким, но не испытывала ни малейшего сочувствия к этой женщине.
– Отец, ты позоришь семью подобным поведением!
Он вскочил и выпрямился, сунув руки в карманы и покачиваясь с носка на пятку, постоял минуту, буравя Элинор глазами, прошел к столику у двери, где лежали сигареты, сунул одну из них в рот, чиркнул спичкой – время тянулось невыносимо долго, хотя прошло всего несколько секунд – и резко обернулся.
– У меня нет семьи. Во всяком случае, к вашей семье я больше не принадлежу.
– Ты сам так захотел. Не мог же ты рассчитывать, что мама останется с тобой после того, что ты сделал.
Дел пожал плечами и снова сел на диван.
– Я не уверен, что ты адекватно оценила происшедшее. Впрочем, полагаю, ты пришла сюда не для того, чтобы обсуждать события годичной давности. Итак, что тебе надо? Точнее, что надо твоей маме – ведь это она тебя прислала, не так ли?
Элинор глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки, несмотря на откровенную издевку в тоне ее собеседника.
– Отец, мама просит тебя прекратить эту... позорную и смехотворную связь, – она мазнула глазами по Карен, – или, по крайней мере, перестать ее афишировать. Я не хотела говорить это при... этой особе, – снова кивок в сторону Карен, – но ты сам меня вынудил. Кроме того, несмотря на то, что ты опозорил нас, она предлагает... считает возможным... простить тебя и попытаться снова наладить ваши отношения.
Дел несколько секунд молчал, потом неожиданно хрипло рассмеялся. Этот надтреснутый звук был настолько непохож на его обычный смех, что Карен – впервые за время разговора – стало не по себе. Но заговорил он спокойно и насмешливо:
– Ты знаешь, дорогая дочка, я в последнее время не слишком интересуюсь желтой прессой. Поэтому скажи-ка мне – этот... журналист, он что, уже послал ее? Или она хочет иметь нас обоих? Я не сомневаюсь, что ты в курсе, она от тебя никогда ничего не скрывала – вы всегда были две подружки.
– Как ты можешь так говорить о маме?!
– Не надо делать из меня идиота! Вы что, забыли, где я работаю? Служебное расследование началось в день выхода этой статьи. А через неделю, прямо в больнице, я получил полный отчет об этой... позорной и смехотворной связи, как ты изволила выразиться, – сначала Дел почти кричал, но к концу фразы снова сумел взять себя в руки, хотя Карен чувствовала, что он уже на пределе. Он по-прежнему сидел спиной к ней, но конвульсивно сжатый кулак, лежавший на спинке дивана, был ей хорошо заметен. – На бракоразводном процессе этот вопрос не поднимался – и она решила, что ей все сошло с рук? Не так ли?
– Отец, ну пойми правильно...
– Я все понял правильно – еще тогда. Просто хотел развязаться с ней как можно скорее, а не ворошить грязное белье на публике.
– Подумай, вы с мамой могли бы попробовать заново. Неужели тебе, с твоими деньгами, нравится жить в этой... халупе? – Элинор презрительным взглядом обвела квартиру.
Карен стало на секунду обидно – по ее мнению, в их доме было уютно – но ровный голос Дела поразил ее звучащей в нем ненавистью.
– Значит, она узнала про деньги? Этим и объясняется твой визит? – он усмехнулся, – Как же я сразу не догадался!
– Но, отец... – Элинор поняла, что ляпнула что-то не то, и явно запаниковала. Зато Дел теперь был абсолютно спокоен, в его голосе больше не слышалось ненависти – только холодное презрение:
– Передай своей маме следующее. Я предлагаю ей оставить меня в покое – раз и навсегда. И если ты сделаешь то же самое – я не обижусь. В случае же, если она попытается меня еще как-то... достать, советую ей вспомнить, что у меня все еще достаточно знакомств, чтобы весь Вашингтон в течение недели узнал о тех обстоятельствах, которые не упоминались во время процесса. Результаты служебного расследования по-прежнему в сейфе у моего адвоката, включая фотографии – надо сказать, весьма пикантные. Твоя мама так любит видеть свое изображение в разделе светской хроники, а вот в скандальной хронике оно ей может не понравиться.
– Ты этого не сделаешь! Не посмеешь! Дел угрюмо кивнул.
– Не сделаю – если вы оставите меня в покое. И посмею – если вы попытаетесь еще что-то предпринять. Кроме того, сообщи ей, что мой адвокат получил распоряжение передать этот материал одному из моих родственников в том случае, если я не смогу этого сделать сам – по независящим от меня обстоятельствам. Она так долго карабкалась вверх, что обидно было бы потерять все это в одночасье, а справиться с подобным скандалом она не сможет. Поэтому ей... да и тебе тоже, лучше перестать, наконец, вмешиваться в мою жизнь.
– Ты что, угрожаешь нам? – в голосе Элинор появилась злость, но Карен послышался в нем и оттенок страха.
Дел медленно выпрямился и стоя посмотрел на дочь сверху вниз. Голос его был по-прежнему спокоен, но Карен впервые почувствовала, что этот человек может быть смертельно опасен.
– Нет, просто предостерегаю. Она знает, что я всегда держу свое слово – и потому, если не станет больше меня доставать, то может не беспокоиться. У тебя есть еще что-то мне сказать, или этого достаточно?
– Я вижу, нам не о чем разговаривать, – Элинор все-таки попыталась сделать вид, что ничего не произошло, медленно встала и направилась к двери.
– Ты права, – Дел отпер дверь, выпуская ее.
Уже на пороге она на секунду остановилась и сказала – с прорвавшейся, наконец, злостью, явно рассчитывая, что Карен тоже услышит эти слова:
– А твоя маленькая шлюшка знает, что живет с сумасшедшим убийцей? Неужели не боится – или из жадности готова рискнуть? – помедлила и исчезла за дверью.
Дел постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, неожиданно рявкнул: – Сука! – и со всего размаха врезал по ней кулаком. Таким злым Карен его никогда не видела – глаза его светились, как у разъяренного хищника.
Повернувшись к ней, он глубоко вздохнул и попытался улыбнуться, правда, улыбка вышла кривой и не очень сочеталась с горящими яростью глазами. Спросил:
– Испугались, сестрички?
Она оглянулась – оказывается, Манци спряталась за ней и сейчас выглядывала одним глазом, готовая в любую минуту снова скрыться. Карен и не заметила, когда она появилась.
Дел прошел в ванну. Оттуда послышался плеск воды, через минуту он вышел с коробочкой пластыря и попросил:
– Слушай, приклей-ка мне, пожалуйста! – и показал руку – на суставах красовалась пара ссадин. На ладони тоже выступила кровь – наверное, в какой-то момент, забывшись, он слишком сильно сжал кулак.
Она чувствовала, что сейчас ему нужен не столько пластырь – царапины были пустяковые – сколько просто ее близость и прикосновения. Не торопясь, аккуратно, она начала отрезать кусочки пластыря и наклеивать их на пострадавшие места. Дел обнял ее свободной рукой, уткнувшись лицом в волосы за ухом и неожиданно сказал:
– Знаешь, именно сегодня я впервые пожалел, что у меня дочь, а не сын.
Карен вопросительно подняла глаза, он кивнул и объяснил:
– Сыну можно было бы в такой ситуации дать как следует по морде! – грустно усмехнулся. – Ладно, давай завтракать – есть хочется.
Карен видела, что Дел еще не совсем успокоился – да это было и естественно после подобного разговора – тем не менее выглядел он уже почти нормально. Ей даже показалось, что он чувствует какое-то непонятное облегчение.
– Ну, и что теперь будет? – спросила она, разливая кофе.
– А ничего не будет, – он беспечно махнул рукой и вцепился зубами в булочку. Прожевав, объяснил, – она знает, что я не блефую. И, кроме того, если бы она на что-то всерьез рассчитывала, то явилась бы сама. А тут прислала эту дурочку – она ее всю жизнь использует, чтобы не нервничать и не портить себе цвет лица, – в голосе его послышалась злость. – У нее, слава богу, и своих денег хватает – но как же было не попробовать, а вдруг выгорит!
– Она точно ничего тебе не может... плохого сделать?
– Что могла – уже сделала. Не думаю, чтобы мы о ней еще услышали когда-нибудь. Я же говорю – она всегда рассчитывает четко, когда следует отступить, и не зарывается. Не бойся, все уже кончилось.
Он принялся за вторую булочку, жадно откусывая большие куски – очевидно, от переживаний у него разыгрался аппетит. Усмехнулся, покрутил головой, словно отвечая своим мыслям, и добавил:
– Знаешь, я даже рад, что она приходила. До сегодняшнего дня побаивался – не вернется ли прежняя боль, если придется снова с ними столкнуться. А тут было только противно, и все – особенно когда она про деньги ляпнула.
Съев почти все, что было на столе, он удовлетворенно откинулся на спинку дивана. Карен унесла посуду и хотела вернуться в кресло, но обнаружила, что Дел уже перебрался на ковер и удобно устроился, облокотившись на подушку. Когда она подошла, он притянул ее за руку, чтобы она сидела, опираясь на него, как на спинку кресла – надо сказать, весьма уютного.
– Ну что, достал я тебя своими семейными проблемами? – смотрел он виновато. – Впрочем, как ни смешно – это уже действительно не моя семья и не мои семейные проблемы. Все кончено, слава богу. Моя семья – это ты, – он усмехнулся, – и Манци.
Погладив его по спине, Карен честно созналась:
– Я все время боялась, что она скажет тебе что-нибудь неприятное.
Дел махнул рукой.
– Мне не привыкать. Самым неприятным для меня было то, что она говорила о тебе в таком тоне. Извини, что так вышло.
– Ну что ты в самом деле – еще извиняться за нее будешь! – возмутилась Карен.
– Это же все-таки моя дочь, – он вздохнул, – впрочем для нее главное только то, что она дочь Мэрион. Я для нее мало что значил и мы никогда не были особо близки. Родилась она, когда я был во Вьетнаме, и увидел я ее впервые, когда ей было уже года три. До сих пор помню... при виде меня она заревела и убежала, а когда я ее нашел и попытался обнять, она ударила меня кулачком и закричала: «Уйди, ты злой, я тебя боюсь». Тогда мне было еще больно – с тех пор я здорово натренировался «держать удар». Да дело было и не в ней, а в Мэрион.
Несколько минут Дел лежал, облокотившись на подушку и, казалось, вглядывался во что-то, невидимое никому, кроме него. Потом взял Карен за руку и начал говорить, поглаживая ладошку и пристально глядя на нее, словно читая что-то по линиям руки:
– Ее отец преподавал у нас в колледже – такой, знаешь – левых взглядов и богемных привычек. Ты видела Элинор – так вот, Мэрион тогда была очень похожа на нее – только еще красивее. Мы познакомились месяца за два до моего ухода в армию, случайно, на вечеринке, и я мгновенно влюбился по уши. Ухаживал за ней, дарил цветы, чуть ли не серенады под окнами пел – и в конце концов добился своего...
Он немного смущенно взглянул на Карен. Ей на секунду стало смешно и грустно – она и раньше замечала, что он иногда боится шокировать ее, начисто забывая, кем она была.
– ...Я начал рано – лет в четырнадцать. Но еще до того отец позвал меня в кабинет – как он выразился, «для мужского разговора» и взял с меня слово всегда пользоваться презервативом. Ну и я про это никогда не забывал и всегда носил пару штук с собой, – он усмехнулся, – на всякий случай. И вот однажды, за пару недель до отъезда, я, в нужный момент, не обнаружил их в кармане. Мэрион сказала, что у нее безопасный день, и ничего страшного не будет. Я до сих пор не знаю, действительно ли они выпали из кармана, или она их нарочно вытащила. Во всяком случае, через три с лишним месяца, когда я, честно говоря, про нее уже почти не вспоминал, она приехала ко мне в тренировочный лагерь и сказала, что беременна. Плакала, говорила, что аборт делать уже поздно, что она не знала. Может, и правда не знала – до меня у нее никого не было – а может, просто тянула время. Для нее брак со мной был очень выгоден – деньги, семейные связи, влияние. Она прекрасно знала, что мой двоюродный дядя – сенатор от Оклахомы, что я состою в родстве еще с десятком крупных шишек, что наш дом в центре Роузвуда посещают многие влиятельные люди.
– А ты сам для нее что-нибудь значил? – не удержавшись, спросила Карен.
– Тогда она говорила, что любит меня. Но – сомневаюсь, чтобы это было правдой... впрочем, может быть, я сейчас и необъективен. В общем, я выпросил отпуск на три дня, приехал домой и рассказал все родителям. Скандал, конечно, был жуткий – мать представляла себе мой брак несколько иначе и никак не в девятнадцать лет. Но мы все-таки поженились и я уехал, а она осталась жить у нас дома. Думаю, что ей там пришлось не очень весело – характер у моей мамы был достаточно жесткий. Потом родилась Элинор и мать даже немного оттаяла – тем более что моя жена была аристократична, красива, хорошо воспитана.
Карен вздохнула, прекрасно понимая, что не обладает ни одним из этих качеств – к сожалению. Визит Элинор – такой модной и элегантной – еще раз заставил ее вспомнить, что Дел, как бы хорошо и легко ей с ним не было, принадлежит к другому миру, в который такой, как она, доступа нет и никогда не будет.
– ...А потом грянула катастрофа. Мать случайно увидела Мэрион в сводке местных новостей, марширующей под лозунгом «Убийцы, руки прочь от Вьетнама!» – сочла это предательством и выгнала из дома. На самом деле, как я теперь понимаю, ее участие в этой демонстрации было лишь своего рода данью моде. Дело в том, что левые тогда набирали силу в обществе, а Мэрион всю жизнь было важно считаться «прогрессивной» и ни в коем случае не отстать от других. Ну а дальше мать написала мне разъяренное письмо с требованием немедленно развестись. Я отказался – у нас был ребенок, Мэрион писала мне, что ждет, что скучает, и я считал, что ее политические взгляды – это не причина для развода. Она поселилась у своего отца, продолжила учебу и к моему возвращению уже получила диплом юриста и начала работать в Вашингтоне, в крупной юридической фирме – она и сейчас там, только уже младший партнер. Когда я вернулся, она надеялась, что я займусь политикой и смогу многого добиться на этом поприще – возможности и связи были. Из Мэрион действительно вышла бы идеальная жена для какого-нибудь крупного политика – умная, амбициозная, легко умеющая приспособиться. Только оказалось, что я не оправдал ее надежд – подобная карьера меня никогда не привлекала, и вместо того, чтобы сунуться в политику, я пошел учиться. Мы сняли дом – дорогой, зато в престижном районе, не стыдно было показать людям. Денег не хватало и у нас начались ссоры – она начала называть меня убийцей, прямо при ребенке, говорила, что ей противно, когда я до нее дотрагиваюсь, что мои руки похожи на лапы зверя... ну и многое другое... – он поморщился, очевидно, вспомнив что-то, особенно неприятное.
Карен незаметно погладила его по руке – большой, доброй и теплой, к которой она так любила прижиматься лицом.
– Уже после развода я иногда спрашивал себя – почему я не разошелся с ней еще много лет назад? Пожалуй, просто повода не было. Мне весьма кстати предложили работу – там неплохо платили, так что ссоры прекратились и мы даже купили тот самый престижный дом – она и сейчас в нем живет. Правда, Мэрион чем дальше, тем больше становилась нудной фанатичной ханжой – даже в постели она стала признавать только позу, когда она сверху. Все остальное, по ее утверждению, подходило только для созданий без чувства собственного достоинства. Всякие подобные «истины», высказываемые тихим голосом, с полной уверенностью, что она всегда права – и откуда она только их брала?! Похоже, из каких-то феминистских газет. И бесконечные диеты! То борьба с холестерином, то вообще какое-то пакостное сено на обед – я только гамбургерами и спасался. Но в Штатах я бывал от силы пару месяцев в году – и, вкусив немного «семейных радостей», уезжал в Колумбию или Венесуэлу – а там жил, как хотел. Конечно, если бы в моей жизни появилась какая-то женщина, которая бы значила для меня нечто большее, чем просто развлечение, я бы развелся – а так... действительно, повода не было.
– А... Элинор? Ты о ней ничего не говоришь – словно ее и не существовало.
– А ее, в некотором смысле, и не существовало, как отдельной личности – с момента, когда я ее увидел, это была маленькая копия Мэрион, которая из кожи вон лезла, чтобы подражать маме и заслужить ее одобрение – так и осталось на всю жизнь.
Дел тяжело вздохнул и Карен поняла, что он подошел к самому болезненному для него моменту.
– А потом ты знаешь – я попал в эту... яму. И бежал, и чудом уцелел. Я и сейчас считаю, что шансов у меня не было – просто повезло.
Она вздрогнула и плотнее прижалась к нему – ей стало не по себе от промелькнувшей внезапно мысли, что он мог и не вернуться оттуда и они бы никогда не встретились и не сидели бы здесь сейчас.
– Мэрион почти четыре месяца разыгрывала из себя любящую жену – приезжала ко мне в больницу по два-три раза в неделю, расспрашивала обо всем, вроде бы сочувствовала. Я тогда даже подумал, что все время был несправедлив к ней. А потом вышла эта газета, и тут же началось служебное расследование. За ней установили наблюдение и узнали, что у нее связь с журналистом, подписавшим статью. Я получил материалы, свидетельствующие об этом, даже их фотографии в постели—у меня в конторе работать умеют. Но я и без того мгновенно понял, что статья написана или ею, или под ее диктовку – там были вещи, которых не мог знать никто, кроме нее. И фотография – она была в моих вещах, которые ей переслали из Колумбии.
– А зачем она это сделала? – тихо спросила Карен. У нее в голове до сих пор не укладывалось, как можно было сделать такое.
– Я все думал – из-за этого журналиста. А теперь, кажется, догадался, что там было на самом деле. Я так понимаю, что Мэрион весьма рассчитывала на деньги, которые достанутся мне после смерти родителей – и получилось, что зря. Мама умерла, пока я был в плену – я даже попрощаться с ней не смог – и не оставила мне ничего, только доходы с капитала. После моей смерти и деньги, и дом должны были уйти на благотворительность – специально, чтобы ни Элинор, ни – в особенности – Мэрион, никогда не смогли ими воспользоваться. Так что я был ей больше не нужен. А разводиться с мужем, который пострадал, работая на дядю Сэма, чудом вернулся с того света и лежит в больнице – значило выставить себя в дурном свете. Другое дело, когда речь идет об убийце – тут она могла показать свою принципиальность и при этом не быть виновной стороной в бракоразводном процессе. А может, она думала, что от этой статьи я или покончу с собой, или свихнусь – мне и правда немного тогда было для этого надо. Но я слишком упрям – ты же знаешь... – губы Дела скривились в странной улыбке. Возможно, ему внезапно вспомнилось то же, что и ей – как он когда-то убеждал ее переехать к нему.
