Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 25

Дом узнал только через три дня.

Новость привёз возчик Марты вместе с крупами, на кухне её обсудили шёпотом, и к обеду Лотта уже не могла держать её в себе.

– Старая леди Эшфорд скончалась, миледи. Во сне, от сердца. Компаньонка утром вошла, а она лежит тихая, как уснула. Приличный дом, приличная смерть, отпевали скромно, при трёх старушках.

Во сне. От сердца.

Тихо и прилично, сказала когда-то одна женщина в тёмном коридоре, объясняя сыну, как избавляются от лишних людей. Молодая леди сгорела от горя, младенец ушёл следом, никто не удивится, все только вздохнут. Теперь этими словами хоронили её саму, и город вздыхал, как по писаному. Я слушала Лотту и думала, что у судьбы хороший слух и скверный характер.

– А ещё говорят… – Лотта покосилась на дверь и понизила голос. – Говорят, к ней в тот вечер приезжали. Люди в тёмном. А наутро её уже…

– Лотта, – сказала Марта от буфета. – Полы в галерее сами себя не вымоют.

Лотту сдуло. Марта переставила посуду, не глядя на меня, и я не стала спрашивать, что она знает и о чём догадывается.

Стряпчий приехал в конце недели, тот же, что читал признание крови. Меня позвали в кабинет, и там, при Дориане, он разложил бумаги со столичными печатями и стал читать вслух.

По совокупности установленного судом. В возмещение вреда, причинённого преступлениями против её лица и крови. Леди Амалии, вдове Эшфорда, урождённой Вейл, передаётся имение Эшфордов с землями, доходными статьями и движимым имуществом, за вычетом отошедшего короне по делу о заговоре.

Я сидела и слушала, как мне зачитывают дом, в котором меня собирались убить. Оранжерею с орхидеями. Конюшни, которые Дэмиан всё хотел перестроить. Дальний амбар за службами, с воронёным замком на воротах, теперь пустой и с печатями.

Корона удивительно точно знала, сколько стоят мои разбитые жизни, обе. Ошиблась она только в одном. Сама корона таких возмещений не придумывает. Тут была другая рука, и я её узнала. Я посмотрела на Дориана. Он стоял у окна, спиной к нам, и разглядывал зимний сад.

– Это решение короны, – сказал он, не оборачиваясь.

– Разумеется, – сказала я. – Я и не сомневалась.

Стряпчий, человек тёртый, углубился в опись.

Подписей от меня требовалось одиннадцать. Я выводила своё имя, лист за листом, и на седьмом остановилась. В описи движимого имущества, между столовым серебром и часами каминными бронзовыми, стояла строка. Перстень золотой мужской, камень тёмный, гравировка по ободу.

Я знала этот перстень. Мой муж носил его на левом мизинце и говорил, что выиграл у Реннера.

– Этот предмет, – сказала я стряпчему, – я хочу получить отдельно и сразу. Остальное пусть идёт своим порядком.

Стряпчий поклонился и сделал пометку. Дориан у окна не пошевелился, но я спиной чувствовала, что слушает.

Перстень мне привезли через два дня, в казённом пакете с сургучом.

Он был меньше, чем я его помнила, и легче. Тонкое золото, тёмный камень. Гравировка по внутреннему ободу, мелкая, я видела её в свете свечи, наклонив кольцо. Читать я не стала.

Оставалось решить, куда его отправить. Городской дом Арджентов отошёл короне вместе со всем, что нажил Люциан, до последней запонки. Куда после этого делась Селестина, я не знала, и спрашивать в этом доме было неловко.

Ответ приехал сам, с почтой из провинции.

Баронесса Клов писала мне раз в две недели, и страх перед комендантом в ней давно проиграл любопытству. Письма её шли на шести страницах, без абзацев, свадьбы вперемешку с покойниками, и в последнем, между подагрой Готфрида и ценами на сукно, стояло главное. Младшая Арджент вышла замуж. За купца, немолодого, вдового, с лавками и обозами. Венчались тихо, при двух свидетелях, и живёт она теперь над его конторой, у складов. Дальше баронесса прибавляла от себя:

«Взял, говорят, из жалости, деточка, но, между нами, красота при ней, а спроса с неё нынче никакого, так что ещё поглядим, кто кого пожалел».

Я отложила письмо и посидела над ним.

В другой жизни эта девочка отказалась идти за вдовца с наследником, и за её разборчивость заплатили я и мой сын. В этой она вышла за вдовца с чужими детьми и конторой у складов. Злорадствовать не хотелось. Всё вышло по мерке. Она любила чужого мужа, знала о чужих делах и получила из всех приговоров этого года самый мягкий. Жизнь.

Я завернула перстень в чистый платок, уложила в коробку и надписала новый адрес, у складов, над конторой. Внутрь легла записка в одну строку, без обращения и без подписи.

Он всегда был ваш.

Поймёт. А не поймёт, так продаст, жёны купцов знают цену золоту. Я отдала коробку Марте для почты и вычеркнула из памяти ещё одно имя. Список становился всё короче, и я пока не решила, нравится мне это или пугает.

В пятницу, после лекаря и доклада про третий зуб, я не ушла из кабинета сразу.

Дориан уже придвинул к себе бумаги. Тео у меня на руках догрызал сушку, выданную лекарем за храбрость при осмотре. Я стояла и подбирала слова, и Дориан поднял голову.

– Спрашивайте.

– Дом у храмовой площади. – Раз уж мне разрешили, тянуть я не стала. – Вы сказали, за ним смотрели с начала осени. Кто к ней ездил?

Он смотрел на меня несколько секунд.

– Компаньонка. Прачка. Зеленщик. – Он перечислял скучно, как опись. – И госпожа Кассарт. Трижды, по вечерам, в наёмной карете.

Сушка хрустнула у Тео в кулаке. Я стояла и держала лицо, и по глазам Дориана видела, что держу плохо.

– О чём они говорили, показаний нет, – сказал он. – Прислугу удаляли. Доказательств нет. Есть три визита к женщине, которая заказала моего сына.

– И что теперь?

– Ничего. – Он вернулся взглядом к бумагам. – Госпожа Кассарт вчера покинула город. С сопровождением до границы округа. Ей объяснили, что здешний климат ей вреден.

Вот и всё. Я вспомнила красивую женщину в кресле его гостиной, её поставленный смех за дверью, её «я научилась ждать, у меня было десять лет практики». Десять лет практики, а дождалась конвоя до границы. Мне не было её жаль, но короткий холодок по спине прошёл.

– Благодарю, – сказала я.

– Список на неделю оставьте у Марты. – Он уже писал. – Всё.

Тео на прощание уронил недогрызенную сушку ему на бумаги. Дориан, не поднимая головы, сдул с листа крошки и продолжил писать. Мы вышли.

А через несколько дней подошёл день, о котором в целом мире знала я одна.

Обычный день на пороге зимы, среда, ни праздника, ни памятной даты. Только я, одна во всех двух моих жизнях, знала, что в этот день моему сыну исполнилось в точности столько, сколько было ему в день встречи с Сайласом.

Полгода и ещё немного.

Я не отдавала его весь день. Носила по дому, показывала иней на стёклах, кормила сама, отпустив няньку, и спать уложила сама, и Марта, глядя на всё это, ни о чём не спросила, только велела Гризе испечь к вечеру сладкого.

Ночью я стояла над колыбелью.

Тео спал на животе, подобрав под себя колени, кулаки у подбородка. Я смотрела на него и провожала возраст, который дважды был ему приговором. Всё, что он прожил до этого дня, было вторым разом. Второй раз первый зуб, второй раз кривая улыбка, второй раз кулак, вцепившийся в дедов палец.

А с завтрашнего утра пойдут дни, которых у него не было никогда. И у меня вместе с ним, потому что дальше этой зимы моя память не заглядывала. Дальше я знала будущее не лучше баронессы Клов.

Спи, сказала я ему. Дальше всё только твоё.

Утром тихо закружил крупный снег. Тео сидел у меня на руках у окна детской и смотрел, как оседают хлопья, и вёл по этому поводу целую речь на своём языке, из гласных и слюней.

И вдруг в этой речи, между прочим, выговорилось:

– Ма. Ма. Ма.

Глава 26

Разговор я готовила четыре дня.

Складывала в голове, слово к слову, как когда-то складывала показания для суда. От этого сходства мне было не по себе, но по-другому я не умела. К Дориану де Варгу не ходят с сырыми словами.

Причины у меня были готовы давно, и все хорошие. Наследство оформлено, у меня есть на что жить и где. Тео признан и записан в родовую книгу, из рода его уже никто не вычеркнет. А я в этом доме кто? Гостья. Женщина при детской. В городе меня зовут вдовой Эшфорда, живущей у коменданта, и что при этом думают, я знала без подсказок. Тео вырастет и однажды тоже услышит.

И ему самому нужна своя жизнь. Он мужчина, ему нет сорока, у него будет жена, настоящая, со свадьбой и родовым кольцом. Каково ей будет входить в дом, где по галерее ходит чужая женщина с его сыном?

Всё это было правдой. А настоящую причину я в речь не вписала.

Настоящая была простая и стыдная. Я ждала вторников и пятниц. Я просыпалась и вспоминала, какой сегодня день. Один раз в жизни я уже ждала этого человека ночью и уговаривала себя, что не открою. Чем кончилось, известно. Второй раз я себе не позволю. Мне надо было уехать.

В четверг я передала через Марту, что прошу принять меня вечером для разговора. Марта посмотрела на меня долгим взглядом, но передала.

Тео я в тот вечер уложила сама. Он засыпал, держа меня за палец, по своему обыкновению, и уже сквозь сон перехватил покрепче, будто проверял, тут ли я. Я стояла над колыбелью, пока рука не разжалась, и у двери детской моя четырёхдневная речь дала первую трещину. Здесь у него отец, дед по крови на портретах вдоль лестницы, Марта, погремушка на чужом столе. Я увожу его из этого в дом, где будем мы вдвоём и десять комнат тишины.

Я запретила себе это слушать. Погремушку можно забрать с собой, к отцу мы будем ездить, а решение принято и выстрадано честно.

Он принял после ужина.

Кабинет стоял в полутьме, горела одна лампа над бумагами. Он отодвинул их, когда я вошла, и указал на стул.

– Слушаю.

Я не села. Стоя говорить было проще.

– Я пришла поблагодарить вас и попросить. – Речь пошла сама, обкатанная за четыре дня. – Вы сделали для нас больше, чем требовал закон. Тео признан, записан, он ваш, и это уже никто не отменит. Теперь у меня есть средства, я могу купить дом. Здесь, в городе, где скажете, хоть под окнами вашей канцелярии. Нам с Тео пора жить своим домом. Вы взрослый мужчина, у вас должна быть своя жизнь, а не постоялый двор с чужой вдовой. Мы будем приезжать. Тео должен знать отца, я в этом клянусь чем угодно. Порядок визитов назначьте сами, я приму любой.

Я договорила. В кабинете стало тихо, только лампа потрескивала.

Он смотрел на меня. Долго, не мигая, и я держала этот взгляд, потому что отвести глаза значило проиграть до первого его слова.

– Вы это репетировали, – сказал он.

– Да.

– Заметно. – Он помолчал. – Нет.

К такому «нет» моя четырёхдневная речь готова не была. А… объяснить хотя бы?

– Что «нет», ваша светлость?

– Нет. Вы останетесь в этом доме.

– На каком основании?

– Закон крови не разделяет мать и дитя. Дитя живёт в доме рода. Значит, и вы.

Вот теперь я села, потому что поняла, каким длинным будет этот разговор. Вести его надо было на холодную голову.

– Я читала этот закон, ваша светлость. Всю зиму читала, у вас хорошая библиотека. Дракон берёт мать и дитя под свою руку. Под руку. Про замок там нет ни слова. Ребёнок ваш, и я никогда не встану между вами. Но я не имущество рода де Варг, меня нет в вашей описи. – Я смотрела ему в лицо. – Вы прячетесь за параграф. Скажите честно, своими словами. Вы мне запрещаете.

Он поднялся из-за стола.

Медленно, упираясь ладонями в столешницу, и я впервые увидела, как у него ходят желваки. Голос он не повысил. Лучше бы повысил.

– Своими словами. – Он обошёл стол и встал напротив, близко. – Хорошо. Вы спрятали пилюлю. Вы выбрали для своего признания день суда, лучший из всех возможных. Вы вошли в мой род, не постучав, и взяли из него всё, что можно взять. Имя сыну. Защиту. Состояние Эшфордов, к которому я приложил руку, о чём вы догадались в первую же минуту. Теперь всё при вас, и дом стал не нужен, и вы уходите. Я двадцать лет допрашиваю людей, леди Эшфорд. Таких, как вы, я знаю наизусть.

Каждое слово было правдой. В этом и была вся подлость. Соврать он не соврал нигде, а вышла из его правды ложь, от первой буквы до последней. И возразить мне было нечем. Возражение у меня было одно, и начиналось оно со слов «я умерла», а такими словами не возражают.

Я встала. Мы стояли близко, и мне пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза.

– Таких, как я, – повторила я. – Вы узнали меня за одну ночь, ваша светлость. За ту, которую вам продала моя свекровь. Вы бросили плату на кровать и вышли, не оглянувшись. Я не в обиде, такова была сделка, только сделку эту заключали не со мной. В ту дверь я вошла не сама. Меня в неё ввели за руку и закрыли её за мной. Так что про «не постучав» рассказывайте кому-нибудь другому.

У него потемнели глаза. Не фигурально, я видела, как расходится зрачок, съедая золото, и на один удар сердца мне стало по-настоящему страшно.

– Я могу идти? – спросила я.

– Нет, – сказал он.

Развернулся и вышел из собственного кабинета, и дверь ударила о косяк так, что качнулось пламя в лампе.

Глава 27
(Дориан)

Из дома я выехал затемно, не дожидаясь завтрака.

Холту сказал, что дела трёх округов требуют моего присутствия в столице. Дела действительно требовали, в этом было удобство моей службы. Она всегда готова принять человека целиком.

Первый месяц я работал так, что писари менялись дважды в день. Округа притихли, столичная канцелярия взвыла, Холт молчал выразительнее обычного. Ночами, когда бумаги кончались, я перебирал наш разговор, по привычке, будто чужие показания.

Показания не сходились. Опять.

Женщина из моего приговора не просит отпустить её. Она сидит в выигранном доме и обживает его. Эта попросила выпустить, приготовив речь и порядок визитов, и предлагала поселиться хоть под окнами канцелярии, лишь бы не под моей крышей. А я сказал «нет» даже не успев подумать. Со мной такого не случалось никогда, и я знал цену людям, с которыми такое случается. На допросах они мой хлеб.

Хуже всего было последнее. «В ту дверь я вошла не сама». Это была правда, я знал её и до того вечера, просто держал в дальнем ящике. Ту ночь мне продали, а я взял и заплатил, и что при этой сделке думала сама девушка, я не спросил ни тогда, ни после.

Я, который спрашивает всё и у всех.

Отчёты о мальчике я затребовал еженедельные.

Она отвечала сама, её рукой, сухо и по делу. Здоров. Ест. Спит. Четвёртый зуб. Лекарь доволен. Я читал эти отчёты, как рапорты с дальних постов, и подшивал в отдельную папку.

В конце зимы в отчёте появилась лишняя строка. «Ходит вдоль дивана, держась. Падает и ругается на своём языке. Слов пока нет, но интонации ваши».

Интонации ваши. Я перечитал это четыре раза. Отчёт я подшил, а этот лист оставил в столе.

В Воронью горку я приехал в середине весны, на два дня.

Тео меня не узнал. Посмотрел, отвернулся и спрятал лицо у неё на плече, и она стояла с ним посреди холла, прямая и вежливая, будто принимала инспекцию. За два дня мальчик ко мне привык заново, к концу второго уже тянул руки и требовал перо. А утром третьего я уехал, и из окна кареты видел, как он машет мне с её рук. Махать его научила Марта. Она же и стояла рядом, и по её спине было видно всё, что она думает о хозяине.

Работа приняла меня обратно, как принимала всегда.

Первая записка пришла в начале лета. Отдельным листом, вложенным в отчёт. Она просила дозволения выехать с сыном к отцу, в провинцию, на месяц. Напоминала, что караулам не велено выпускать её за стену, и что распоряжение это моё, годовалой давности, и никем не отменено.

Я не ответил.

Через две недели пришла вторая, короче первой. Я не ответил и на неё. Ответа у меня не было. Разрешить значило смотреть, как она уезжает из моего дома туда, где её любят, и ждать, вернётся ли. Не разрешить значило подтвердить всё, что она сказала мне в кабинете, слово за словом.

Третья записка была в три строки. «Отец стар. Я обещала ему это лето с внуком ещё зимой. Своих обещаний я не нарушала ни разу, помогите мне и это сдержать».

Я прочитал её утром, между донесением с южной границы и запросом казначейства. Потом отодвинул оба и написал ответ.

«Разрешаю. Охрана десять человек, маршрут согласовать с Холтом. Сроки на ваше усмотрение».

Я начал писать ещё одно слово, посмотрел на него и зачеркнул так, чтобы нельзя было прочесть.

Глава 28

Он уехал не простившись.

Утром об этом сказала Марта, ставя передо мной завтрак.

– Господин выехал затемно, с одним сопровождающим, вернётся нескоро, дела в столице.

Она говорила это в скатерть, и по её голосу было ясно, что объяснение она повторяет чужое и сама ему не верит.

Из дома Эшфордов он когда-то съехал так же. На рассвете, не простившись с хозяевами. Корнелия тогда назвала это военной прямотой. Я промолчала и налила себе отвара, и рука у меня не дрогнула. Кое-чему эти два года меня всё-таки научили.

Вот и всё, что мне оставили. «Нет» без единой причины и дом, из которого нельзя выйти за стену. Я неделю ходила по этому дому и злилась так, что звенело в ушах. А потом злость отстоялась и осела, а на дне обнаружилось решение, простое, как всё злое.

Хорошо. Я останусь. Но если мне жить в этом доме, то я буду в нём жить, а не отбывать. Хозяйкой, а не приложением к ребенку.

Начала я с сада.

Сад я невзлюбила с первого дня, ещё когда ходила по нему с Тео на руках между караулов. Розы у южной стены одичали и лезли через шпалеру, дорожки заплывали, фонтан стоял сухой, с прошлогодними листьями в чаше. За садом ходили рабочие руки, но не ходила ничья воля, и это было видно в каждом углу.

Воля теперь была. И деньги были, эшфордские, и в том, чтобы тратить их на землю де Варгов, мне виделась своя справедливость.

К шпалерам я наняла двух работников из города, розы резали и подвязывали до середины весны. Дорожки отсыпали заново. В чаше фонтана мастер простучал дно, покачал головой, запросил втрое и получил, сколько запросил, потому что торговаться с ним у меня не было ни времени, ни желания. Марта ходила за мной по саду с видом человека, который всё это не одобряет, и распоряжалась работниками так, что к вечеру они боялись её больше, чем меня.

– Дозволения-то нет, – сказала она один раз, глядя, как мастер разбирает трубы. – Господин на новую крышу неделю думал.

– Дозволения нет, – согласилась я. – Есть я. Спросит, ответите, что не углядели за мной.

– Вот ещё. – Марта поджала губы. – Скажу, что сама велела. С меня спрос короткий, я старая. – И, помолчав, добавила в сторону, будто не мне: – При старой госпоже вода шла. Красиво было. Господин маленький у чаши сидел часами, кораблики пускал.

Кораблики. Я посмотрела на сухую чашу и ничего не сказала. Но мастера с того дня перестала торопить, а стала просто ждать.

Тео тем временем осваивал землю.

За зиму он выучился ходить вдоль дивана, к весне пошёл сам, а по саду не ходил, а гулял, важно, с остановками и делами. Падал, поднимался, приносил мне камни, палки и один раз дождевого червя, которого мы торжественно вернули на клумбу. Трава была ему по колено, и он воевал с ней всерьёз.

Там же, в саду, он сказал мне это.

Он запнулся о корень, сел, посмотрел на меня через плечо, проверяя, стоит ли плакать, решил, что не стоит, поднялся и протянул руки.

– Мама.

Не лепет. Он смотрел на меня и звал, и я подошла и взяла его, и он тут же занялся моей серьгой, потому что дело было сделано и слово потрачено не зря.

В еженедельный отчёт я это слово не вписала. Про зубы буду писать что хотите, ваша светлость, а это моё.

Записки дались мне тяжело.

Ещё зимой я пообещала отцу лето с внуком. Обещание лежало и ждало, а в начале лета выяснилось, что исполнять его мне не с чем. Караулам не велено, распоряжение годовалой давности, и отменить его может только тот, кто отдал. Я написала первую записку и вложила в отчёт. Сухо, вежливо, по форме прошения. Мне не ответили.

Я ждала две недели и написала вторую, короче. Мне не ответили и на неё.

Вот тогда я узнала о себе новое. Оказывается, я умею ненавидеть молча, за рукоделием, с прямой спиной, так, что нитки рвутся. Просить дозволения съездить к родному отцу и не получать даже отказа. Третью записку я писала злой до звона и извела три листа, вычёркивая. Осталось три строки про то, что отец стар и что своих обещаний я ему не нарушала.

Ответ пришёл с обратной почтой. Разрешил. Охрана десять человек, маршрут согласовать с Холтом. Сроки на моё усмотрение.

На моё усмотрение. Я перечитала и отложила лист. Из-под казённых слов торчал краешек чего-то другого, но разбирать, чего именно, я не стала. Хватит с меня разборов. Мы стали собираться.

Отец ждал нас на крыльце.

Он постарел за этот год, я увидела это сразу, от ворот, и у меня сжалось в груди. А потом Тео, которого ссадили с моих рук, деловито потопал через двор сам, и отец разом помолодел обратно.

– Идёт, – сказал он таким голосом, будто по двору шло войско. – Ко мне идёт. Ну. Ну!

Фелма ревела, обнимала нас по очереди и снова ревела. За год она навязала Тео приданого на троих, и новый чепец был ещё страшнее прежнего. Детская окнами на юг стояла готовая и ждала второй год. Кресло у камина, то, которое не трогать, стояло на своём месте, и в первый же вечер Тео сидел в нём у деда на коленях и тянул его за ус, а дед сидел не дыша и терпел, счастливый.

Мы прожили там месяц, и это был самый простой месяц за обе мои жизни. Я спала. Ела Фелмину стряпню. Ходила с отцом по его саду, где всё росло вкривь и вкось и никому не было до этого дела.

Про мою жизнь отец спросил один раз, по своему обычаю, глядя перед собой.

– Поссорились?

– Нет, отец.

– Угу. – Он покивал. – Охрана в десять человек, значит, от хорошей жизни. Ладно. Не рассказываешь, твоё дело. Только учти, я старый. Мне можно однажды приехать и спросить самому.

Уезжали мы в конце лета. Отец расцеловал Тео, ткнулся губами мне в макушку и у самой кареты сказал будничным своим голосом:

– Дом, Ами, это не где записана. Это куда тянет. Вот и погляди по дороге, куда тебя тянет.

Я глядела всю дорогу. Два дня, из окна кареты, на леса и поля, и злилась на отца, потому что глядеть было незачем. Я и так знала.

Когда за поворотом показалась Воронья горка, Тео у меня на коленях завозился и заявил своё новое «дай», а у меня внутри что-то стыдно завозилось. Дома. Я приехала домой, в дом человека, который сказал мне «таких, как вы, я знаю наизусть».

Сад встретил нас водой.

Фонтан работал. Мастер закончил без меня, и Марта, ни слова не написавшая мне об этом, распорядилась пустить воду к нашему приезду. Струя стояла над чашей невысокая, ясная, и по воде ходили круги. Тео, увидев это, издал вопль восторга и рванулся у меня с рук так, что я едва удержала.

Весь конец лета его было не оттащить от чаши. Он топил в ней листья, выуживал их обратно, шлёпал ладонью по воде и хохотал. Нянька была приставлена к фонтану отдельным распоряжением, моим собственным, и я сама садилась с шитьём так, чтобы видеть чашу.

А в один из последних тёплых вечеров, когда Тео уже спал, в мою дверь постучала Марта.

Она вошла со свечой, и я по одному её лицу поняла, что новость едет впереди неё.

– Гонец был, миледи. Господин возвращается, завтра к вечеру будет. – Она помолчала и договорила, понизив голос: – Только вы уж не пугайтесь. Злой, гонец говорит, как демон. Слуги в столичном доме уже по углам сидят. Я это дело знаю, миледи.