Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 20

Отец приехал через десять дней, без предупреждения.

Утром у ворот затрубил караульный рожок, по дому прокатились шаги, и Лотта влетела в детскую с круглыми глазами и новостью, что у ворот стоит гербовая карета, а в ней сам наместник Вейл, и его держат, потому что не велено, а он ругается так, что слышно в кухне.

Вниз я не сошла, а слетела.

Его уже пропустили. Он стоял посреди двора, в дорожном, злой и прямой, и выговаривал начальнику караула, что тот молодец и службу знает, а теперь пусть отойдёт и не мешает смотреть на дочь. Увидел меня на крыльце и замолчал.

Я сошла к нему, и он обнял меня, крепко, по-медвежьи, как обнимал в детстве, когда я разбивала коленки. От него пахло домом.

– Вы же обещали ждать, – сказала я ему в сюртук.

– Я обещал терпеть недолго. Я и терпел недолго. – Он отстранил меня и цепко оглядел. – Худая. Бледная. Ну, показывай, что тут у вас. И внука. Первым делом внука.

– Как вы вообще сюда попали, отец? Сюда не пускают.

– А я по службе. – Он хмыкнул в усы. – У наместника к коменданту трёх округов накопились дела. Печати, подати, беглые. Не примет же он меня у ворот. А что заодно тут дочь и внук, так это уж так вышло.

Так вышло. Я взяла его под руку и повела в дом, и по дороге он всё оглядывался на караулы, на стены, на посты, и взгляд у него был одобрительный.

Гостинцы Фелмы вносили вдвоём. Телега не телега, но два короба: вязаное на год вперёд, от чепцов до одеяла, банки с вареньем, сушёная малина от простуд, и поверх всего, завёрнутая отдельно, деревянная лошадка на колёсиках, старая, с облезлым боком.

– Твоя, – сказал отец. – Фелма с чердака сняла. Ревела над ней, гриву перешивала. Сказала, пусть ездит, кому теперь ездить, как не ему.

Я взяла лошадку и подержала. Гриву я помнила. И облезлый бок помнила, это я его обгрызла, если верить Фелме.

Тео он взял осторожно. Сын посмотрел на него серьёзно, изучил седые виски, потрогал нос.

– Узнал? – Сказал отец шёпотом. – Так-то.

Он просидел с ним до обеда. У него затекла спина, а когда Тео уснул у него на руках, отец сидел вовсе не дыша и только глазами показал мне, что всё в порядке, что он так может долго, что нечего над ним стоять.

К обеду вышел хозяин дома.

Они с отцом раскланялись посреди холла, наместник и комендант. Обменялись положенным. Честь для дома. Рад видеть в добром здравии. Как доехали. Благодарю, дороги нынче сносные. Я стояла рядом с Тео на руках и смотрела, как два самых важных человека моей жизни ощупывают друг друга глазами поверх любезностей.

За стол Дориан сел с нами. Такое случилось в этом доме при мне впервые.

За обедом отец рассказывал про дом, про Фелму, которая передала гостинцев на телегу и наказ беречь маленького, про полковника, про новые подати. Про суд он не сказал ни слова. Про Эшфордов тоже. Он ел, хвалил пирог Гризы, смешил Марту гарнизонными байками, и Марта расцветала, а я смотрела на отца и ждала. Я знала его. Разговор ехал с ним от самого дома, и отец только выбирал для него место.

Дориан за обедом больше молчал. Ел мало, слушал, отвечал, когда спрашивали, и один раз, когда Тео у меня на руках потянулся через стол к отцовской вилке, сказал негромко, не отрываясь от тарелки, что вилку лучше убрать, он дотянется. Отец вилку убрал, посмотрел на коменданта, потом на внука, и что-то себе отметил.

Место он снова выбрал в саду, после обеда.

Мы шли по дорожке вдоль одичавших роз, и он молчал половину круга, заложив руки за спину, как в тот вечер, перед свадьбой. На второй половине заговорил.

– Рассказывай.

– Что рассказывать, отец?

– Всё, чего не было в газетах. – Он остановился. – Газеты я прочёл. Про обозы, про суд, про твои показания. Читал и не узнавал. Моя дочь полгода жила в этом гнезде, собирала на них бумаги, ходила к Надзору, молчала. Мне писала про кобылу в яблоках и про пироги. Ами. Посмотри на меня.

Я посмотрела. Лицо у него было суровое.

– Почему ты не пришла ко мне?

Вот он, вопрос. Я знала, что он приедет с ним, и всё равно оказалась не готова. Правду сказать я не могла. Правда начиналась со слов «я умерла», и после них отец больше не спал бы никогда.

– Потому что у меня не было ничего, кроме подозрений, – сказала я. – А у вас должность и присяга. Приди я к вам с подозрениями, вы пошли бы с ними по службе, потому что иначе не умеете. И стали бы свидетелем. А они готовили бумаги против вас, отец. Подложные. Их нашли при обыске, про это тоже писали. Мне нужно было, чтобы вы оставались чистым. Чтобы когда их бумаги лягут на стол, против них стояла ваша жизнь, в которой нет ни одного пятна.

Отец молчал долго. Гравий хрустел под его сапогом, он давил им один и тот же камешек, туда и обратно.

– Ты защищала меня, – сказал он наконец. – Девчонка. Меня. Всю жизнь считалось, что это моя работа.

– Значит, поработали друг за друга.

– Не дерзи отцу. – Он отвернулся, и я дала ему время. Встал к дочери спиной, чтобы вытереть глаза. Наместнику можно.

Про ночь гона он спросил один раз, коротко, глядя в сторону. Правда ли то, что я говорила на суде. Я сказала, что правда, всё до слова. Он кивнул и больше к этому не возвращался, только у самого дома, уже на дорожке к крыльцу, сказал тихо, не мне, а перед собой:

– Знал бы, увёз тогда. Силой бы увёз.

– Знали бы, было бы поздно, – сказала я. – Не вините себя, отец. Из всех, кто там был, вы один предлагали мне дверь.

Ещё отец сходил посмотреть на караулы. Просто гулял, говорил он, разминал ноги с дороги, но гулял он почему-то вдоль постов, и с начальником караула у него нашлось о чём поговорить четверть часа, и у конюшни он постоял, и на холм за садовой стеной поглядел из-под руки. Вернулся довольный.

– Крепко стоят, – сказал он мне вполголоса. – Не для красоты. Я в молодости гарнизоны инспектировал, я вижу. Тут, дочка, служба настоящая.

– Я знаю, отец.

– Знаешь. – Он пожевал губами. – А знаешь, от кого?

Я не ответила, и он не стал дожимать. Наместник умеет не дожимать, когда ответ и так висит в воздухе.

К вечеру отец попросил разговора с хозяином дома.

Наедине, по-мужски, сказал он мне, и по лицу его было понятно, что спорить бесполезно, а подслушивать стыдно. И закрыли двери кабинета, а я осталась в галерее, с Тео на руках, мерить шагами ковёр.

Говорили они долго. Час, потом ещё. Из-за двери не доносилось ни крика, ни стука, вообще ничего. О чём говорят эти двое, я могла только гадать. О податях и печатях. О Тео. Обо мне. О Корнелии, которая жила в городе у храмовой площади и покупала свечи.

Вышел отец непроницаемый.

– Дела уладили, – сказал он. – Комендант ваш дело знает. Печати согласовали.

– Отец.

– Печати, Ами. Согласовали. – Он посмотрел на меня, и в его лице на секунду промелькнула усталость. – Всё как надо, дочка.

Вечером, перед сном, он зашёл в детскую попрощаться с Тео на ночь и застрял там на час. Сидел у колыбели, смотрел, как внук спит, и рассказывал мне вполголоса про детскую, что ждёт Тео у него дома. Окна на юг. Кресло у камина, которое он никому не дал переставить. И что летом, как встанут дороги, он ждёт в гости всех. Слово «всех» он подчеркнул голосом и прибавил, чтобы я не делала такое лицо, он старый, ему можно.

– Отец.

– Молчу. – Он поправил одеяльце внуку движением, каким когда-то, наверное, поправлял мне. – Спит. Ишь, кулаки сжал. Наш.

Ночью я почти не спала, вертела в голове их двухчасовое «ничего» за дверью кабинета.

Печати и подати такими долгими не бывают. О чём говорят два часа наместник, у которого чуть не отняли голову подложными бумагами, и комендант, который эти бумаги нашёл? О деле. О том, что с ним будет дальше. Об Арджентах, о датах, про которые мне никто ничего не говорил. И о женщине, что снимает дом у храмовой площади и ходит молиться.

Отец уехал бы другим, если бы за дверью кабинета ему сказали что-то страшное. Он вышел спокойным. Значит, о Корнелии там тоже говорили, и то, что отец услышал, его устроило.

Меня бы тоже устроило услышать. Но у мужчин, видимо, считается, что женщине спокойнее не знать, кто именно и как стережёт её сон. Спите, Амалия. Дела уладили.

Уезжал он наутро, чуть свет.

Прощались на крыльце. Он расцеловал спящего Тео, наказал Марте кормить меня, как на убой, и Марта поклялась. Обнял меня, ткнулся губами в макушку и уже от кареты, взявшись за дверцу, обернулся.

– Да, вот ещё, – сказал он будничным своим голосом, каким сообщал самое главное. – Дракон твой. Я на него смотрел вчера весь вечер. Знаешь, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь?

– Отец…

– Как я на портрет твоей матери, – сказал отец, сел в карету и стукнул в стенку. – Трогай.

Глава 21

Осень пришла в Воронью горку незаметно.

Сад пожелтел, по утрам на траве лежал иней, и Марта перевела дом на зимний ход так же незаметно, как делала всё. Задымили печи, в коридорах легли дорожки, Тео обзавёлся вязаными башмачками, из которых тут же научился выдёргивать ноги.

Наша жизнь встала в колею, и колея эта была не худшей из тех, что у меня были.

По вторникам и пятницам приезжал лекарь, и после осмотра я несла Тео в кабинет. Доклад давно перестал быть докладом. Дориан откладывал перо, Тео с порога начинал тянуть руки, к нему, к карте, к перу, ко всему что привлекало его взор.

И четверть часа в этой комнате шла жизнь, которой ещё месяц назад я не могла себе представить. Тео сидел у него на колене, солидно, как в седле, грыз собственный кулак и трогал пуговицы мундира. Дориан придерживал его ладонью поперёк живота и продолжал говорить со мной про еду, сон и зубы таким голосом, каким, наверное, принимал донесения. Про третий зуб он теперь знал раньше лекаря.

А в одну из пятниц Тео улыбнулся ему.

Сидел у него на колене, задрал голову, посмотрел снизу в суровое лицо над собой и разулыбался во все свои три зуба, щедро, как умел только он. Дориан замолчал на полуслове. Я видела, как он растерялся, второй раз за всё время, первый был с пойманным пальцем. Он посмотрел на меня почти с вопросом, что с этим положено делать, и я сделала вид, что поправляю Тео башмачок.

– Это он вам, – сказала я.

– Вижу, – сказал Дориан. И у самых его глаз, в углах, появились лучики, но тут же исчезли, словно скрыв подступившую на миг улыбку.

Вечером Лотта доложила, что господин спрашивал у Марты, отчего мальчик смеётся, когда его держат за пояс, и не туго ли. Марта ответила, что смеётся от щекотки и от хорошей жизни, и пусть господин не выдумывает.

Погремушка с резьбой так и жила на его столе, между чернильницей и бумагами. Я как-то попыталась забрать её в детскую, и назавтра она вернулась на место. Больше я её не трогала. У Тео в этом доме было две территории, и кабинет он освоил первым.

Со мной Дориан говорил только о сыне. Спрашивал коротко, слушал внимательно, кивал. Суда, пилюли и ночи гона мы не касались ни единым словом, и я была ему за это благодарна. Так, наверное, разговаривают два офицера, у которых за плечами общее поражение на войне.

А один раз Лотта, помогая мне с утренним умыванием Тео, выболтала, что господин ночами заходит в детскую.

– Нянька видела, и Марта видела, только Марта велела молчать. Придёт со службы поздно, все спят, а он зайдёт, встанет у колыбельки и стоит. Долго стоит. Свечу не берёт, так, в темноте. Потом уйдёт. Нянька сперва пугалась, а теперь привыкла, говорит, он тихий, половицей не скрипнет.

Я слушала это, вытирая Тео уши, и молчала. Ночами, в темноте, без свечи. Днём, при мне, он ни разу не наклонился к сыну первым. Всё, что в этом человеке было живого, выходило наружу только тогда, когда никто не видел, и я начинала понимать, что это не холод. Это выучка. Кто-то когда-то приучил его прятать живое, будто слабое место.

Кто, я узнала через неделю.

День начинался обыкновенно. Я сидела с Тео в малой гостиной, за окном моросило, Марта пересчитывала бельё к стирке. Потом у ворот протрубил рожок, во двор вкатилась карета, и Лотта, глянув в окно, сказала, что карета чужая, наёмная, городская.

Через пять минут вошёл лакей и доложил, что госпожа Морвей просит принять её. Госпожа Ивлин Морвей.

Я увидела, как у Марты задрожали руки.

Она стояла над бельевой корзиной, держа простыню, и не двигалась, и лицо у неё было такое, какого я у Марты не видела ни разу. Каменное. Потом она положила простыню, разгладила её ладонью и сказала лакею голосом, от которого он вытянулся:

– Морвей. – Марта произнесла это, как выплюнула. – Кассарт она. Как была Кассарт, так и осталась, никакой Морвей её не венчал. Проводи гостью в парадную гостиную. Скажи, хозяина нет и до вечера не будет. Ступай.

Лакей ушёл. Марта повернулась ко мне.

– Миледи. Вам с маленьким лучше побыть у себя.

– Марта. – Я перехватила Тео удобнее. – Кто такая госпожа Морвей?

Марта посмотрела на меня, на Тео, опять на меня. Было видно, как в ней борются преданность и что-то сокрытое от меня и это что-то взяло верх. Она села напротив, сложила руки на коленях, как для тяжёлой работы.

– Ивлин Кассарт она, – повторила она угрюмо. – Десять лет назад хотела стать Морвей, но в жёны её так и не взяли. Господин тогда молодой был, со службы приезжал сюда, к матушке своей покойной. А Кассарты соседи наши, обедневшие, да гонору на троих. Ивлин красавица была, каких поискать. Он за ней два года ходил. Мы уж тут все свадьбы ждали, матушка его, покойница, кольцо родовое из ларца доставала.

Она помолчала.

– А она к Морвею ушла. Старик, вдовец, зато титул столбовой и дом в столице. Все думали, свадьба, и она думала. Господин ей письмо написал, одно, я сама на почту возила. А она ему ответ прислала. Короткий. Нянька старая, что письмо это видела, до смерти его помнила. «Сердце сердцем, милый, а считать надо умом. Ты пойми и не сердись».

– Считать надо умом, – повторила я.

– Слово в слово. – Марта поднялась и одёрнула передник. – Он после этого письма три дня из кабинета не выходил. А как вышел, так с тех пор и есть какой есть. Заколоченный, Лотта правильно говорит, хоть я её за это слово гоняю. А умом она посчитала вот что, миледи. Замуж Морвей её так и не взял. Десять лет при нём прожила, домом его заправляла, по гостям с ним ездила, а к венцу он её не повёл, у него сыновья взрослые, куда ему венчаться. Так в приживалках при старике и просидела всю свою красоту.

– Про что же она теперь прослышала?

– Про то, что Морвей по осени помер, а сыновья её в неделю с крыльца спустили, – сказала Марта сухо. – При ней теперь что надето, то и её, да кольца дарёные. И про то, что у господина наследник. Весь город это знает, а она в городе с лета. Вот и считает опять. Умом. Только считать ей теперь нечего, вся вышла.

Она забрала бельевую корзину и ушла, прямая, как жердь, и по её спине было понятно всё, что она думает о гостье в парадной гостиной.

Я осталась сидеть с Тео на руках.

Считать надо умом. Вот, значит, что ему написали десять лет назад, когда он ждал свадьбы.

А год назад в его жизнь вошла я. Спрятала пилюлю. Родила наследника и объявила о нём при полном зале, в тот день, когда это было выгоднее всего. Всё умом, всё в точности как она. Только у неё не вышло, а у меня вышло.

Мне вдруг стало нехорошо, и вовсе не из-за гостьи внизу.

Доказать ему разницу между нами мне было нечем. Разница осталась в другой жизни, в овраге, в фонаре через поле, а по эту сторону её не видно. По эту сторону мы с госпожой Кассарт одной породы, и он знает это лучше всех.

Вот почему он прятал живое даже от меня. Особенно от меня.

Наверху я передала Тео Марте, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Из зеркала на меня смотрела женщина в домашнем платье, с простой причёской, из украшений один материнский кулон. Переодеваться к гостье я не стала. Наряжаться означало бы принять вызов, а вызов принимают у равных. Госпожа Морвей приехала в чужой дом без приглашения и будет принята той, кого застала, женщиной в домашнем, у которой тут сын, комнаты и своё место.

К гостье я всё-таки вышла. Не выйти было бы бегством, а бегать в собственном доме я отучилась ещё у Эшфордов. Тео я оставила Марте, оправила платье и спустилась.

У дверей парадной гостиной я замедлила шаг, потому что изнутри говорили. Гостья приехала не одна, с компаньонкой, и голоса у обеих были несдержанные, явно в расчёте на пустой дом.

– … да брось, кому тут доносить, прислуга и та деревенская, – говорил голос, низкий, красивый, со смешком. – Нет, ну ты видела двор? Караулы, рогатки. Осадил себя, как крепость, затворник несчастный. Ничего. Крепости открываются, надо только знать ворота.

– А эта его… мать наследника? – спросил второй голос.

– А что эта. – Гостья засмеялась. Красивый был смех, поставленный. – Клуша с приплодом. Высидела ему сына, честь ей и место у детской. Мужчинам вроде Дориана, милая, нужна не клуша. Им нужна та, которую они не смогли получить. Десять лет, а ворота-то помнят меня, вон как открыли.

Я стояла за дверью и слушала, и внутри у меня было неожиданно тихо.

Клуша с приплодом. Спасибо, госпожа Кассарт, которую никто не венчал. За этот год меня называли по-разному, тварью и шлюхой в том числе, при полном зале. После этого клуша звучит почти ласково. Зато теперь я знала о вас всё, что нужно, ещё до знакомства.

Я толкнула дверь и вошла.

Гостья поднялась мне навстречу, и первое, что я увидела, было то, что Марта не соврала. Красавица, каких поискать. Лет тридцать пять, тёмные волосы, белая кожа. Платье на ней было столичное, тёмное, дорогое и не новое, но несла она его по-королевски. Она оглядела меня одним быстрым взглядом, с причёски до туфель, всё взвесила, всё оценила, и улыбнулась мне тепло и снисходительно, будто я держала пансион, а она выбирала комнаты.

– Дорогая леди… Эшфорд, я не путаю? Простите великодушно, что без предупреждения. Я старинная приятельница этого дома. Проезжала мимо, узнала новости, не могла не поздравить. – Она мягко качнула головой в сторону лестницы. – Наследник. Подумать только. А где же наш маленький герой?

Наш. Она сказала «наш», и компаньонка за её плечом заулыбалась.

– Спит, – сказала я. – Госпожа Морвей, хозяина нет и до вечера не будет. Ему передать что-нибудь?

– Ах, что вы, какие передачи между старыми друзьями. – Она опустилась обратно в кресло, разобрав юбки. – Я подожду. Дориан будет рад. Мы не виделись целую вечность, а старые друзья, дорогая, это то, что остаётся, когда всё прочее… устраивается. Велите подать чаю, будьте добры. Дорога из города утомительная.

За чаем она вела беседу сама.

– А дом всё тот же, – говорила она, оглядывая гостиную. – Эти портьеры я помню, представьте. Покойная хозяйка выписывала сукно из столицы, я ей ещё советовала взять посветлее. Он ничего тут не поменял. Мужчины вроде Дориана не меняют ничего, дорогая, они консервируют. Дом, привычки, обиды. – Она отпила чаю и улыбнулась мне поверх чашки. – Вы ведь недавно в этом доме? По вам видно. Вы ещё ходите по нему, как по чужому.

– Я хожу по нему, как по дому моего сына, – сказала я.

– Ах да. Сын. – Она поставила чашку, и на секунду сквозь ласковость проступило что-то цепкое. – Удивительная история, весь город только о ней и говорит. Вы ведь были замужем за этим несчастным Эшфордом, я не путаю? Какая судьба. Впрочем, не будем о грустном. Дети – это благословение, откуда бы они ни… – она сделала крохотную паузу и договорила нежно: – … ни пришли.

Компаньонка у стены усердно рассматривала потолок.

Я улыбнулась в ответ и предложила ещё чаю. Бить она умела, спору нет. Но я год прожила под взглядом Корнелии Эшфорд и держать лицо училась у неё. После её школы столичные булавки были щекоткой.

Она устраивалась в кресле его дома и распоряжалась его чаем, и смотрела на меня при этом ласково, в упор, и в глазах у неё, глубоко, лежало спокойное превосходство женщины, которая знает этот дом дольше меня, знает его хозяина дольше меня и приехала забрать своё.

– А вы, стало быть, живёте здесь, – сказала Ивлин, когда я села. Не спросила, а подвела итог. – С сыном.

– С сыном, – подтвердила я.

– Как это разумно. – Она сложила руки на коленях, красивые, белые, в кольцах. Перчатки она сняла и положила на подлокотник, по-домашнему, будто у себя. – Дориан всегда был человеком долга. Ребёнку нужен отец, наследнику нужен дом, всё по правилам. Он ведь всё делает по правилам, наш Дориан. Почти всё. – Она улыбнулась своим воспоминаниям. – Вы ещё узнаете.

Дальше я была любезна, нема и безукоризненна, как мебель, и она разговаривала при мне с компаньонкой о столичных знакомых, обо мне же, в третьем лице, милая, взгляните, какие тут потолки, в провинции строили на века.

Ближе к вечеру она попросила показать ей наследника.

– Ну покажите же мне это чудо, дорогая. Я обожаю детей. Своих небо не дало, но я всех морвеевских внуков вынянчила, у меня лёгкая рука.

– Он спит, – сказала я. – Режим, госпожа Морвей. Лекарь строг.

– Ах, лекарь. – Она понимающе покивала. – Ну разумеется. Режим. Вы очень правильная мать, дорогая, это сразу видно. Правильность вообще ваша сильная сторона, я полагаю.

Тео в это время не спал. Тео гулял с Мартой в галерее, подальше от парадной гостиной, и распоряжение об этом Марта отдала сама, без меня, ещё днём. Когда я на минуту вышла распорядиться ужином, она поймала меня в коридоре.

– Мальчика вниз не носите, – сказала она тихо и твёрдо. – Пока эта здесь, не носите. Не смотрите, что я старая и глупая. Есть люди, которым дитя показывать нельзя, наглядит. А эта наглядит и не заметит.

– Марта, вы же не верите в дурной глаз.

– В глаз не верю. В неё верю. – Марта поджала губы. – Я её десять лет назад видела, как она тут хозяйкой ходила, примеривалась. Идите к гостье. И ужинать её не оставляйте, довольно с неё чаю.

За окнами стемнело, когда во дворе застучали копыта.

Ивлин поднялась из кресла одним движением, оправила платье, тронула волосы. Компаньонка отошла к стене. В холле простучали его шаги, дверь гостиной открылась, и Дориан де Варг остановился на пороге с непроницаемым лицом.

– Здравствуй, Дориан, – сказала Ивлин и улыбнулась ему так, будто вернулась из недолгой поездки. – А ты совсем не изменился.