Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Отцу я напишу уже оттуда, из нового дома. Эту мысль я догнала на середине лестницы и чуть не села на ступеньку. Как я объясню это отцу? Дочь, которая за один день суда разрушила чужой род, объявила внука чужим и уехала с ним в дом дракона. Письмо это я буду составлять дольше, чем составляла показания, и никакой присягой мне там не помочь.

Его сын. Он сказал «мой сын» так, будто это решённое дело, подписанное и подшитое. Что это значит для Тео, я понимала. Имя, защита, кровь дракона, будущее, о котором Эшфорды не могли и мечтать. Что это значит для меня, я понимать боялась. В его фразе не было ни одного слова про меня.

По дороге в детскую я прошла мимо кабинета. Дверь стояла настежь, внутри горел казённый фонарь, двое описывали шкаф за решёткой. Портрет старика в мехах был снят и стоял на полу, лицом к стене, а над пустым местом, в простенке, чернела открытая железная дверца. Сейф выпотрошили ещё при аресте. Я прошла мимо, не замедлив шага. Всё, что было в этом доме моего, я уносила с собой в двух сундуках и одной колыбели.

В детскую я пришла с почти собранным сундуком и стала складывать Тео. Пелёнки, распашонки, вязаный чепец Фелмы устрашающего размера. Тео спал в колыбели, наевшийся, довольный, со сбитым набок чепчиком, и не знал, что за один день у него поменялось всё.

Я стояла над ним и держалась за бортик колыбели. В этой детской я качала его белыми ночами, тут он впервые засмеялся, в голос, от Фелминого чепца, тут стояло кресло, в котором я кормила его и рассказывала ему шёпотом сказки, в которых всё кончалось хорошо. Прощай, детская. Ты была неплоха, хоть и стояла в плохом доме.

Спи, маленький. Мы переезжаем. Не бойся, я взяла твой чепец.

Дверь открылась без стука.

Комендант вошёл в детскую, пригнувшись под притолокой, и остановился у порога. В руках он что-то вертел, машинально, большим и указательным пальцем, как вертят монету. Я сложила последнюю распашонку, повернулась и посмотрела.

Это была пилюля. Серая от пыли, потускневшая, год пролежавшая в щели между половицами восточного крыла.

Он поднял глаза от неё на меня. Потом посмотрел на колыбель. Долго. Тео завозился во сне, будто почувствовал. Потом снова на меня.

– Я бы запомнил, – сказал он, – если бы вы боялись в ту ночь.

Глава 18

Я не ответила.

Он стоял в дверях детской и вертел в пальцах серую пилюлю. Ждал. Я молчала.

– Вы её не роняли, – сказал он.

– Нет.

– И не боялись.

– Боялась. – Я посмотрела ему в лицо. – Только не пилюли.

Он повернул её к свету, рассмотрел, будто впервые видел такую, и раздавил в пальцах. Пыль просыпалась на пол. Он отряхнул ладонь о ладонь.

– Завтра будет стряпчий. Соберите ребёнка. Карета внизу.

И вышел.

Оправдания у меня были. Целая очередь оправданий, и все правдивые, и ни одного годного. Что шла я не за его кровью, а за своим сыном. Что день не выбирала, меня к нему подвели. Скажи я это вслух, дальше пришлось бы объяснять, откуда я знала про сына, которого ещё не было, и на этом месте любое оправдание превращалось в бред сумасшедшей.

А другая жизнь, где он грел мои пальцы своими, осталась при мне. Её к делу не подошьёшь.

Выезжали затемно.

Слуги стояли в холле и вдоль крыльца. Никто не сказал мне ни слова. Кухарка сунула вознице узел с едой и отвернулась. У кареты я оглянулась на дом. Он был тёмный, только наверху, у Корнелии, горело одно окно. Пока я смотрела, штора там качнулась и застыла.

Я села в карету и больше не оглядывалась.

Ехали долго, за город. Тео спал у меня на руках и ничего не почувствовал, ни переноса, ни дороги. Комендант сидел напротив и молчал. За всю дорогу он не сказал ни слова и ни разу не посмотрел на меня.

Он смотрел на Тео.

Я видела это в проблесках дорожных фонарей и не могла понять, что у него во взгляде. Злости там не было. Что было, я не разобрала.

Один раз Тео проснулся, завозился и уставился на него через полутьму. Он умел так смотреть, молча и серьёзно, взрослым каким-то взглядом. Они глядели друг на друга долго, с минуту, а потом комендант отвернулся к окну и до самого дома смотрел туда.

Дом стоял на холме, старый, каменный, в плюще. Во дворе горели фонари, у крыльца ждали слуги, человек шесть. Вперёд вышла пожилая женщина, круглая, в накрахмаленном чепце.

– С приездом, господин. – Она поклонилась, повернулась ко мне и увидела свёрток. – Батюшки. Это кто ж у нас такой приехал. Миледи, давайте помогу, у вас же руки отваливаются.

– Спасибо. Я сама.

– Сама так сама. – Она не обиделась. – Тогда идёмте, покажу, где у нас что. Осторожно, тут ступенька щербатая, всё руки не дойдут.

Звали её Марта. Она вела нас через дом, ворчала на ступеньку, на сквозняк, на кухарку, которая от волнения пересолила суп, и под это ворчание у меня в первый раз за три дня разжались плечи.

Вдоль парадной лестницы висели портреты. Мужчины в старых мундирах, женщины в тёмных платьях, и у всех одинаковые глаза, золотые, тяжёлые. Я несла Тео мимо, и мне казалось, они провожают нас взглядами. Глупость, конечно. Устала.

Комнаты нам отвели в южном крыле, окнами в сад. Всё было новое, чистое, ещё сырое после мытья, и за открытой дверью стояла готовая детская. Колыбель, пеленальный стол, кресло у окна.

– Под вечер гонец прискакал, велено было к ночи всё устроить, – сказала Марта, поправляя полог. – Уж простите, миледи, если сыростью пахнет. Только домыли, бегом всё делали.

Под вечер. Приговор огласили на закате. Значит, гонца он послал раньше. Из суда, сразу после моих слов.

Марта показала, где вода, где звонок, сказала, что завтрак в восемь, что господин ест до света и уезжает, а если ночью захочется есть, кухня топится допоздна, и кухарку зовут Гриза.

– И вот что, миледи. Стучите ко мне в любой час. Я сплю чутко, а дом вам пока чужой.

Она ушла, и я осталась одна в чужих комнатах, с чужим запахом мыла, и заснула, не заметив как.

Проснулась я от света. Солнце стояло высоко.

Я села в кровати и не сразу поняла, что не так. Потом поняла. Тео будил меня на рассвете, каждое утро, всю свою жизнь. Сейчас было позднее утро, и в доме стояла тишина.

Колыбель была пуста.

Вниз я не сбежала, а слетела, в халате, босая, не разбирая лестниц. Кухню нашла по запаху. На пороге встала.

Марта сидела у печи в широком кресле, а у неё на руках спал Тео, наевшийся, со сползшим чепчиком. На столе стояла пустая бутылочка с рожком.

– Тише, миледи, тише. – Она глянула на меня и всё поняла. – Простите старуху. Он в пять заголосил, а вы спали, ну я и взяла. Козье у меня с вечера налажено было. Поел и спит. А вы сядьте. Хлеб горячий, Гриза только вынула.

Я села, потому что стоять не получалось. Марта переложила Тео мне на руки, отрезала хлеба, налила молока и не сказала больше ничего. За это я была ей отдельно благодарна. Ещё одно доброе слово, и я разревелась бы прямо в хлеб.

Стряпчий приехал к одиннадцати. Нас позвали в кабинет.

Хозяин дома стоял у стола. На Тео он посмотрел один раз, коротко. На меня не посмотрел совсем. Стряпчий разложил бумаги и стал читать.

Признание крови.

– Я, Дориан де Варг, свидетельствую, что дитя мужского пола, рождённое в конце весны, есть кровь от крови моей, и принимаю его в род со всеми правами имени, защиты и наследования.

– Имя младенца? – спросил стряпчий.

– Теодор, – назвала я полное имя.

Дориан перевел на меня пронзительный взгляд.

– В честь кого записать? В родовой книге положена графа.

– Ни в чью, – ответил сухо, потеряв к происходящему всякий интерес. – Просто имя.

Он подписал бумагу одним росчерком и вышел, не дожидаясь, пока стряпчий соберёт бумаги. Стряпчий посыпал листы песком, спрятал их и поздравил меня с наследником рода де Варг. Я поблагодарила.

После обеда я писала отцу.

Два листа испортила, на третьем написала коротко.

Живы, здоровы, в безопасности. Остальное не для бумаги, расскажу сама. Не приезжайте, пока не позову. Верьте мне.

Перечитала. Семь строк за три дня, в которых поместились суд, приговор и дом дракона. Отец с ума сойдёт над этими семью строками. А что писать вместо них, я не знала.

Сургуч мне дала Марта. Я запечатала письмо сама и посидела над ним. Два года мои письма запечатывал Гривс.

Вечером я стояла у окна детской и видела, как хозяин дома вернулся. Он спешился, отдал повод, у крыльца задержался и поднял голову. Окна детской горели. Он посмотрел на них, недолго, и вошёл в дом. Внизу стукнула дверь.

Вещи мы разбирали на другой день, с горничной.

Её звали Лотта, было ей лет шестнадцать, и молчать она не умела. Пока мы развешивали платья, я узнала, что дом зовут Вороньей горкой, что господин живёт наездами, что конюх Пит пересказывает на кухне, будто у маленького глаза с золотой искрой, а Марта ему за эти пересказы дала полотенцем.

– А детской у нас никогда не было, – тараторила она, подавая мне платья по одному. – Ни детской, ни колыбельки, ничего. Это всё за один день привезли, возчик лошадь загнал. Марта как колыбель увидала, так и заплакала. Только это я вам не говорила, миледи, она рассердится. Она у нас за господина знаете как… Все за него. Жалко же. Его же обманывают всю жизнь, кому не лень. Вот и госпожа Ивлин тогда…

Она запнулась на полуслове и прижала платье к груди.

– Ой. Про это мне нельзя. Простите, миледи. Не говорите Марте, что я болтала.

Я не стала переспрашивать. Ни про госпожу Ивлин, ни про то, что «тогда». Расспрашивать прислугу о хозяине в первый же день – самый короткий путь к тому, чтобы прислуга расспрашивала обо мне.

Я повесила последнее платье, поблагодарила Лотту и отпустила её.

На третий день я вышла с Тео в сад.

Сад был большой и запущенный. Дорожки чистили, траву косили, но розы у южной стены одичали и лезли через шпалеру, как хотели, а фонтан посреди сада стоял сухой, с листьями в чаше. Видно было, что за садом ходят рабочие руки, но не ходит хозяйка. Дом без женщины, сад без воды.

Я шла по дорожке с Тео на руках и считала. У ворот двое. У конюшни один, колет дрова, только дрова у него не кончаются второй час. За садовой стеной, на холме, ещё один, с лошадью, будто бы отдыхает. Я выросла в доме наместника и караулы отличать умела.

Нас охраняли.

Хозяина дома я в эти дни почти не видела.

Он уезжал до рассвета и возвращался в сумерках. За стол мы не садились вместе ни разу, еду мне носили наверх, и я не спрашивала, заведено так или это касается только меня. Один раз мы столкнулись в галерее, я с Тео на руках, он с бумагами. Он остановился, пропуская.

– Здоров? – спросил он, глядя на Тео.

– Здоров. Зубы идут.

Он кивнул и пошёл дальше. Весь наш разговор за неделю. Я сказала себе, что меня это устраивает. Даже немножко поверила.

А в конце недели Марта принесла с рынка новость.

Она выложила её мне между делом, перебирая зелень. Было видно, что она долго решала, говорить или нет.

– Старую леди Эшфорд в городе видели. Съехала из имения, снимает дом у храмовой площади. С ней компаньонка и человек её, давний, из дворни. Сайласом кличут. – Марта оторвала жёлтый лист, бросила в ведро. – По лавкам ходит, свечи покупала. В храме была. Молилась долго.

Я стояла у окна кухни, смотрела на холм за садовой стеной, где отдыхал человек с лошадью, и думала, что стена вокруг этого дома выстроена не зря.

Свечи и молитвы, миледи. Кто бы мог подумать. По ком молитесь, по сыну или по мне?

– Спасибо, Марта.

– Не за что. – Она домыла зелень и вытерла руки. – Я к тому, миледи, что за ворота вам пока лучше ни ногой. И вот ещё. Господин велел передать: ежели вам или мальчику что нужно, говорить ему самому. – Марта покосилась на меня. – Вы уж сходите, миледи. Он с виду только грозный. Не укусит.

Глава 19

К нему я собиралась три дня.

Смешно. Я ходила в дом Надзора через весь город, в плаще, с животом и не боялась, а теперь, когда надо было спуститься на один этаж и постучать в дверь кабинета, трусила, как зайчиха. Но тогда от этого зависела моя жизнь, а сейчас я несла список детских надобностей и не знала, с каким лицом его отдавать.

Марта поглядывала на меня, но не торопила. Только раз, забирая у меня Тео на вечернее купание, сказала, ни к кому не обращаясь, что список сам не сходит и что у господина нынче тихий день, без разъездов.

– Я поняла, Марта.

– А я ничего и не говорю. – Она унесла Тео, и из купальни донеслось его довольное гуканье.

Тео тем временем обживался со всей своей младенческой жадностью к миру.

Он выучил дом на слух. На шаги Марты он поворачивал голову и пускал слюни от радости, на голос Лотты гулил, на звон посуды из кухни требовал есть, независимо от того, когда ел. У него прорезался первый зуб, нижний, и я нашла его пальцем утром, а Марта тут же углядела и объявила всему дому, и Гриза испекла по этому случаю пирог, будто зуб был её личной заслугой.

Ночами он спал теперь подолгу, и я вместе с ним. Я отсыпалась за два года, будто не могла привыкнуть, что можно спать, не держа одно ухо востро.

Утром пришло письмо от отца.

Лотта подала мне его с подноса, и по одному наклону букв на конверте я поняла, от кого оно. Вскрывала не дыша. Ответ на мои семь строк ехал долго, я успела насочинять себе всякого.

«Получил. Живы, и слава небу, остальное переживём. Про суд знаю всё, газеты у нас теперь читают вслух на площади. Не пиши мне, что ты знаешь, что делаешь. Это я уже слышал. Напиши, когда можно приехать, и учти, что терпеть я буду недолго, я старый, мне положено. Фелма ревёт и шлёт мальчику вот это. Она вышивала, я не вмешивался. Твой отец».

В конверте лежал лоскут полотна, а на нём, крестиком, старательно и криво, был вышит охранный знак. Красными нитками, деревенский, из тех, что висят над колыбелями от дурного глаза.

«Терпеть я буду недолго, я старый, мне положено».

Я перечитала эту строку раз десять. В ней был весь отец. Он не спрашивал, чей ребёнок. Не спрашивал, как я дошла до свидетельского места и что теперь будет. Он спрашивал, когда можно приехать обнять внука. Остальное, по его разумению, было делом поправимым, раз мы живы.

Я сидела с этим лоскутом долго. Потом отнесла его в детскую и приколола изнутри к пологу колыбели, где никто чужой не увидит. Пусть висит. В этом доме хватало караулов, но от дурного глаза у них выучки не было.

А про господина я в те же дни узнала одну вещь, случайно, через Лотту.

Она гладила пелёнки и болтала, по обыкновению, обо всём подряд. О том, что Гриза печёт к воскресенью пирог с вишней. О том, что Пит выиграл у конюха соседского имения спор про жеребца. И между вишней и жеребцом, не меняя голоса, выложила, что господин каждый вечер, воротясь, первым делом спрашивает у Марты, спал ли мальчик днём и как ел.

– Каждый вечер? – спросила я, не отрываясь от шитья.

– Каждый-каждый. Марта уже докладывает, как по службе. Утром сколько, днём сколько, что зубик идёт. Он слушает и кивает. А вчера спросил, отчего мальчик кричал в обед, Марта говорит, зубик, а он говорит, пусть лекарь смотрит. Лекарь теперь будет ездить, вот увидите.

Я шила и молчала. Он ни разу не зашёл в детскую. Ни разу не спросил у меня. Но каждый вечер, в сапогах, с дороги, он первым делом спрашивал у экономки, как ел мой сын.

Нести список вниз после этого легче не стало. Скорее наоборот.

Пошла я в четверг, после обеда.

Марта, выдав мне Тео с рук на руки после дневного сна, оглядела нас обоих и посоветовала идти как есть, с мальчиком.

– С дитём сподручнее, миледи. Под дитё любой разговор мягче стелется.

– Это военная хитрость, Марта?

– Это бабья мудрость. – Она поправила Тео чепчик. – Идите, пока спит господин у себя, в смысле, у себя в бумагах. К вечеру опять уедет.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я постучала о косяк, услышала «да» и вошла.

Кабинет у него и в собственном доме был казённый. Стол, бумаги стопками, карта на стене, только эта карта была не провинции, а всех трёх округов, и булавок в ней стало больше. Он сидел за столом, писал и головы не поднял, пока я не дошла до середины комнаты. Потом поднял.

Посмотрел на меня. На Тео у меня на руках. Отложил перо.

– Слушаю.

– Марта передала, что о нуждах мальчика говорить с вами. – Я протянула список. – Здесь всё написано. Ничего срочного.

Он взял лист и прочитал. Читал так долго, будто строк там было сорок, а строки там были такие: тёплое на осень, пеленки, погремушка взамен испорченной, лекарь, чтобы посмотреть зуб.

– Лекарь будет ездить со следующей недели. Дважды, по вторникам и пятницам. – Он положил список перед собой и разгладил ладонью. – Портного я пришлю, снимет мерки. Игрушки закажите сами, у Марты есть человек в городе, он возит. Что ещё.

– Всё, благодарю.

– Деньги на мальчика лежат у Марты, без счёта. Берите, сколько нужно.

Я кивнула. Для себя я в список не вписала ничего, и он это, конечно, увидел. Список на четыре строки, и все четыре про ребёнка. Он посмотрел на меня поверх листа.

– Вам самой что-нибудь нужно?

– Нет, благодарю.

– Портниха, книги, выезд в храм под охраной. – Он перечислял скучно, по пунктам, будто зачитывал довольствие. – Скажете Марте, когда понадобится.

– Благодарю. Пока ничего.

– Как знаете. – Он вернул мне список движением по столу. – Это всё?

Это было всё. Список кончился, разговор кончился, надо было разворачиваться и уходить, но я поняла, что стою и не разворачиваюсь. Вопросов у меня было много, и все не про погремушки. Что с Корнелией. Когда казнь. Сколько нам жить за этой стеной. Кто я в этом доме. Ни один из них я задать не могла, все они упирались в пилюлю, растёртую в пыль на полу чужой детской.

– Ваша светлость…

Договорить мне не дал Тео.

Он проснулся у меня на руках, поворочал головой и уставился на хозяина кабинета. Изучил. А потом потянулся вперёд всем телом, так, что я едва перехватила, и обеими руками поймал его руку, лежавшую на краю стола. Поймал и вцепился в палец. Крепко так, по-хозяйски.

Нарочно. Не рефлексом новорождённого, из тех, что хватают всё подряд. Он тянулся именно к этой руке, и я стояла и смотрела, и сердце у меня стучало где-то в горле.

В ночь его рождения я пообещала себе, что нарочно он начнёт хватать через полгода. Он справился к четырём месяцам. Мой сын всегда торопился жить, я знала это лучше всех на свете.

Дориан де Варг сидел неподвижно. Он смотрел на маленькие пальцы, сомкнутые на его одном, и не пытался освободиться, и лицо у него было такое, будто под рукой у него сработала ловушка, которую он сам же и расставил, только забыл где.

Тео сказал что-то на своём языке, требовательное, и дёрнул палец на себя.

– Стльный, – сказал Дориан.

И больше ничего. Руку он не отнял. Они сидели так, дракон и мой сын, один держал, другой позволял держать, и я боялась пошевелиться, будто от любого моего движения это могло кончиться.

Всё решил сам Тео. Подержал, потерял интерес, разжал пальцы и полез ко мне за пазуху, потому что проснулся окончательно и вспомнил о главном. Я перехватила его удобнее и отступила на шаг.

– Простите. Он теперь до всего дотягивается.

– Вижу.

Дориан согнул и разогнул палец, который только что держали, посмотрел на него, как смотрел на пилюлю в детской, будто вещь вела себя не по правилам. Потом взял перо, придвинул бумагу и сказал, не поднимая головы:

– По вторникам и пятницам, когда лекаря, приносите его сюда после осмотра. Я хочу знать сам, а не с чужих слов.

– Хорошо.

– Всё.

Я вышла и закрыла дверь, и уже в коридоре поняла, что улыбаюсь. Согнала улыбку, но она вернулась.

За ужином Марта поставила передо мной тарелку и не удержалась:

– Ну? Укусил?

– Нет.

– А я говорила. – Она разложила приборы, довольная, как после удавшейся ярмарки. – Лекаря ждать во вторник. Портной уже писал, приедет с образцами. А про деньги он вам сказал? Без счёта, слыхали? Я тридцать лет тут, он на новую крышу дозволение неделю думал. А тут без счёта.

– Марта.

– Молчу, молчу. – Она ушла к буфету и загремела там посудой, и по спине её было видно, что молчать она будет недолго и не всерьёз.

Во вторник приехал лекарь.

Молодой, городской, из новых, с чистыми руками и без важности. Тео он осмотрел весело и ловко, пощёлкал перед ним пальцами, посветил в рот, помял живот, объявил, что мальчик здоров, как жеребёнок, зуб идёт второй, а орёт он не от зубов, а от характера, и характер тоже здоров.

После осмотра я понесла Тео вниз, как было велено.

В кабинете Дориан выслушал меня стоя, у стола, не перебивая. Про зуб, про жеребёнка, про характер. Кивнул.

На столе у него, между чернильницей и стопкой донесений, лежала погремушка. Новая, деревянная, с гладкой ручкой, из городской лавки. Третья строка моего списка, только в списке я просила простую, а эта была с резьбой.

Он проследил мой взгляд, взял её и положил на край стола, ближе ко мне. Ничего не объяснил. Я взяла и не стала спрашивать. На этом доклад кончился, а мы не уходили, потому что Тео опять было не до наших порядков.

Тео заприметил карту на стене. Трёхокружную, с булавками, красными и чёрными. Он потянулся к ней обеими руками, с гуканьем, требовательно, как тянулся ко всему яркому и запретному сразу.

Я шагнула назад. Дориан посмотрел на Тео, на карту, снова на Тео. Красные булавки на этой карте означали такое, о чём мне было лучше не думать, и тянуться к ним руками не стоило никому в этой комнате.

– Рано, – сказал он Тео. – Сначала подрасти.