Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Голос был ровный и глухой, будто он распоряжался насчёт лошадей.

Я наклонилась и подняла её. Круглая, шершавая, лёгкая. В прошлой жизни мне её тоже дали, и я так тряслась, что уронила, и она укатилась в щель между половицами, а сказать вслух я побоялась.

Я налила себе воды.

– Ты слышала, что я сказал?

Что не так? Почему он такой грубый?

– Да, ваша светлость.

Он смотрел ещё секунду. Потом расстегнул ворот мундира и ушёл в купальню.

Я опустилась на колени у кровати. Щель нашлась сразу, третья половица от ножки, тёмная полоска в палец шириной. Пилюля ушла в неё легко и беззвучно.

Воду я выпила до дна и поставила стакан ровно.

За стеной шумело.

Кажется, в этот раз он принял меня не за трусливую невесту, а за продажную девку.

Ну и пусть. Пусть, что хочет думает.

Прости меня. Не знаю, кому это я, но прости, другого способа тебя вернуть у меня нет.

Он вышел через четверть часа в одних брюках, с мокрыми волосами. По груди и плечам шли старые белые шрамы. Пахло от него чем-то терпким.

Я стояла у кровати.

Он подошёл вплотную, взял меня за подбородок и поднял мне лицо. Пальцы были горячие. Зрачок разошёлся почти на всю радужку, и от золота осталась тонкая каёмка.

– Хоть что-то у тебя бывает не на продажу?

– Ваша светлость…

– Молчи.

Пальцы соскользнули с подбородка на горло и легли поперёк, не сжимая. Я задрала голову и стояла, боясь глотнуть.

Он повёл ладонью вниз, по ключице, поддел пальцем ворот сорочки и потянул. Шёлк треснул от горла до плеча, и звук вышел неприлично громкий.

Я дёрнулась прикрыться. Он перехватил обе мои руки одной своей и отвёл в сторону, и второй рукой стащил разорванное с плеча, до локтя, и ещё ниже.

И стал меня рассматривать.

Долго. Молча. Так, что у меня жаром пошло по щекам и по груди, и я не знала, куда девать глаза, и смотрела в стену поверх его плеча.

Полтора года назад он в эту минуту накинул мне на плечи одеяло. Сказал, что в комнате холодно.

– Смотри на меня.

Я посмотрела. У него дёрнулась мышца на скуле, и он взял меня за талию, обеими руками, и сжал так, что я охнула. Пальцы у него были железные. Наверняка останутся синяки, подумала я, и додумать не успела.

Он поднял меня и бросил на кровать.

Он меня не целовал. Ни разу за всю ночь. Всё было жарко, быстро и грубо, без имени, без единого слова, без вопроса, больно мне или нет. Я ждала совсем другого. Я до последнего ждала, что он сейчас остановится, посмотрит на меня и всё станет как тогда.

Дважды я вскрикнула, и он замер на секунду, и на этой секунде мне показалось, что вот оно.

Магические огни погасли сами. В темноте не осталось ничего, кроме его рук и его жара, и я цеплялась за него и ненавидела себя за то, что цепляюсь. К середине ночи я перестала понимать, где кончаюсь я и начинается эта постель.

Так до самого рассвета, и ни слова.

Уснула я, когда за окном уже серело.

Разбудил меня шорох его одежды.

Всё тело болело. Простыня сбилась в жгут, на плече темнел синяк, второй на бедре. Я подтянула одеяло к горлу и села.

В комнате пахло нашим потом и близостью. На полу валялась моя разорванная сорочка, и халат там же, где я его вчера уронила.

Он застегнул последнюю пуговицу и обернулся.

Гон схлынул, это было видно сразу. Глаза стали прежними, золотыми и ясными, ни тумана, ни голода. Он посмотрел на меня, и я поняла: за всю ночь он ни разу меня толком не рассмотрел. А теперь рассматривал.

Он сунул руку за отворот мундира и бросил что-то на кровать.

Оно упало на одеяло у моих коленей и мягко звякнуло. Чёрная чешуя, матовая. Плата.

Как монету на стол шлюхе в трактире, развернулся и направился к выходу.

Я не притронулась к ней. Я смотрела ему в спину, и у меня горели уши.

– Ты об этом пожалеешь, Дориан де Варг.

Он остановился в дверях. Не обернулся.

– Ещё вчера пожалел.

И вышел.

Глава 3

Дверь за мной закрылась, и я осталась одна в галерее восточного крыла.

Дом ещё спал. За высокими окнами серело, внизу глухо гремела вёдрами кухня. Я стояла босиком на холодном паркете, в халате поверх разорванной сорочки, и в кулаке у меня лежала чешуя.

Она была тёплая. Я пронесла её через полдома, и она не остыла, будто я держала за палец что-то живое.

На повороте галереи мне встретился человек в тёмной форме, из свиты коменданта. С папкой под мышкой, с неприметным лицом.

Холт. Так его вчера окликнул комендант, уходя с бала, одним словом, через плечо, и другого имени у этого человека я не слышала.

Он посторонился, пропуская меня, и коротко наклонил голову. Ни любопытства во взгляде, ни ухмылки, а ведь по мне всё было видно: халат, босые ноги, распущенные волосы.

Я его запомнила. Наверное, потому, что он один во всём этом доме посмотрел на меня как на человека, а не на событие.

Фелма ждала у дверей моих покоев. Открыла рот, посмотрела мне в лицо и закрыла.

– Воды, – сказала я. – Горячей.

Пока грели воду, она стащила с меня сорочку и охнула.

Синяки уже проступили. На талии, с обеих сторон, по четыре тёмных пятна от пальцев. Ещё на плече. Ещё на бедре. Я посмотрела на себя в зеркало и отвернулась.

– Ирод, – прошептала Фелма. – Чтоб ему…

– Фелма.

– Молчу, молчу.

В лохани она тёрла меня осторожно, как после болезни, и вполголоса ругала всех подряд: дракона, Эшфордов, воду, что долго грелась, шёлк, что расползся. Я сидела, обхватив колени, и смотрела на чешую. Она лежала на табурете рядом. Самая дорогая вещь в этой провинции.

Плата за ночь.

В прошлой жизни он вручил её мне в руки. Взял мою ладонь, положил чешую и закрыл сверху моими же пальцами, а потом подержал так, недолго, будто грел. Он ничего тогда не сказал, только посмотрел, и от этого взгляда я неделю спала вполглаза.

Сегодня он бросил её на кровать, как шлюхе.

Ну и пусть. Пусть, пусть, пусть.

Голову она мне мыла молча, только раз, отжимая волосы, буркнула, что пятнышко на месте, не сошло и не выросло, и то хлеб.

На месте. Я сидела в остывающей воде, и по спине у меня шёл холод, к пятнышку никакого отношения не имевший. Всю эту ночь мои волосы были распущены и рядом были его руки, его глаза и его рот.

Видел или нет? Тёмная спальня, погасшие огни, ему было не до разглядывания. А если видел? Что оно ему сказало, это пятнышко, человеку, который читает людей по складкам на перчатках?

Я запретила себе об этом думать. Получилось как всегда.

Фелма закутала меня в простыню и всё-таки не выдержала:

– Обидел он вас, миледи?

Я посмотрела на неё. Милая, верная Фелма. Расскажи я ей правду, любую из моих правд, она бы поседела на месте.

– Нет. Так было нужно. Теперь всё будет хорошо.

– Дай-то небо. – Она начертила в воздухе охранный знак, по-деревенски размашисто. – А чешуйку куда денете? Небось в сейф велят отдать?

– Не велят.

Сама справлюсь. Эта мысль пришла ещё там, в спальне, когда за ним закрылась дверь, а к утру отлежалась и затвердела. Он ясно показал, кто я для него. Прекрасно, ваша светлость. Счастливого пути в столицу, дальше я как-нибудь без вас. Всё, что нужно было, вы мне уже дали.

К полудню дом гудел.

Слуги смотрели на меня во все глаза и кланялись ниже вчерашнего. Экономка лично принесла мне отвар и печенье. За обедом Корнелия сияла так, будто я привезла в дом победу с войны.

Собственно, я её и привезла. Просто война была лежачей.

Восточное крыло с утра стояло нараспашку: проветривали. Комендант съехал на рассвете, не простившись с хозяевами, и Корнелия за обедом дважды назвала это военной прямотой, а один раз, забывшись, хамством.

Меня о ночи никто не спрашивал. Невесту о ночи гона расспрашивать не принято, да и что тут спрашивать: жива, на ногах, честь дому принесла.

– Я послала за портнихой, дитя моё, платье пора подгонять, – говорила Корнелия, разливая кофе. – Списки гостей я взяла на себя, вы после взглянете. Ваш батюшка прибудет накануне торжества, он пишет, что дела не отпускают его раньше.

Вилка у меня в руке не дрогнула. Я донесла её до рта, прожевала и только потом разрешила себе услышать это по-настоящему.

Отец. Живой, тёплый, недовольный делами. Через пять дней я увижу отца.

– Чудесно, миледи, – сказала я.

После обеда Корнелия пришла ко мне с шалью. Тонкая работа, серый шёлк с серебряной нитью.

– Это шаль моей матери, дитя моё. Я хочу, чтобы она была вашей.

– Благодарю, миледи. Она прекрасна.

– Это вы прекрасны. – Она накинула шаль мне на плечи и расправила, и руки её задержались. – Вы даже не понимаете, что вы сделали для этого дома. Такая честь приходит раз в несколько поколений.

Я скромно опустила глаза. Честь. Четыре пятна с одного бока, четыре с другого и кровавое на простынях в гостевой комнате.

– Кстати, милая. – Голос у неё сделался лёгким, почти небрежным. – Такую вещь нельзя держать в спальне. Я распоряжусь, её уберут в сейф. У нас надёжный сейф, ещё от покойного лорда Эшфорда.

– Не нужно, миледи.

– Милая?

– По традиции чешуя вручается невесте и хранится у неё до алтаря. Как её приданое. – Я подняла глаза и улыбнулась. – Вы же сами учили меня чтить традиции. Я стараюсь быть хорошей ученицей.

Корнелия улыбнулась в ответ. Губы улыбнулись, взгляд сделался острым, как кинжал.

– Разумеется, дитя моё. До алтаря.

Она помолчала, поправляя на мне шаль, и добавила, глядя куда-то в узор:

– Вы повзрослели за эти дни, милая. Прямо на глазах.

– Благодарю, миледи.

– Это не был комплимент.

Мы посмотрели друг на друга. Наверное, впервые за обе мои жизни по-настоящему: две женщины, глаза в глаза. Что-то она во мне почуяла, старая лиса. Понять не поняла, но пальцы её сами нашли жемчуг на шее и погнали бусины по кругу.

– Отдохните перед ужином, – сказала Корнелия и вышла.

Она ушла, шурша юбками, и связка ключей на её поясе отзвенела вниз по лестнице.

Ардженты отбывали под вечер, с фонарями.

Бинейла расцеловала воздух у моих щёк и наказала беречь себя. Люциан склонился к моей руке.

– Берегите себя, дитя. – Губы у него были сухие, как бумага. – И своё приданое. Такие вещи меняют судьбы домов.

– Благодарю, милорд. Постараюсь оправдать.

Он поднял на меня глаза и секунду не отпускал мою руку. Мне показалось, он услышал в ответе больше, чем я туда положила. Потом выпрямился, и лицо у него снова стало прощальным.

Селестина обняла меня у самой кареты, порывисто, по-девичьи.

– Я так за вас рада, – зашептала она мне в ухо. – А правда, что у него глаза как у зверя? Вам было очень страшно? Расскажете потом, по секрету?

– Непременно.

– Теперь вы самая завидная невеста провинции. – Она отстранилась и посмотрела на меня ясно и ласково. – Дэмиану так повезло.

– Дэмиану повезло, – согласилась я.

Кареты тронулись. Мы с Корнелией стояли на крыльце и махали вслед, и я думала, что Люциан уже записал мою чешую в будущие активы. Дом Эшфордов, сейф Эшфордов. Всё, что входит в этот дом, он считает своим, потому что хозяйкой здесь будет его дочь.

Ему оставалось потерпеть полтора года и одну меня.

Перед ужином я попросила воздуха и вышла в сад.

Дождь перестал идти ещё днём. Я шла вдоль фасада по мокрому гравию и считала окна. Кабинет Дэмиана выходил на север: три окна во втором этаже, среднее с трещиной в нижнем стекле.

Под окнами тянулись шпалеры со старыми розами, решётка крашеная, местами ржавая.

Лазить по шпалерам я не собиралась. Я училась смотреть на этот дом как на задачу: где входы, где окна, кто когда спит.

Такое восприятие нравилось мне больше.

Дэмиан пришёл вечером.

– Отдай её матушке.

Я отложила книгу. Он стоял посреди комнаты, и от его медленной вежливости не осталось ничего: желваки, острые плечи, руки за спиной.

– Добрый вечер, Дэмиан.

– Амалия. Это теперь семейная реликвия. Ей место в сейфе, а не у тебя под подушкой.

– Она не под подушкой.

– Где она?

– У меня.

– Амалия. – Он потёр переносицу, собирая терпение. – Матушка сказала, ты ей дерзила.

– Я процитировала ей её собственный урок о традициях. Если это дерзость, значит, уроки были дерзкие.

– Она желает тебе добра. Мы все желаем тебе добра. Такая вещь притягивает воров, о ней уже говорит вся провинция, а ты носишь её при себе, как булавку.

– В этом доме завелись воры?

– В этом доме есть здравый смысл. – Он повысил голос и тут же придавил его обратно. – К чему эти капризы? Ты пугаешь матушку. Ты позоришь меня перед ней. Что подумают люди, если узнают, что невеста прячет чешую от рода?

– Люди подумают, что невеста знает традиции. – Я встала, чтобы не сидеть под ним. – Чешую вручают невесте, Дэмиан. Она моё приданое, и до алтаря её место у меня. Стану женой, и в доме появится чешуя. Неделя. Ты неделю не потерпишь?

Он схватил меня за запястье.

Пальцы легли точно на синяк, и я дёрнулась. Дэмиан посмотрел вниз. На моей коже, чуть выше его руки, темнел след чужих пальцев, шире и крупнее его собственных.

Он разжал руку, будто взялся за горячее.

– Прости. – Вежливость вернулась на место, как крышка на кастрюлю. – Я погорячился. Эти дни всем дались тяжело. Увидимся за ужином, дорогая.

И вышел.

Я стояла посреди комнаты и растирала запястье. Полсекунды. Он показал себя на полсекунды, и мне хватило бы этого, чтобы всё понять, будь у меня только эта жизнь.

За окном стемнело. Я отказалась от ужина, сославшись на слабость после высокой чести, и никто не настаивал: мне теперь многое прощалось.

Ночью я сидела у окна с чешуёй на ладони и раскладывала свою жизнь на два столбика, как приход и расход.

Можно уйти. Вернуться к отцу, упасть ему в ноги, разорвать помолвку. Скандал переживём, неустойку заплатим. А дальше? Рассказать ему про Люциана? Всё моё знание умещалось в один подслушанный разговор из жизни, которой ещё не случилось. Ни бумаги, ни имени свидетеля, ни одной цифры. Отец слушает меня, хмурится, зовёт лекаря: девочка перенервничала перед свадьбой.

А Люциан никуда не денется. Заговор будет готовиться в тишине, только теперь я даже не узнаю, в какой. Дверь в дом Эшфордов закроется, и я останусь снаружи, со своим знанием, бесполезным, как ключ от сгоревшего дома.

И Корнелия останется. Женщина, которая один раз уже сказала «Сайлас знает, что делать», скажет это снова, как только я стану ей мешать. Уехать от неё в отцовский дом означает всего лишь удлинить Сайласу дорогу.

Я положила ладонь на живот.

Пилюля осталась в половице. Если все получилось, то я уже беременна, и тогда уходить мне отсюда не одной. Да и уйти означает родить дракону дитя в отцовском доме, без мужа, через полгода после разорванной помолвки. Провинция маленькая. Считать умеют все.

Это в столбик расхода.

Теперь приход. Через шесть дней я стану Эшфорд. Женой, а не гостьей. Гостье не открывают дверей, жене открываются почти все, а к остальным жена может подобрать ключи, у неё много времени и мало надзора. Кабинет за светлым дубом. Счета. Обозы, которые ходят по ночам. Гости, которых не представляют. У Люциана уйдёт полтора года, чтобы подвести отца под суд. Значит, у меня есть полтора года, чтобы подвести под суд Люциана. И Эшфордов следом.

Плата за вход известна: свадьба. Кольцо от человека, который скажет «пусть так», когда его мать распорядится о моей смерти.

Я сидела и ждала, что внутри что-нибудь дрогнет. Не дрогнуло. Видимо, всё, что могло дрогнуть, осталось лежать в овраге за ельником.

Я зажгла вторую свечу, достала бумагу и написала отцу.

Письмо вышло короткое и глупое: здорова, погода дождливая, дом красивый, жду вас к свадьбе непременно, ваша любящая дочь. Я перечитала его дважды. Между строк не было ничего, и это было правильно: письма невесты из чужого дома читают раньше адресата.

Просто мне нужно было вывести слова «ваша любящая дочь» и посмотреть на них.

Чешую я решила держать при себе, и не в шкатулке: в этом доме от каждого замка есть второй ключ, и все вторые ключи звенят на одном поясе.

Я достала из корзинки с рукоделием ножницы, распорола подкладку дорожного корсета и уложила чешую вдоль планшетки. Шила при свече. Стежки выходили кривые, я дважды уколола палец и один раз сказала слово, которого леди знать не положено. Зато к третьему часу ночи приданое сидело под грудью, как влитое.

Пусть поживёт поближе к телу.

Была и третья дорога. Я запретила себе думать о ней ещё утром, в лохани, но к ночи она пробралась обратно: в прошлой жизни, накануне свадьбы, он пришёл ко мне сам.

Если придёт и в этой…

Я задула свечу. Не придёт. А придёт, так не открою.

Открою, конечно. В этом и беда.

Легла я под утро и уснула сразу.

Утром приехала портниха, и до самого обеда меня ставили на табурет, обкалывали булавками, поворачивали и снова обкалывали. Платье было цвета слоновой кости, тяжёлое от вышивки, и в нём я была очень красивая и очень чужая, как кукла в витрине к празднику. Корнелия сидела в кресле и руководила: здесь убрать, тут выпустить, ворот выше.

– Выше, – повторила она. – Ещё. Невеста должна быть скромной.

Булавка кольнула меня в шею, у самых волос, и я вздрогнула всем телом, так, что портниха отпрянула.

– Простите, миледи!

– Ничего.

Ничего. Просто кожа на шее у меня теперь дёргалась от любого касания, как у лошади от слепня. Я стояла на табурете, смотрела на себя в три зеркала сразу и дышала через раз.

Женщина в зеркалах выходила замуж через пять дней.

Вечером, расшнуровывая меня, Фелма болтала без умолку: на кухне только и разговоров, миледи, кухарка божится, а конюх сам видел.

– Что видел? – спросила я.

– Так коменданта же. – Она потянула шнуровку, и корсет наконец отпустил. – Никуда он не уехал, миледи. В городе остался, дом снял у ратуши. А люди его, говорят, второй день ходят по складам у реки и всё записывают.

Глава 4

Ночью я запретила себе думать про склады у реки.

Проверка настоящая, вот и всё, что это значило. Комендант работает. Комендантам положено работать, на то они и коменданты. Дом у ратуши, люди с записями, полторы улицы от рынка, где по средам бывает Фелма.

Последнее я запретила себе особенно строго.

Дни до свадьбы дом прожил в лихорадке. Натирали полы, развешивали гирлянды из оранжерейных роз, из погреба поднимали вино, из кладовых серебро. Корнелия командовала этим войском с утра до ночи, и связка ключей на её поясе не умолкала.

Я наблюдала.

К третьему дню я знала о доме Эшфордов больше, чем узнала за полтора года той жизни. Дэмиан вставал поздно, до полудня сидел у себя, после полудня дважды уезжал верхом и возвращался к ужину, пахнущий табаком. Почту привозили к десяти, и Корнелия разбирала её первой, всю, включая письма сына. Ночной сторож обходил дом дважды, в полночь и в четыре, и между обходами спал в каморке у кухни. Прачки уходили в город по вторникам, кухарка по средам, и с ней ходила Фелма.

Я мысленно всё фиксировала. Пригодится. Всё пригодится.

За два дня до свадьбы Дэмиан подарил мне серьги.

Бриллианты, старая огранка, тяжёлые. Он сам вдел мне одну, отступил, полюбовался и поправил у меня за ухом прядь.

– Тебе идёт. Наденешь к платью?

– Надену.

– Ты всё ещё сердишься за тот вечер. – Он взял мои руки в свои. – Я вспылил, признаю. Эта неделя всех измотала. После свадьбы всё станет проще, вот увидишь. Уедем на юг на месяц, только ты и я. Хочешь на юг?

– Хочу, – сказала я.

В прошлой жизни мы ездили на юг. Море, белый песок, он читал мне вслух по вечерам, и я была уверена, что счастливее меня женщины нет. Теперь я стояла, смотрела, как он улыбается, и прикидывала: серьги потянут на годовое жалованье управляющего. Задабривает. Значит, Корнелия велела не давить из-за чешуи, значит, они сменили подход и до алтаря меня будут гладить.

Правильно. Гладьте.

– Вот и умница. – Он поцеловал меня в лоб, тепло и по-хозяйски. – Моя разумная невеста.

Серьги я убрала в шкатулку, которую запирала на ключ. Ключ был один, у меня, и именно поэтому шкатулке я не доверяла ничего дороже серёг.

Отец приехал накануне свадьбы, к вечеру.

Карету с вейловским гербом я увидела из окна второго этажа и пошла вниз быстрым шагом, наступая на подол. На лестнице я себя поймала и дальше спускалась как положено: спина, подбородок, рука на перилах.

Он выходил из кареты, разминая спину, и ворчал на кучера за тряску. Седые виски. Дорожный сюртук. Перчатки, которые он вечно терял и покупал дюжинами.

Живой.

В прошлой жизни он приезжал к нам. На свадьбу, потом к рождению Тео, потом ещё дважды, ненадолго, между своими бумагами. Держал внука на руках неумело и торжественно, как вазу, и ворчал, что мальчишку кутают. В последний раз Тео ухватил его за палец и не отпускал, и отец просидел так час, боясь шевельнуться.

А потом приезды кончились, и письма стали реже и короче, а потом пришло не письмо, а известие.

– Амалия!

Он раскрыл руки, и я вошла в них, уткнулась в дорожный сюртук, в запах табака, чернил и пыли, и стояла так, пока имела право стоять. Невесте положено скучать по отцу. Невесте многое положено, этим я и пользовалась.

– Ну будет, будет. – Он неловко погладил меня по спине. – Что ты, девочка. Я же приехал.

Приехал. Живой, тёплый, родной. Я разжала руки первой, потому что ещё секунда, и я бы не разжала их вовсе.

– Вы похудели, отец.

– А ты повзрослела. – Он отстранил меня и посмотрел внимательно, по-своему, будто читал прошение. – Ну-ка, ну-ка.

– Отец?

– Ничего. – Он покачал головой. – Веди в дом. Погляжу, как они тебя тут содержат. В письмах ты про них подозрительно вежлива.

За ужином Эшфорды его обхаживали.

Корнелия усадила отца по правую руку и весь вечер лила мёд: и дочь у вас сокровище, и род ваш древний, и как же мы счастливы породниться. Дэмиан был почтителен ровно настолько, насколько положено жениху перед тестем, ни поклоном больше. Ардженты, вернувшиеся к торжеству, сидели напротив.

Люциан поднял бокал.

– За союз домов, – сказал он. – За наместника, вырастившего такую дочь. Долгих лет вам, Алистер.

– И вам, Люциан.

Они выпили. Отец улыбался, Люциан улыбался, свечи и магические огни горели, серебро блестело.

Я смотрела в свою тарелку и считала до десяти. Потом ещё раз до десяти. Ногти впились в ладонь под столом, и я разжала пальцы по одному, усилием, как чужие.

Долгих лет. Полтора года, если быть точной. Ты уже отсчитываешь их, а он благодарит тебя за тост.

– Дочь моя, вы не устали? – Корнелия смотрела на меня через стол с материнской заботой. – Вы бледны. Завтра большой день.

– Благодарю, миледи. Я дослушаю, с вашего позволения. Отец так редко ездит в гости, и мы ещё не скоро увидимся.

После ужина отец попросил у хозяйки позволения пройтись с дочерью по саду. Наедине, по-стариковски, сказал он. Корнелия улыбнулась и разрешила. А что ей оставалось? Не запирать же наместника в гостиной.

В саду было темно и сыро. Отец шёл медленно, заложив руки за спину, гравий хрустел под его сапогами.

– Секретарь мой совсем от рук отбился, – говорил он. – Перепутал прошения, задержал отчёт в столицу. Я его чуть не выгнал перед отъездом. Двадцать лет служит, а тут будто подменили. Может, влюбился на старости лет, как считаешь?

– Может, и влюбился.

– Смотри-ка, защищаешь. – Отец хмыкнул. – Раньше ты его терпеть не могла. Говорила, у него руки холодные и он на тебя смотрит, как на прошение с ошибкой.

– Я выросла, отец. Теперь я знаю, что холодные руки не самое страшное в человеке.

Он покосился на меня, но смолчал. Мы прошли до конца дорожки и повернули назад, к светящимся окнам.

– Ну а теперь рассказывай.

– Что рассказывать, отец?

– Всё, чего не было в письмах. Письма твои я читал. Гладкие письма. – Он остановился и повернулся ко мне. – Ты писала такие же гладкие, когда тебе было двенадцать и ты разбила материну вазу.

Я засмеялась. Смех вышел настоящий, первый настоящий за все эти дни, и от него защипало в глазах.

– Дом чужой, отец. Пишу, что можно.

– А говорить что можно?

Ночь стояла вокруг тихая. Где-то за спиной светились окна дома Эшфордов, все до одного. Я могла сказать сейчас. Слова были простые: увезите меня, отец. Он бы увёз. Он бы посадил меня в карету этой же ночью, заплатил бы неустойку, пережил бы скандал и глазом не моргнув выдержал бы всё, что сказала бы ему провинция.

И через полтора года его увели бы на плаху, а я смотрела бы из отцовского дома, как это происходит, и не смогла бы предъявить никому ничего, кроме своих домыслов.

– Мне сказали про коменданта, – произнёс отец, не дождавшись ответа. Голос у него стал строгий. – После. Когда всё уже случилось. Ты могла отказаться?

– Это честь, отец.

– Я спросил не это.

Гравий хрустнул. Я смотрела на тёмные розы у шпалеры и выбирала слова.

– Я согласилась сама. Так было нужно для дома, в который я вхожу.

– Для дома. – Он повторил это слово, взвешивая. – Амалия. Посмотри на меня.

Я посмотрела. В темноте его лицо было серым и старым, и глаза блестели.

– Если хочешь, я увезу тебя, – сказал отец. – Сегодня. Сейчас. Неустойку заплачу, скандал переживу, я не так беден и не так стар, как им кажется. Скажи слово, и утром ты проснёшься дома.

Вот она, дверь. Настежь распахнута. А за ней отцовский дом, и моя старая комната. И жизнь, в которой не надо мило улыбаться своим убийцам за завтраком.

Но и плаха в конце. Для него.

– Я хочу замуж, отец, – сказала и улыбнулась ему. – Правда хочу.

Это была самая тяжёлая ложь в обеих моих жизнях. Отец смотрел на меня долго, ища признаки лжи, и я держала улыбку, как ведро с водой на весу: руки дрожат, а поставить нельзя.

– Ну, раз хочешь, – сказал он наконец.

Не поверил. Наполовину не поверил, я видела. Но у него не было ничего, кроме моего слова, а слово я дала твёрдое.

Обратно мы шли молча. У крыльца он взял меня за руку, повернул ладонью вверх и вложил в неё маленький свёрток.

– От матери осталось. Хотел на свадьбе отдать, при всех, да передумал. Это не для всех.

В свёртке была цепочка с кулоном: серый речной жемчуг, простенькая старая оправа. Мамина. Я помнила эту цепочку у её горла и помнила, как в прошлой жизни отец отдал мне её точно так же, у этого же крыльца, с этими же словами.

Тогда я её потеряла. В первый же год, в этом доме, и даже не заметила когда. Хватилась перед родами, перерыла все шкатулки, ревела полдня, а Дэмиан утешал: купим другую, лучше.

Другую. Лучше.

Я сжала кулон в кулаке так, что оправа отпечаталась на ладони.

– Спасибо, папа.

– Носи. – Он смотрел в сторону, на фонарь у ворот. – Мать бы порадовалась. Она в тебе души не чаяла, всё боялась, что я тебя заучу своими бумагами. Не заучил вроде.

– Не заучили.

– Вот и славно. – Он кашлянул. – Иди спать, Ами. Завтра длинный день.

Он крякнул, отвернулся и стал подниматься по ступеням, громко ругая здешнюю сырость.

Ночью я не спала.

Дом затих поздно. Я слышала, как разошлась прислуга, как сторож протопал свой полночный круг, как ветер возил по крыше мокрые ветки. Я лежала одетая поверх покрывала и слушала.

В прошлой жизни это случилось в такой же час, между полуночным обходом и четырёхчасовым.

Тогда в дверь поскреблась Фелма, перепуганная до икоты: к вам гость, миледи, я говорила, что нельзя, а он… И осеклась, потому что он уже стоял за её плечом, в тёмном, без мундира, и от него пахло дождём.

Он отослал Фелму взглядом. Я сидела в постели, натянув одеяло до подбородка, и он на это усмехнулся, отвернулся к окну и заговорил, буднично, будто продолжал давний разговор.

Он сказал, что завтрашней свадьбы не будет. Что с Эшфордами он разберётся сам. Всё это вопрос трёх дней. Что он берёт меня в жёны и что в столице мне понравится больше, чем в этой сырости.

Он не спрашивал. Он ставил меня в известность, спокойно и по-хозяйски, и вот тут я перестала бояться, потому что во мне всё застыло, ведь я любила Дэмиана. Ведь ради него только легла с драконом.

Я сказала ему, что скорее выйду за убийцу, чем за него.

Он выслушал, наклонив голову, будто запоминал формулировку. Потом подошёл и положил мне на одеяло браслет. Тёмные бусины, половина с крохотными узорами.

«Он из слёз хрустального дракона. Называется „Второй шанс“. Надеюсь, ты мне его дашь».

Я хотела швырнуть подарок ему вслед. Он сказал от двери, не оборачиваясь: он не берёт назад ни слов, ни подарков. И вышел. И больше я его не видела, до самого конца своей первой жизни.

Часы внизу пробили два.

Я лежала и слушала. Дом молчал. Дождь перестал, и стало слышно, как капает с крыши, реже и реже.

В три я встала и подошла к окну. Двор был пуст, ворота заперты, у ворот горел фонарь, и в его свете блестела мокрая брусчатка. Никого.

Ну и что ты стоишь? Что ты хочешь увидеть? Он расплатился и уехал. Тебе всё сказали ещё утром, бросив чешую на кровать.

Я вернулась в постель и легла лицом к стене.

Он не пришёл.

Дурочка. Радуйся: одной переменной меньше.

Но радости не было. Была дыра размером с пропасть в груди.

Под утро я всё-таки задремала, и мне приснился Тео. Он сидел на коленях у старухи, тянул её за палец и улыбался кривой улыбкой, одним зубом, и я во сне знала, что нельзя подходить, потому что если подойду, всё кончится.

Разбудил меня стук.

Я села рывком, с колотящимся сердцем, босиком дошла до двери и распахнула её раньше, чем успела подумать, кто может стучать в такой час и почему у меня дрожат руки.

За дверью стояла Корнелия. Одетая, причёсанная, со свечой.

– Не спите, дитя моё? Вот и славно. – Она вошла, не дожидаясь приглашения, и поставила свечу на стол. – Сядьте. Перед тем как вас начнут одевать, нам нужно поговорить о вашей брачной ночи.