Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Майарана Мистеру. Подари мне второй шанс

Пролог

Я проснулась от сквозняка. Тонкая полоска холода неприятно скользнула по шее.

Села в кровати. Голова была тяжёлой и гулкой, веки разлеплялись с трудом, горячие, будто ошпаренные. Во рту было сухо и солоно.

Отца казнили вчера на рассвете, и весь день я провыла в подушку, до рвоты и полного опустошения, пока к ночи меня не свалило. Платок так и остался в кулаке, мокрым комком.

Супруга в постели не было, что, собственно, не редкость.

Дверь спальни была прикрыта неплотно, и из щели тянуло холодом большого пустого коридора, в котором ночью не должно быть никого. Рядом, в плетёной люльке, спал Тео, уткнувшись носом в сгиб собственного локтя. Он тоже намучился: от моих слёз молоко почти ушло, весь день он капризничал и брал грудь с плачем. Полгода ему, а он уже спит, как взрослый, подложив под голову что подвернулось.

Из-за угла коридора слышались тихие голоса.

Первый был мягкий, надменно-вежливый. Мой муж злился именно так. Второй, сладкий и вкрадчивый, принадлежал Корнелии.

Я прошла босиком по ледяному паркету два шага, третий сделала осторожно. Ладонь легла на косяк.

– … всё прошло гладко, – говорила Корнелия. Тихо, но пустой коридор нёс каждое слово. – Приговор огласили при гарнизоне, ни один офицер не усомнился. Люциан сказал, бумаги были безупречны. Ещё бы: он готовил их полгода. Наместника больше нет, милый. Теперь можешь выдохнуть.

Полгода.

Я стояла, вцепившись в косяк. Вчера я выла в подушку и торговалась с небом: пусть это будет ошибка. Отец не мог изменить короне. А если мог? Я не знала. И верить в это не хотела.

Но… такого я даже представить не могла.

Внутри всё оборвалось. Утром его казнили. Вечером мне подавали бульон и советовали беречь себя для Тео.

– Должность? – спросил Дэмиан прохладно.

– Твоя. Утвердят после траура, Люциан уже занимается. Осталась одна забота, милый.

– Селестина отказала мне, матушка. – В его голосе прорезалось что-то живое, впервые за разговор. – Она сказала, что не пойдёт за мужчину с наследником.

– Я слышала.

– Развод не поможет. Тео останется моим наследником, разведусь я или нет.

– Кто говорит о разводе? – Звонко щёлкнул её веер. – Ты овдовеешь, милый. Тихо и прилично: молодая леди сгорела от горя по отцу-изменнику, младенец ушёл следом, слабенький был. Никто не удивится, все только вздохнут. Сайлас знает, что делать.

Меня затрясло. Пол был ледяным, а спина взмокла, и рубашка липла к ней.

– Обоих? – спросил Дэмиан.

– Ты сам сказал: за мужчину с наследником она не пойдёт. За вдовца без наследника пойдёт.

Я закусила губу, сдерживая всхлип. Сердце загрохотало в груди.

Больно.

Как же так… Я ведь искренне его полюбила, я… я… я на всё ради него готова была, даже отдать первую ночь дракону.

Боги!

– Пусть так, – сказал Дэмиан. – Но твой любовник часто действует топорно, мама. Не травить их надо, это слишком много вопросов вызовет.

Поверить не могу!

– Мы это обдумаем, сын.

Дальше они обсуждали креп: сколько недель траура прилично выдержать до новой помолвки. Я отступила от двери. Пальцы разжались с трудом, белые от собственной хватки.

Тео во сне поднял руку, сжал кулачок, разжал.

Он был тёплый, тяжёлый, пах молоком и солнцем. Проснулся, посмотрел на меня и улыбнулся. Зуб у него прорезался один, нижний левый, и улыбка выходила кривая. Я улыбнулась в ответ. Потом взяла плащ, горсть золотых из шкатулки у зеркала и первые попавшиеся сапоги. Сапоги были малы. Но это не имело значения.

Чёрный ход вёл через кухню, где пахло хлебом и печным дымом, и от этого мирного запаха у меня свело горло. Дверь была смазана и открылась беззвучно. В этом доме всё было хорошо устроено.

На улице висела изморось, мелкая и частая, похожая на мокрый туман. Я вышла боковой калиткой, которой пользовались прачки, и переулком выбралась на северный тракт.

На север, в вейловские земли. Отца больше нет, но там оставались люди матери. Больше идти было некуда.

Я шла до света и потом весь день, просёлками, обходя постоялые дворы. Плащ намок и бил по ногам. Тео я несла на одной руке, другой придерживала подол. Он спал, просыпался, ел и снова спал, ему было всё равно, куда его несут, лишь бы несли. К сумеркам, когда небо стало серым, а лес чёрным, я вышла к опушке.

Дом стоял у самого ельника, низкий, с трубой, из которой ровным столбом поднимался дым. На двери темнел кованый знак, герб дальней вейловской деревни, откуда родом была моя мать. Она рисовала мне его на бумаге, когда мне было пять.

Я постучала.

Открыла старуха, маленькая и сухая, в платке, повязанном низко на лоб. Посмотрела на меня, на Тео, снова на меня.

– Леди. – Она тут же отошла от двери.

Внутри пахло печью и сушёной мятой. Старик у стола поднялся молча, не кланяясь, и поставил табурет.

– Вейл, – сказал он жене. – Черты лица наши.

Род отца был довольно стар, и в этой деревне у него живёт много дальней родни. Он рассказывал, что все мы между собой неуловимо схожи внешне, и это очень отличает наш род от других.

– Вижу, – ответила она.

Меня посадили к печи. Тео развернули, осмотрели, вернули. Женщина поставила передо мной тёплое молоко, хлеб, сыр. У меня руки тряслись, хлеб крошился в пальцах. Я не могла их остановить, и мне было стыдно.

– Мне нужно дальше, – сказала я. – Сегодня же.

– Ночью на дороге тебе смерть, – отрезала старуха. – Развезло. Утром возьмём у соседей лошадь. До утра отдохни, поспи и малыша пригрей.

Я хотела возразить, но посмотрела на Тео. Он сидел у неё на коленях, тянул её за палец и улыбался криво, одним зубом.

– До утра, – согласилась я.

Старик подбросил дров. Огонь загудел и осел. Плащ на мне медленно сох, в печи трещало, за окном стоял мокрый лес. Я думала, что доеду.

И ошиблась.

Фонарь я увидела из окна. Один фонарь в руке идущего человека и два силуэта за ним. Он шёл не по дороге, а через поле, прямо к дому, не сворачивая. Дорога на север одна, и спрашивать обо мне было у кого.

Я подскочила.

– Гаси свет, – сказал старик жене, проследив мой взгляд.

– Поздно, – сказала я. – Это за мной.

Старуха посмотрела на меня, потом на Тео у себя на коленях.

– Уходи с младенцем. Через заднюю дверь, в ельник. Я задержу.

– А как же вы?

– Да на кой мы ему, – сказала она. – Уходи.

Я не успела.

Дверь толкнули снаружи, не постучав. Петли неприятно скрипнули, и этот звук поцарапал слух.

Первым вошёл невысокий широкий мужчина без плаща. С него текло на порог. Фонарь он поставил на стол, и свет стал жёлтым и неровным. Двое встали у двери, по одному у каждого косяка.

– Леди Эшфорд, – сказал он. Голос был глухой и без интонации. – Моё имя Сайлас. Госпожа Корнелия послала за вами с Тео. Собирайтесь.

– Я пойду. – Я встала между ним и печью. – Сама пойду. Только ребёнка оставьте здесь, он ни при чём.

– Нет.

Он шагнул к старухе. Я успела раньше, встала между ними.

– Не тронь их.

Замаха я не увидела. Щёку обожгло, пол качнулся и ударил в колени. Во рту стало солоно, в ушах звенело, и сквозь звон где-то закричал Тео.

Меня поднял за локоть один из двоих у двери, развернул, держал. От него пахло мокрой шерстью и потом.

Сайлас забрал Тео у старухи. Она не отдавала, прижимала его к себе и отступала к стене, но он разжал её пальцы, один за другим, без усилия, и передал ребёнка своему человеку. Тео выгибался, тянулся через чужое плечо ко мне, растопырив пальцы, с красным от крика лицом. Я рванулась. Локоть вывернули выше, и я осталась стоять.

Старика коротко ударили, и он упал. Что было со старухой, я не хочу описывать. Это длилось секунду.

Потом стало тихо. Только Тео плакал у стены, лицом в чужое плечо.

Сайлас подошёл ко мне и посмотрел в лицо. Глаза у него были маленькие и пустые, словно у этого человека не было ничего живого внутри. Он смотрел на меня, как на вещь, которую надо сдать по описи.

– Ребёнка, – сказала я. – Умоляю. Он никому не помешает, он ничего не запомнит, ему полгода. Оставьте его здесь. Я пойду, я не закричу. Оставьте ребёнка.

– Об этом, – сказал Сайлас, – надо было просить госпожу Корнелию, а не сбегать.

И кивнул кому-то за моей спиной.

Ножа я не увидела. Был только толчок в шею, будто ткнули пальцем, и тёплое потекло под воротник, по ключице. Я подумала: вода. Откуда вода, я же под крышей. Потом стало холодно, и колени подломились.

Тело ослабло. Перед глазами появились линялые половицы. Ножка стула. Край миски, в которой ещё плавала хлебная крошка. Миска стояла ровно, её никто не тронул. Где-то наверху, в чужих руках, плакал Тео, и я не могла повернуться к нему: шея не слушалась.

Я подняла левую руку. Пальцы были будто чужие, белые. На запястье лежал браслет из тёмных бусин, я знала на ощупь каждую. Половина из них несла крохотные узоры, все разные. Я разглядывала их сотню раз за эти почти полтора года. Одна бусина под пальцами была тёплой, словно для меня.

За браслетом в памяти стоял вечер накануне моей свадьбы. Свечи, запах грозы и железа. И золотые глаза напротив.

Он из слёз хрустального дракона. Называется «Второй шанс», – сказал Дориан де Варг, и усмешка расчертила его губы. – Надеюсь, ты мне его дашь.

Я сжала бусину изо всех сил, которые остались. Этих сил осталось немного, и все они были про одно.

Ещё раз. Я хочу ещё раз.

Плач оборвался коротким ударом. Моё сердце замерло.

– Сбросьте их тела в овраг, – сказал Сайлас откуда-то сверху, из темноты.

И всё внезапно стихло, а темнота стала непроглядной.

Глава 1

Я пришла в себя от собственного крика.

Сидела в кровати и кричала, пока хватало воздуха, а когда он кончился, вдохнула и закричала снова. Где-то стукнула дверь, заметался свет, и тёплые руки обхватили меня за плечи.

– Миледи! Я здесь, я тут, тише, тише…

Свеча дрожала на столике, тени прыгали по стенам. Меня держала Фелма, растрёпанная, в ночной рубашке, и гладила по голове, как в детстве.

– Тео, – выдавила я. Горло саднило. – Где Тео?

– Какой Тео, миледи? Сон вам дурной приснился…

– Он плакал. Я слышала, он только что плакал…

– Никто не плакал, кроме вас, голубка моя. Тихо в доме, все спят.

Я вцепилась в её рубашку и заплакала так, что заболели рёбра. Фелма качала меня и что-то приговаривала, а я не могла остановиться и не могла объяснить. Руки сами поднялись к горлу. Кожа была целой. Я ощупала шею раз, другой, третий, не поверила пальцам и начала заново.

– Горлышко болит? – испугалась Фелма. – Я за лекарем…

– Нет. Никого не зови.

К рассвету она напоила меня горьким сбором, ромашка и что-то сонное, и я провалилась в темноту без снов и без голосов.

Проснулась я поздно и долго лежала, глядя в потолок. По карнизу шла лепнина, гипсовые розы, у одной был сколот лепесток. Я знала этот скол. Я засыпала под ним каждую ночь перед свадьбой.

Гостевое крыло дома Эшфордов. Покои невесты.

Я подняла левую руку к свету. Запястье было пустым и тонким, с голубой жилкой у косточки. Ни браслета, ни тёмных бусин.

Браслет мне подарили накануне свадьбы. Выходит, я вернулась раньше. Насколько раньше? Я села, комкая одеяло. В этих покоях я прожила все дни Привития, и каждое утро в них начиналось одинаково.

Был ли уже бал? Была ли ночь, после которой у меня неделю горела кожа? Я прислушалась к себе, к животу, к сердцу, и не услышала ничего, кроме сердца. Если ночь была, во мне, возможно, уже теплилась искра, из которой вырастет Тео. Если нет, моего сына не было нигде в мире.

От этого «возможно» можно было сойти с ума.

Ответ знала Фелма. Фелма всегда всё знала, на то она и Фелма.

Она явилась с кувшином воды и причитаниями. Гремела тазом, раскладывала полотенца и говорила без остановки: что я вся извелась, что от переезда и чужих стен у кого хочешь начнутся кошмары, что надо же было в первую же ночь в доме жениха перепугать прислугу, что перед свадьбой все невесты нервные, но чтобы так кричать…

Я слушала вполуха и держалась за два слова: первую ночь. Мы въехали вчера. Первый день Привития, до бала, до гона, до всего. Тео не было нигде, и вернуть его я могла только одной дорогой. А в двух днях пути отсюда мой отец пил утренний кофе, ворчал на секретаря и не знал, что его приговорили к казни уже сейчас.

Одного вернуть. Другого не отдать. Обе дороги начинались в этом доме.

– А может, миледи… – Она понизила голос и оглянулась на дверь. – Может, это знак? Сердце ведь чует. Может, оно вам говорит, что не того вы выбрали?

– Уже поздно поворачивать назад, Фелма.

Мне нужен мой Тео. Сорви я сейчас помолвку, никогда больше не увижу своего малыша.

Она вздохнула и пошла греметь дальше, а я осталась сидеть с этой фразой во рту.

Фелма затянула корсет, и китовый ус привычно впился под рёбра. В зеркале стояла молодая женщина с опухшими глазами. Фелма поохала, принесла холодную ложку и пудру, и через полчаса глаза стали просто усталыми.

Потом она взялась за волосы, подняла их со спины, и гребень замер.

– Ой. А это у вас что?

– Что?

– Пятнышко. – Она тронула пальцем мой затылок, у самых корней, под волосами. – Тёмненькое, с ноготок. Будто тушью кто мазнул.

Я подняла руку и нащупала. Кожа как кожа, гладкая, разве что теплее вокруг. Под пальцами ничего не прощупывалось, никакого следа, а Фелма смотрела в зеркало поверх моего плеча и хмурилась.

– Родинка, наверное, – сказала я. – Всегда была, ты не замечала.

– Я вашу голову с пелёнок чешу, миледи. – Фелма обиделась даже. – Каждый волосок наперечёт знаю. Не было тут ничего. Вскочило за ночь, вот что. Может, лекаря?..

– Не выдумывай. Пятнышко и пятнышко. Собери повыше и закрой затылок, вот и всё.

Она собрала волосы высоко, заколола гребнем, уложила так, что затылок закрылся наглухо, и заговорила о другом. А я сидела и смотрела на себя в зеркало.

За ночь. Я умерла и вернулась, выходит, меченой. Что это за метка и кто её ставит, я не знала, и спросить было не у кого во всех двух моих жизнях.

Прячь её, Амалия. Что бы это ни было, прячь.

Я смотрела, как поднимаются надо лбом знакомые локоны, и думала, что в прошлый раз в этом зеркале стояла счастливая дура.

– Вот теперь красавица, – сказала Фелма. – Идите, вас к завтраку ждут. Все уже собрались.

Жизнь бы их ещё не видеть.

Столовая Эшфордов была парадной даже утром: белая скатерть, серебро, запах кофе и тепличных роз. Розы стояли в трёх вазах и, наверное, не пахли ничем, кроме денег.

Корнелия сидела подле сына, свежая, в жемчуге, со сложенными на коленях руками. Напротив расположилась чета Арджент. Люциана я узнала по рукам: сухие, ухоженные, спокойные. Бинейла рядом с ним пила шоколад, не касаясь чашки губами, а возле неё сидела Селестина, вся в голубом, с опущенными ресницами.

– Дорогая! – Дэмиан поднялся мне навстречу и отодвинул стул. – Мы уже начали тревожиться.

Он взял мою руку и коснулся губами пальцев. Губы были тёплые и сухие. Я улыбнулась и села, и улыбка держалась на моём лице, как приколотая.

– Вам нездоровилось ночью, дитя моё, – сказала Корнелия. Голос у неё был мягкий, весь в оборках. – Слуги слышали крик. Мы чуть не послали за лекарем.

Она смотрела на меня с заботой. Угу. А потом так же заботливо велит своему любовнику прикопать меня и моего ребёнка.

– Дурной сон, миледи. – Я развернула салфетку. – Новые стены. Прошу простить, если потревожила.

– Ну что вы. Стены привыкнут к вам, а вы к ним. На то оно и Привитие.

Дэмиан подлил мне шоколаду, подвинул корзинку с булочками, спросил, тепло ли мне, не дует ли от окна. Он ухаживал красиво, без суеты, и полтора года назад от каждого его жеста у меня внутри становилось сладко. Теперь я смотрела на его руки и слышала ровный голос из тёмного коридора. «Пусть так».

Кусок не лез в горло. Но я ела. Медленно, маленькими кусочками, потому что невеста, которая кричит ночами и не ест по утрам, вызывает разговоры, а разговоры мне были не нужны. Мне нужно было время и тихое место в углу этой доски.

Дэмиан взял нож и стал резать грушу. Лезвие поймало свет из окна, блеснуло, и моя рука дрогнула сама, без спроса. Ложечка звякнула о блюдце.

Селестина подняла ресницы.

Глаза у неё были серые и внимательные, и смотрела она не на меня. Она смотрела на Дэмиана, на его руки, на грушу, которую он резал для меня, и в этом взгляде не было ничего от скромной девочки в голубом. Смотрела, как голодающий в чужое окно на накрытый стол.

Дэмиан поднял голову и на мгновение встретился с ней взглядом. Одно мгновение, короче вдоха. Потом он положил грушу на мою тарелку и улыбнулся мне.

В прошлый раз я сидела на этом самом стуле и ничего не видела. Я смотрела в собственное счастье, как в тарелку, и мир кончался за его краями.

– Люциан, – Корнелия повернулась к гостю, – что слышно из столицы? Вы ведь всегда всё узнаёте первым.

– Преувеличиваете, дорогая. – Люциан промокнул губы салфеткой, не торопясь. У него было сухое лицо и карие глаза. – Но кое-что действительно пишут. И вам стоит это знать, раз уж в доме готовится свадьба и будут гости.

Он сложил салфетку ровным квадратом и разгладил сгиб.

– В провинцию едет комендант де Варг. С проверкой. Негласной, разумеется.

Глава 2

За столом стало тихо.

Бинейла поставила чашку. Корнелия улыбалась ровно и мило, но пальцы её нашли жемчуг на шее и переложили бусину с места на место.

– Де Варг, – повторила она. – В нашу глушь? Помилуйте, Люциан, что ему здесь делать?

– То же, что и везде, дорогая. Смотреть.

– Кошмарный человек, – сказала Бинейла и передёрнула плечами. – Говорят, он брата императора живьём сжёг.

– Не говорят, – поправил Люциан. – Так и было.

– Матушка, вам дурно?

– С чего бы мне было дурно? – Корнелия отпустила жемчуг и взялась за кофе. Чашка звякнула о блюдце, и Корнелия тут же отодвинула её. – У нас всё в порядке. У нас свадьба.

Я мазала маслом хлеб и слушала, как в этой комнате всем стало страшно.

Всем, кроме меня.

Комендант приедет в конце недели. У него начнётся гон, и Эшфорды, помирая от ужаса, предложат ему единственное, что есть под рукой и что ничего им не стоит.

Хлеб крошился. Я положила его на тарелку и убрала руки под стол.

Полтора года я вспоминала эту неделю по минутам. Как меня вели по коридору, и я считала ступени, чтобы не потерять сознание. Как было потом, и как я плакала от стыда.

Теперь предстояло проделать всё заново. Своими ногами.

Следующие два дня я прожила по часам в малой гостиной. Они били каждые полчаса, и между ударами, казалось, помещалось года по три.

Дэмиан возил меня в оранжерею. Показывал орхидеи, привезённые с юга, называл цену каждой. Орхидеи были мясистые, с восковыми лепестками, и пахли сладкой гнилью, прямо как его натура, от которой меня воротило.

Корнелия водила меня по дому. В прошлый раз я умирала от этих прогулок: она мягко, с улыбкой, показывала, как я всё делаю не так. Не так хожу, не так распоряжаюсь прислугой, не так держу вилку. Теперь я слушала вполуха и смотрела по сторонам. Где кабинет. Где сейф. У кого какие ключи. Кто из слуг ездит в город и по каким дням.

Ключи она носила при себе, на поясе, под верхней юбкой. Мелкая связка, штук пять, и звенела при каждом шаге. За полтора года я привыкла к этому звону так, что перестала его слышать, а он был в доме вместо часов: звенит в галерее, значит, свекровь спускается в кладовую, звенит на лестнице, значит, идёт ко мне.

В кабинет Дэмиана она меня не повела. Мы прошли мимо дверей, и она сказала: «Тут скучно, милая, тут бумаги», и я послушно пошла дальше смотреть портреты.

Двери были из светлого дуба, с медной ручкой. Это я прекрасно знала, потому что муж частенько любил запираться в кабинете и работать. Это сейчас я понимала, что он там не работал вовсе, а прятался от молодой жены и ребёнка.

На третье утро свекровь пришла ко мне сама.

– Дитя моё. – Корнелия села в кресло у окна и расправила юбки. – Нам нужно поговорить как женщине с женщиной. Сядьте.

Я села.

– Вы знаете, что комендант остановится у нас?

– Мне сказали.

– Это большая честь для дома. И большая ответственность. К тому же, мне сообщили, что у его дракона сейчас гон. – Она помолчала. – Вы слышали что-нибудь о драконах, милая? О том, как они устроены?

– Немного, миледи.

– Тогда я объясню, а вы послушайте.

Объясняла она долго и очень красиво. Что раз в несколько лет дракона накрывает магической бурей и он должен её сбросить. Что для этого нужна женщина. Что право первого пламени старше империи и записано в законах прежде многих других прав.

Ни разу за весь разговор она не назвала вещи своими именами. Сплошное паломничество и благословение. Хотя на деле, драконы просто брезгливые и страхуются, им нужна девственница. И беря чужих невест во время гона, они снимают с себя ответственность, ведь обесчещенная выходит замуж, а значит тылы драконов прикрыты.

– Невеста, которая разделила с драконом гон, приносит в дом мужа дар. Иные семьи ждут его поколениями и не дожидаются.

Ждут они. Ага. Одна чешуя стоит трёх ваших жизней, миледи, и вы уже прикинули, на что её потратите.

– А Дэмиан? – спросила я.

– Мой сын знает и согласен. Он гордится вами.

Я опустила глаза и сжала руки на коленях. Невеста в такую минуту должна побледнеть и попросить время подумать. Побледнеть мне ничего не стоило, ведь сама ситуация отвратительна, несмотря на то, как её подают.

– Миледи, я боюсь.

– Разумеется, боитесь. – Голос её сделался совсем тёплым. – Все боятся. Но подумайте, что вы приобретаете. И подумайте, что теряет ваш будущий муж, если вы откажетесь.

Вот и петля. Она всегда лежала у неё наготове, аккуратно свёрнутая, как лента в шкатулке.

А цену этой ночи я знала. Поэтому пойду даже если мне запретят.

– Я подумаю.

– Подумайте до бала. – Корнелия поднялась и мимоходом поправила мне выбившийся локон. Пальцы у неё были холодные. – Вы очень умная девочка, я сразу заметила.

Ночью я не спала. Лежала и перебирала то, что помнила, и злилась, потому что помнила мало.

Я знала имена. Знала, что отца оговорят и что бумаги готовит Люциан. Знала про Сайласа, про овраг, про то, чем всё кончится для меня и для Тео. А чего я не знала, так это ничего полезного. Ни одной цифры. Ни одной бумажки. Ни где искать, ни у кого спрашивать.

Полтора года я прожила в этом доме образцовой невесткой. Не заходила в кабинет мужа. Не совала нос в счета. Мне казалось неприличным.

Дура.

Дэмиан нашёл меня перед обедом в малой гостиной. Сел рядом, взял мою руку и держал её в своих.

– Матушка говорила с тобой.

– Говорила.

– Амалия. – Он чуть сжал мои пальцы. – Если ты откажешься, я пойму. Слышишь? Я скажу ей сам, и пусть будет что будет.

В прошлой жизни я в эту минуту разревелась и уткнулась ему в плечо. Я потом полгода грелась об эти слова, как о печку.

Он не сказал «откажись». И не сказал «я тебя не отдам».

– А если я соглашусь? – спросила я.

Он ответил не сразу.

– Тогда я буду тобой гордиться.

И поцеловал мне руку.

И знаете, что самое мерзкое? Он был хорош. По-настоящему хорош: голос, взгляд, эта пауза перед ответом. За полтора года он не сбился ни разу. Я сидела рядом, смотрела на его склонённую голову и думала: сколько же надо репетировать, чтобы так…

Бал давали на четвёртый день.

Зал у Эшфордов был длинный, с колоннами, и вдоль колонн висели холодные магические огни. От них у всех делались одинаково мёртвые лица.

Я стояла у стены в тёмно-зелёном и считала входящих. Провинция сползлась поглазеть на коменданта, приехали даже те, кого на помолвку не звали.

Дэмиан приносил мне лимонад и представлял соседям. Соседи шутили, я смеялась, где надо. Корсет впивался под грудью, лимонад был тёплый и приторный, а внутри у меня звенело так, что я боялась расплескать бокал.

К девяти у меня начало ломить спину. Я отсидела своё возле Бинейлы Арджент, которая рассказывала про столичных портних, и трижды ответила «да, разумеется» невпопад. Бинейла ничего не заметила. Она из тех, кому собеседник нужен как подставка для её украшений.

Дэмиан танцевал с какой-то дальней кузиной. Селестина сидела у стены с матерью и глядела в зал.

Он вошёл около десяти.

Музыка не оборвалась, никто не ахнул. Просто гости расступились, кто-то слишком поспешно, кто-то нарочито лениво, и от дверей открылся проход.

Тёмный мундир без единой награды, и никакой свиты, только один человек за плечом, в такой же тёмной форме. Шёл комендант ровно, без парадного шага, и по тому, как перед ним отходили, было видно, кто здесь чего стоит.

У меня подкосились ноги.

Я стояла в чужом доме, при женихе, в перчатках до локтя, и смотрела на мужчину, который через три дня будет целовать меня в плечо и шептать, чтобы я не боялась. А ещё через неделю придёт ко мне накануне свадьбы и отдаст свою родовую вещь и вторую жизнь в придачу. Я помнила его руки. Помнила, какой он тёплый, и какой тяжёлый, и как он смеялся мне куда-то в волосы под утро. Помнила его приятный запах и грубую кожу на кончиках пальцев, дарящих нежную щекотку.

От воспоминания у меня поплыло перед глазами. Хорошо, что за спиной была колонна.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Надо было опустить ресницы. Любая девица в этом зале опустила бы, и я это знала.

Я смотрела.

Первым он взгляд не отвёл. Что-то в нём поменялось, не в лице, лицо осталось прежним, а в том, как он стоял. Развернулся чуть-чуть, вполоборота, будто примеривался.

Потом между нами вплыла Корнелия с приветствиями, и я наконец вдохнула.

– Ты покраснела, – сказал Дэмиан над ухом. – Испугалась?

– Здесь душно.

– Выйдем?

Мы вышли на террасу. Пахло мокрым камнем, с балюстрады капало. Я держалась за перила и пыталась вспомнить, как дышат нормальные люди.

Дура.

В зал я вернулась притихшая и остаток вечера смотрела в пол.

У чаши с пуншем меня нагнала Селестина.

– Вам нехорошо? Вы бледная.

– Немного душно.

– Я тоже не выношу такие вечера. – Она вздохнула и понизила голос. – А правда, что коменданта поместили в восточном крыле?

– Не знаю, где его разместили.

– Как же так, вы ведь почти хозяйка дома.

Почти. Еще свадьба, милая, и я стану хозяйкой этого дома. А потом ею можешь стать ты, всего-то и надо будет меня закопать.

– Я здесь гостья, – сказала я. – До свадьбы.

– Ну да. До свадьбы. – Она улыбнулась и посмотрела через зал, туда, где стоял Дэмиан.

Мгновение, и ресницы опустились обратно.

В прошлой жизни она весь вечер была со мной ласкова, а я потом писала отцу, какая славная девушка младшая Арджент. Кто же знала, что она станет причиной моей и моего сына смерти.

Их разговор я видела от колонны.

Корнелия говорила первой и говорила долго. Улыбалась, разводила руками, склоняла голову набок. Дэмиан кивал рядом с матерью, а один раз показал на меня взглядом, будто выводил лошадь на торг.

Комендант слушал.

Он стоял неподвижно, и понять по нему было нельзя ничего. Потом Корнелия замолчала.

Он повернул голову и нашёл меня через весь зал.

Смотрел долго. Я успела сосчитать до восьми, и он всё смотрел. У меня взмокли ладони под перчатками, и я стояла и твердила себе одно: не отворачивайся, пусть смотрит, тебе это и нужно.

Потом он сказал что-то короткое. Одно слово, может, два.

Корнелия просияла и присела в глубоком реверансе.

Ушёл он почти сразу. Не танцевал и больше ни с кем не говорил.

У самых дверей, не оборачиваясь, бросил одно слово:

– Холт.

Человек в такой же тёмной форме отделился от стены, у которой простоял весь вечер, и вышел следом.

Дэмиан подошёл ко мне только через полчаса, с двумя бокалами, и один протянул мне.

– Матушка говорила с ним.

– Я видела.

– Он согласился. – Дэмиан смотрел куда-то поверх моего плеча. – Завтра.

Какая же ты скотина, милый. Хоть бы вид сделал, что ревнуешь. Куда мои глаза смотрели?

Я взяла бокал. Пальцы не дрожали, и это меня саму удивило.

– Хорошо, – сказала я.

– Ты замечательная, Амалия.

Да. Настолько, что ты решишь от меня избавиться.

* * *

Весь следующий день в доме мыли полы.

Прислуга носилась, экономка охрипла, из погреба таскали вино. Корнелия сама проверяла, как накрыли стол в восточном крыле, и дважды переставляла цветы. Никто не говорил вслух, зачем всё это, но горничная, которая помогала мне одеваться, шептала другой на лестнице, что комендант уже второй день не выходит из покоев и что к нему не велено соваться даже с водой.

Гон.

Я слушала этот шёпот, стоя за дверью, и у меня подгибались колени.

За мной пришли вечером.

Меня мыли в горячей воде с розовым маслом, растирали кожу чем-то сладким и жирным, расчёсывали волосы, пока они не заскрипели. Надели сорочку из белого шёлка, тонкую до неприличия, сверху халат.

Фелму ко мне не пустили. Она стояла в дверях, красная, с полотенцем в руках, и её выставили в коридор, и я слышала через дверь, как она там спорит с экономкой. Потом всё стихло.

Я порадовалась, что её увели. Она бы посмотрела мне в лицо и всё поняла.

Ей полагалось увидеть, как её госпожу ведут на заклание. А госпожа стояла посреди чужой купальни, кусала губы и думала не о том, о чём положено думать девице в такую минуту.

Служанки молчали. Их взяли из здешних, и они знали, куда меня поведут.

Корнелия зашла напоследок, оглядела меня с головы до ног и осталась довольна.

– Не бойтесь. И не спорьте с ним ни в чём, дитя моё. Что бы он ни велел.

Она сама подала мне руку и повела в восточное крыло.

Двадцать шагов по коридору, поворот, лестница в двенадцать ступеней. Галерея. Ещё поворот. Я прошла этой дорогой один раз в жизни, и она снилась мне полтора года, заставляя сердце трепетать.

Как сейчас.

Тогда я плакала всю дорогу и один раз чуть не села на ступеньки.

Сейчас внутри у меня всё дрожало и обрывалось от предвкушения. Я шла к мужчине, который был со мной ласков, когда от него ожидалась безжалостность зверя. Я знала, какие у него руки, знала, как он придерживает ладонью затылок, и от одной этой мысли у меня подгибались колени. Дышала я через рот и остановиться не могла.

У дверей стоял караульный в тёмном, не из наших. Он посмотрел сквозь меня и отступил в сторону.

Корнелия отпустила мою руку.

– Ступайте.

Комнату освещали два магических огня в изголовье. Кровать была разобрана. На столике стоял графин с водой и лежала маленькая коробочка.

Он стоял у окна спиной ко мне, ещё в мундире.

– Закрой дверь.

Я закрыла. Он повернулся.

Между нами было шагов десять, и на этих десяти шагах меня рассмотрели сверху вниз, медленно, будто прикидывали цену и находили её завышенной. Ни удовольствия на лице, ни интереса. Халат вдруг сделался очень тонким.

В прошлый раз он встретил меня у порога и сказал: «Не трясись. Я не кусаюсь». Забрал у меня из рук халат, усадил, дал вина и говорил со мной, пока я не перестала стучать зубами.

Сейчас он молчал.

– Развяжи, – велел он.

Сердце глухо забилось в груди. Он серьезно?

Я развязала пояс. Халат соскользнул с плеч на пол.

Он не двинулся ко мне. Взял со столика коробочку, открыл, вынул что-то мелкое и белое и швырнул через всю комнату.

Пилюля упала мне под ноги.

– Пей.