Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7

Я застыла с чашкой отвара в руке. Опустила глаза, пошевелила губами, будто подсчитывая про себя дни, и медленно подняла на неё растерянный взгляд.

Играть растерянность мне почти не пришлось. Я готовила эту новость к подаче, а её выхватили у меня из рук сырой.

– Я… не уверена, миледи. Кажется, давно.

Вилка Дэмиана звякнула о тарелку. Он переводил взгляд с меня на мать, и на его лице отразилось понимание.

– Амалия. Ты хочешь сказать…

– Она ничего не хочет сказать, – оборвала Корнелия и поднялась из-за стола. – Говорить будет лекарь.

Дальше дом пришёл в движение, и моего участия в нём не требовалось. Послали за лекарем. Меня увели наверх, уложили, укрыли и запретили вставать, будто я сделалась стеклянной за один завтрак. Корнелия распоряжалась в коридоре, и голос у неё звенел, как её ключи.

Лекарь Брандт приехал к полудню: сухой старик с холодными пальцами и запахом аптечной горечи. Он мял мне живот, считал пульс, заглядывал в глаза, оттянув веко, и задавал вопросы, от которых Фелма покраснела бы до слёз. Я отвечала спокойно, потому что уже проходила через всё это.

– Что ж. – Он вытер руки поданным полотенцем и повернулся к двери, за которой стояла Корнелия. – Можете войти, миледи.

Корнелия вошла первой, Дэмиан за ней.

– Леди Эшфорд в положении. – Брандт сложил полотенце. – Недель пять, полагаю. К весне ждите.

Пять недель. Я лежала с приличным случаю смущённым лицом и держала это число зубами. Пять недель назад была свадьба. И ночь гона была шесть недель назад. Одна неделя разницы, которую не разглядит ни один лекарь на свете, а весной дитя попросится на свет по драконьему счёту, все скажут: первенец поторопился, бывает.

Я выдохнула. Медленно, через нос, чтобы никто не заметил, какой груз вышел из меня с этим выдохом.

– Предписания простые, – продолжал Брандт, укладывая инструменты. – Покой, воздух, никаких волнений. Никаких верховых прогулок. Стол лёгкий. И, разумеется… – Он повернулся к Дэмиану и посмотрел на него поверх очков со значением, отработанным за сорок лет практики. – Полный покой, лорд Эшфорд. Вы понимаете меня.

– Разумеется, – сказал Дэмиан с такой готовностью, что Брандт моргнул.

Вот и всё. Прикрытие мне выписали, печать поставили, и муж принял его с облегчением, которое разглядела в комнате только я. До самых родов моя спальня принадлежала мне одной, и заверил это лекарь с сорокалетней репутацией.

– Наследник, – сказала Корнелия.

Она произнесла это слово так, что стало понятно – ей это важно. Потом подошла, села на край моей кровати и взяла меня за руку. Глаза у неё блестели, и я готова поклясться: блестели искренне.

– Умница. Умница, девочка моя.

Девочка моя. Не дитя моё, заметьте. Я поднялась в цене на целое обращение.

Дэмиан стоял в ногах кровати и смотрел на меня во все глаза. Потом обошёл кровать, опустился на колено, взял мою свободную руку и прижал к губам. Надолго.

– Спасибо, – сказал он глухо.

И вот что странно: это было искренне. Мужчина, получивший наследника, благодарен той, что его принесла, как благодарен игрок кости, выбросившей шестёрки. Кости он тоже целует.

К вечеру о новости знал весь дом, назавтра вся округа.

Корнелия в тот же день села за письма. Я насчитала четыре: отцу, как положено, свёкрам её покойной сестры, старой подруге в столицу. Четвёртое письмо она писала дольше всех, дважды начинала заново, а адрес надписывала, прикрыв лист ладонью.

Люциану, стало быть. Интересно, миледи, что в этой новости требует таких тщательных формулировок. «Поздравьте нас» пишется в два слова.

Меня же с этого дня начали беречь.

Слово было ласковое, а на деле вокруг меня сомкнулась вторая клетка, поменьше первой. Вставать поздно. Гулять только по парку и только с сопровождением. Верхом нельзя, кобылу в яблоках увели на дальнюю конюшню. За стол мне теперь подавали отдельно: протёртое, паровое, полезное. Корнелия лично составляла мой день, будто караульное расписание, и щелей в нём не оставалось.

От отца письмо пришло через неделю, толстое. Он писал, что новость застала его на выезде, что он немедленно выпил с гарнизонным полковником лишнего и не жалеет, что Фелма ревела от счастья в голос и перебила на радостях посуду. В конце, отдельной строкой, стояло: «К родам приеду, не спорь. Внука без меня не называть».

Я прочла письмо трижды и спрятала под кулон матери, в один ящик.

К родам приеду. В прошлой жизни он тоже приезжал: держал внука, как вазу, боялся дышать. У этого письма всё ещё был шанс сбыться слово в слово, и ради этого шанса я жила в караульном расписании Корнелии, тихая, как мышь под метлой.

Я сопротивлялась в одном месте, зато насмерть.

– Библиотека, миледи. Лекарь Брандт сам сказал: лёгкие занятия полезны, дурные мысли вредны. Без книг у меня дурные мысли.

Корнелия посопротивлялась для порядка и уступила. В конце концов библиотека в доме, под крышей, под присмотром. Плацдарм в одиннадцати шагах от кабинета остался за мной, и это была единственная моя победа за неделю. Мне хватило.

Корнелия взялась за приданое сама.

По вечерам она сидела в малой гостиной с пяльцами и вышивала на крохотных распашонках герб Эшфордов, серебром по белому. Работала она красиво, стежок к стежку, и лицо у неё над пяльцами делалось мягким и молодым.

Я сидела напротив с книгой и смотрела на её руки поверх страниц.

В прошлой жизни Тео носил эти распашонки. Я помнила серебряный герб, замусоленный у ворота, потому что он вечно тянул его в рот. Эта же женщина вышивала. Эта же женщина потом натравила на нас Сайласа.

Она поймала мой взгляд и улыбнулась.

– Первому внуку – всё лучшее, – сказала она. – Вы что-то бледны, дитя моё. Велеть подать отвар?

– Благодарю, миледи. Просто задумалась о будущем.

– О будущем думать вредно. – Она откусила нитку. – Будущее делается само, если в настоящем всё делать правильно.

Запомню, миледи. Слово в слово запомню.

Дэмиан теперь заходил ко мне по вечерам, трезвый, тихий и непривычно домашний. Садился в кресло у камина, рассказывал, как прошёл день, и смотрел на меня подолгу.

– Я думал про имя, – сказал он однажды. – Если будет сын. Теодор. В честь деда, отца моего отца. Он этот дом построил. Матушка будет счастлива.

У меня остановилось дыхание. На один удар сердца, на два. Я смотрела в огонь и ждала, когда голос вернётся и станет надёжным.

– Теодор, – повторила я. – Красиво. А звать как? Тео?

– Тео. – Он попробовал имя на вкус и улыбнулся. – Тео Эшфорд. Звучит.

Звучит, милый. Ты даже не представляешь, как для меня это звучит. Имя пришло само, через твоего прадеда, в точности как в прошлый раз, и мой сын снова будет Тео, хотя здесь я не меняла ничего. Есть вещи, которые возвращаются сами, будто ждали за дверью.

И знаете, что самое странное во всём этом времени? Счастье было настоящим.

Я играла счастливую молодую жену в положении: округляла глаза на суету, благодарила за паровые котлеты, позволяла кутать себе ноги пледом. Спектакль шёл ежедневно, при полном зале. Но под спектаклем, в самом низу, лежало то, чего играть не приходилось. Я просыпалась по утрам, клала ладонь на живот, ещё плоский, и первую минуту дня просто лежала и была счастлива. Впервые за обе жизни роль и правда совпали. Хоть в чём-то.

По ночам я разговаривала с ним уже в голос, шёпотом, в подушку.

Тео. Слышишь, Тео. Это я. У нас всё получается, маленький. Расти. Остальное я беру на себя.

В первый же погожий день Корнелия вывезла меня в храм, на люди.

Так полагалось: жена, понёсшая наследника, ставит свечу роду и принимает поздравления округи. Я стояла у алтаря в новом платье, уже с расставленной шнуровкой, хотя расставлять пока было нечего, и принимала: поклоны, улыбки, взгляды. Взгляды были разные. Дамы постарше прикидывали мои недели, дамы помоложе изучали моё платье, и всех до единой занимало моё везение.

Баронесса Клов протолкалась первой и расцеловала меня со слезой.

– Деточка! В первый же год, вот же благословение. – И, не переводя дыхания, выдала главное: – А комендант-то отбыл, слышали? В столицу, со всеми своими чинами. Управа три дня гуляла, мой Готфрид до сих пор лежит.

– Рада за барона, – сказала я кротко.

– И не говорите! – Она начертила надо мной охранный знак и уступила место следующим.

Комендант уехал. Столица забрала его вместе с проверкой: печати с амбаров сняли, весовщиков распустили по домам, и провинция расправляла плечи. Склады у реки так и остались нетронутыми.

Я сложила эту кроху в общую копилку и держала лицо счастливой богомолки. Уехал и уехал. Мне-то что. Письмо, если однажды понадобится, дойдёт и до столицы.

Мне-то что. Я повторила это про себя ещё раз, для верности.

Ардженты приехали с поздравлениями в конце недели, всем семейством.

Бинейла привезла ворох столичного детского приданого, такого тонкого, что страшно взять в руки, и с порога затопила гостиную советами. Селестина расцеловала меня, села рядом и держала меня за руку.

– Как я рада, – повторяла она. – Как я за вас рада.

Рука у неё была холодная. За окном стоял тёплый вечер.

– Вы теперь совсем, совсем Эшфорд, – говорила Селестина, поглаживая мою ладонь. – Дэмиан, наверное, на седьмом небе. Он ведь удивительный, когда счастлив. Делается как мальчишка, поёт, дурачится… – Она осеклась на полуслове и засмеялась, легко поправившись: – Так матушка его рассказывала.

– Наверное, – согласилась я. – При мне он держится солиднее.

– Ну конечно. – Селестина сжала мою руку. – При жене положено солидно.

Поёт и дурачится. Я знала одну песенку, милая. Про мельникову дочку. Интересно, при ком он её поёт, когда счастлив по-настоящему.

Люциан поздравил меня сдержанно и по-отечески, справился о здоровье и о самочувствии наместника, посетовал, что дороги развезло и почта ходит долго. Взгляд его при этом прошёлся по мне, по моему пока незаметному животу, короткий взгляд оценщика, принимающего в опись новую единицу.

За ужином он поднял бокал.

Все стихли. Люциан не спешил: посмотрел вино на свет, повернулся к моему мужу, и улыбнулся.

– За наследника рода Эшфорд, – сказал он. – Ну что ж, мой мальчик. Теперь ты человек с будущим.

Глава 8

К первому снегу я знала библиотеку Эшфордов наизусть, а крыло, в котором она стояла, ещё лучше.

Книги я разбирала честно. Сняла с полок всё, переписала в тетрадь, рассадила по наукам и векам, велела лакею стереть пыль с верхних ярусов. Хроники здесь не открывали лет тридцать, романы читали до дыр, а между хрониками и романами обнаружился травник с закладкой на странице о сонных отварах. Закладка была старая. Я поставила травник на место и запомнила полку.

Работа была неспешная и мирная, а главное, она давала мне часы в угловой комнате. Из её окон просматривался двор, а через приоткрытые двери слышался весь коридор.

На нижних полках, под слоем пыли в палец, обнаружилось сокровище, которого я не заслужила. Хозяйственные книги дома за старые годы. Толстые, в потёртой коже, со времён покойного лорда Эшфорда. Их сослали в библиотеку за ненадобностью, и я разбирала их с полным правом, у всех на виду.

Читала я их, как романы. Сколько дом берёт леса на зиму. Сколько железа уходит на подковы, петли и ободья в обычный год. Что почём у здешних купцов и какими обозами возят. Скучные столбцы, мирные цифры, и в голове у меня из них складывалась мерка честного года Эшфордов.

Мерка мне была нужна позарез. Нельзя увидеть лишнее, если не знаешь, сколько положено.

За месяц я выучила распорядок этого крыла лучше, чем местный кот.

Кабинет Дэмиана убирали раз в неделю, по пятницам, и убирал его один только Гривс, старший лакей, при запертых изнутри дверях. Ключ от кабинета муж носил при себе, в жилетном кармане, на общее кольцо его не вешали. Второй ключ, я не сомневалась, звенел у Корнелии на поясе, среди прочих.

По вторникам, после почты, Дэмиан запирался у себя на час, и из-за светлого дуба не доносилось ни звука. По четвергам он уезжал верхом и возвращался к ужину. Расспросы про отца, про канцелярию и переписку прекратились ещё осенью, все разом, будто кто-то убрал их из списка.

Собрал, значит. Всё, что можно взять с жены, взято.

Ну и славно, милый. Теперь моя очередь собирать.

В одну из пятниц я подгадала пройти мимо кабинета, когда Гривс носил туда вёдра и щётки.

Дверь стояла настежь, пока он таскал воду, и за эти четыре шага я взяла глазами стол зелёного сукна у окна, бюро с опущенной крышкой и шкаф за проволочной решёткой.

Обычный кабинет делового человека. Где-то в нём стоял и сейф, надёжный, ещё от покойного лорда Эшфорда, но отсюда, из коридора, я его не видела, а Гривс уже возвращался с последним ведром.

– Миледи. – Он поклонился, пропуская меня. – Осторожнее, тут мокро.

– Благодарю, Гривс.

Я поплыла дальше, к библиотеке, услышав, как запирается дверь изнутри.

Обоз я услышала в середине зимы, ночью, сквозь первый некрепкий сон.

Сначала я решила, что это ветер возит ворота. Потом различила колёса. Тяжёлые, гружёные, по мёрзлой дороге, и не по парадной аллее, а в объезд, со стороны служб. Я встала, накинула шаль и подошла к окну, не зажигая свечи.

На чёрном дворе шла работа, и не только там. В окнах кабинета, за плотными шторами, лежала полоска света. Мой муж не спал. Товар, стало быть, принимали с бумагами.

Три подводы стояли у дальнего амбара. Нет, четыре, четвёртая как раз заезжала. Фонарей было два на всё, и оба прикрученные, света в них оставалось на ладонь. Люди работали молча и быстро. Снимали, носили, укладывали. Слышался только скрип снега и стук дерева о дерево, глухой и тяжёлый.

Я стояла за шторой и смотрела, пока последняя подвода не ушла в темноту.

В прошлой жизни я много раз слышала эти колёса. Слышала и переворачивалась на другой бок. Хозяйство большое, мало ли что возят. У меня тогда был муж, дом и своё место в этом доме, и ночные телеги меня не касались.

Теперь я вернулась в постель, легла и задумалась. Середина зимы. Ночь с четверга на пятницу. Четыре подводы, гружёные, тяжёлые, со стороны служб, к дальнему амбару.

И тут он толкнулся.

Изнутри, под ладонью, коротко и требовательно, первый раз за всё время. Я замерла, не дыша, и он толкнулся ещё раз, будто проверял, дошло ли.

Дошло, маленький. Дошло.

Я лежала в темноте, держала ладонь на животе и улыбалась в потолок, как дура. За окном давно всё стихло, снег шёл на чёрный двор, на следы колёс, на крышу дальнего амбара, и к утру от ночи не осталось ничего, кроме воспоминаний.

Наутро я спустилась к завтраку позже всех и, зевая, пожаловалась, что дурно спала. Ночью что-то гремело во дворе, телеги, что ли.

– Зимние закупки, дитя моё. – Корнелия даже не подняла глаз от письма. – До распутицы надо всё завезти, потом дороги встанут. Велю, чтобы возчики не шумели.

Ответ вышел гладкий и подан был раньше, чем я договорила вопрос.

– Благодарю, миледи. Просто сон у меня теперь чуткий.

– Это пройдёт, – пообещала Корнелия и перевернула страницу.

Через две недели телеги пришли снова.

Я ждала их. Не каждую ночь, я не дура мёрзнуть у окна ночами. Если первая разгрузка легла на ночь с четверга на пятницу, то и вторую стоило караулить там же. В четверг я легла не раздеваясь, и после полуночи мёрзлая дорога отозвалась знакомым скрипом.

Три подводы. Тот же дальний амбар, те же прикрученные фонари, та же молчаливая работа. И полоска света в кабинете, аккуратная, как по линейке.

Значит, не закупка. Закупку не возят по расписанию, ночами, дважды в месяц. Так возят то, что идёт постоянным потоком и не должно попадаться на глаза. Я вернулась в постель озябшая и довольная. У ночных телег появилось расписание, а всё, у чего есть расписание, можно предъявить.

Днём, на прогулке, я попросила сопровождающую меня горничную дойти со мной до служб. Захотелось, мол, посмотреть на зимних лошадей, а беременным в причудах не отказывают.

Мы прошли мимо дальнего амбара. Ворота у него были старые, серые, в трещинах, а замок на воротах новый, воронёный, ярче петель втрое.

Лошади оказались прелестны. Я скормила им прихваченный хлеб и вернулась в дом совершенно счастливая.

Гость приехал через неделю после обоза, среди дня, в простой карете без гербов.

Из окна библиотеки я видела, как он выходил. Немолодой, в сером дорожном платье, с плоским кожаным футляром под мышкой. Лица я толком не разглядела, запомнила посадку головы и то, как он оглядел двор, прежде чем подняться на крыльцо. Спокойно оглядел, по-хозяйски, углы и окна.

Слугам его не представили. Обедал он у Дэмиана в кабинете, туда носили на подносах, и Гривс потом спустился с пустой посудой и лицом глухонемого. К вечеру карета без гербов уехала.

За ужином я спросила, у нас ли гости, простодушно, между супом и жарким.

– Управляющий с южных владений, – сказал Дэмиан, не поднимая глаз от тарелки. – Скучные дела, аренда. Тебе в твоём положении неинтересно.

– Совсем неинтересно, – согласилась я.

У Эшфордов не было южных владений. Приданое, земли, откупа, всю их опись Корнелия проговорила при мне ещё в Привитие, гордясь каждой строчкой, и юга в этой описи не стояло.

Знания мои пополнялись.

Один раз я попалась. Почти.

Я сидела в библиотеке над книгой тридцатилетней давности и выписывала в тетрадку цены на полосовое железо, когда в коридоре раздались шаги мужа. Узнала я их с опозданием, потому что считала его уехавшим.

Времени хватило на одно движение. Хозяйственная книга ушла под ворох модных листков, выписки под неё, а сверху лёг раскрытый роман, дамский, с виньетками.

– Вот ты где. – Дэмиан заглянул, скользнул взглядом по столу, по полкам. – Не скучаешь?

– Скучаю, – честно сказала я. – Читаю про герцога с разбитым сердцем. Все умрут, я чувствую.

– Сочувствую герцогу. – Он усмехнулся, снял с полки какой-то том, не глядя, и вышел.

Я досидела над виньетками ещё четверть часа, на всякий случай. Руки у меня не дрожали, и это было новостью. Полгода назад дрожали бы. Потом я убрала выписки за корсаж и дала себе два правила. Работать только в его отъезды. И выучить его шаги так, как выучила шаги Корнелии.

Зима шла, живот рос. Шнуровку распустили уже по-настоящему, походка у меня сделалась степенная, и весь дом умилялся, глядя, как молодая леди Эшфорд плывёт по галерее, придерживая поясницу. Корнелия смягчилась до того, что дважды позволила мне самой выбрать обед.

У Дэмиана появился перстень.

Я заметила его за ужином. Тонкое золото на мизинце левой руки, тёмный камень, по ободу мелкая гравировка, не разобрать. Раньше мой муж колец не носил, кроме обручального.

– Красивый, – сказала я. – Новый?

– Этот? – Он глянул на свою руку, будто увидел перстень впервые. – У Реннера выиграл. Тот три вечера отыгрывался, потом отдал. Память о великой битве.

Он рассмеялся, довольный шуткой, и разговор ушёл к другому.

Выиграл. У Реннера. Я вспомнила сдобный шёпот баронессы. Младшая Арджент час просидела у ювелира, сама выбирала камень. Мужской перстень с гравировкой, и жениха нет.

Носи, милый. Носи на левом мизинце свою великую битву. Я даже не стану подходить близко и разбирать буквы. Мне и отсюда видно, что там не имя Реннера.

Дэмиан был со мной нежен, покоен и почти счастлив. Наследник рос, жена не докучала, мать была довольна, а по четвергам его ждали где-то, где он пел про мельникову дочку. Идеальный брак работал, как хорошие часы, и заводить его не приходилось. Он заводился сам.

Тео рос и заявлял о себе.

Ночами он устраивал возню, стоило мне лечь, будто весь день копил. Я лежала на боку, смотрела в темноту и слушала его изнутри. Толчок, поворот, тишина, снова толчок. Изжога мучила меня от всего подряд, поясница ныла к вечеру, и всё это, каждую мелочь, я складывала и пересчитывала с жадностью ростовщика. В прошлый раз было так же. Значит, всё идёт как надо. Значит, это он, мой, до последней привычки.

Спи, говорила я ему. Спи, полуночник. В кого ты такой? И сама себе отвечала, что знаю, в кого.

Письма от отца приходили теперь каждую неделю.

Он писал про снег, который завалил северный тракт, про гарнизонного полковника, обыгравшего его в кости, про Фелму, которая связала внуку чепец устрашающего размера. Письма были уютные, и я читала их по два раза, утром и на ночь.

Последнее пришло в четверг, толстое, с довеском. Отец вложил в него рисунок, план детской, которую затеял устроить у себя, чтобы внуку было где жить, когда станет гостить у деда. Детская была нарисована с окнами на юг и с камином, и напротив камина отец надписал: «кресло моё, не трогать».

Я смеялась, читая, гладила пальцем это «не трогать» и обещала себе, что Тео будет сидеть в этом кресле у деда на коленях, чего бы это ни стоило нам всем.

Ответ я начала сочинять сразу, ещё с письмом в руках. Одобрю окна на юг, потребую подушку для кресла и предупрежу, что внук будет голосистый, в деда.

А потом дочитала до конца.

В самом низу, после подписи, стояла приписка, тесная, будто её вжимали в оставшееся место:

«Да, вот ещё новость. Люциан прислал мне к празднику ящик южного вина, с письмом любезнейшим. С чего бы это он меня так полюбил, как считаешь?»