Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 29

Он приехал на закате.

Встречать или не выходить, я мучилась полдня, гоняя себя от окна к окну. Прятаться по комнатам в доме, где я вела хозяйство, было бы бегством, а я отучилась. Мы с Тео вышли на крыльцо, Марта встала за моим плечом, и слуги выстроились вдоль ступеней.

Он спешился тяжело, бросил повод подбежавшему Питу и пошёл к крыльцу.

Я увидела его лицо и всё поняла ещё с десяти шагов. Кожа сухая, натянутая на скулах, у рта две жёсткие складки. Глаза он держал опущенными, а когда поднял, на меня посмотрела почти сплошная чернота с тонкой золотой каймой. Я видела эти глаза однажды очень близко, два года назад, в восточном крыле чужого дома.

– Миледи. – Он наклонил голову.

– С приездом, ваша светлость.

Тео у меня на руках рассматривал его серьёзно, набычившись. Потом вдруг вспомнил, замахал ладошкой, как учила Марта, и заявил громко, на весь двор:

– Дай!

Что именно «дай», знал только он сам. У Дориана дрогнул угол рта. Он посмотрел на сына ещё секунду, перевёл взгляд на меня, и мне захотелось поднять ворот. Потом прошёл мимо, в дом.

У фонтана он приостановился. На миг, не больше. Вода шумела, в чаше плавал кленовый лист. Он посмотрел на воду, ничего не спросил и вошёл в дом.

Дом за один вечер стал неуютным.

Ужинал он у себя. Слуги перемещались по стенкам и разговаривали шёпотом, Лотта уронила поднос на пустом месте и разревелась от звона. Марта ходила спокойная и твёрдая, как в осаду, сама носила ему наверх еду, которую он не ел, и на третий день сказала мне вполголоса, забирая нетронутый поднос:

– Неделю так может. Или две. Потом само пройдёт, перегорит. Вы, главное, мальчика к нему пока не водите и сами лишний раз не попадайтесь. Не потому, что обидит. А потому, что ему сейчас от каждого человека тошно.

Я кивнула.

Ночами в его окне горел свет. Я видела его из детской, через двор, и стояла у окна подолгу, и сама себе за это выговаривала. Один раз мы столкнулись в галерее, днём. Он шёл с бумагами, я с корзиной для рукоделия. Он посторонился, пропуская, и в узком месте меня обдало от него жаром, сухим, как от натопленной печи. По телу промчались мурашки, словно была на волосок от опасности. Я прошла мимо, не поднимая глаз, и до конца галереи спиной чувствовала его взгляд.

– Сад, – сказал он мне в спину.

Я обернулась. Он стоял с бумагами под мышкой и смотрел мимо меня, в окно, за которым шумел фонтан.

– Самовольство, – сказала я. – Моё.

Он кивнул, будто подшил ответ к делу, и ушёл. Я осталась стоять с корзиной посреди галереи, злая непонятно на кого.

На пятый день случилось то, чего я боялась два года.

День был тёплый, из последних тёплых. Я сидела у фонтана с шитьём, нянька стояла у самой воды, Тео вёл морское сражение, топил лист, который сам же и бросил, и не мог утопить. Из дома вышла Марта, позвала няньку принять бельё от прачки, полминуты, не больше, и нянька пошла, потому что я сидела в трёх шагах и кивнула ей.

Я опустила глаза на шитьё. На один стежок.

Плеска я не услышала, а почувствовала. Подняла голову на тишину. У чаши не было никого, только на бортике лежала его лопатка, а по воде расходились круги, и под кругами, в толще воды, шевелилось светлое пятно.

Дальше я себя не помню. Помню воду, ударившую холодом под рёбра, юбки, вставшие колоколом, дно, ушедшее из-под ног, потому что чаша была глубже, чем казалась с бортика. Помню, как пальцы поймали ткань, потом тельце, и я рванула его вверх, из воды на воздух, и Тео закашлял, задохнулся и заорал.

Заорал. На весь сад, возмущённо. Никогда в жизни я так не радовалась его крику.

Воды в чаше было мне по грудь, юбки тянули вниз, я прижимала сына и не могла нащупать дно, и тут меня взяли сзади за платье, за шиворот, одной рукой, и выдернули из воды вместе с Тео, как котёнка из ведра.

Дориан поставил меня на дорожку. С нас текло. Он стоял в одной рубашке, без сюртука, видимо, спешил от конюшни. Нянька, подбежавшая с бельём в руках, глянула на него и встала в пяти шагах.

– Безголовая, – сказал он. Тихо, сквозь зубы, отчего у меня аж подогнулись колени, хотя они и так подгибались. – На кой в этом доме армия нянек. На кой охрана в четыре смены. Если мать сама сидит у воды и смотрит в шитьё.

Я молчала. Тео орал за нас двоих.

Прибежала Марта. Дориан забрал у меня сына, одним движением, я не успела воспротивиться, осмотрел его быстро и цепко, с головы до пят, и передал Марте.

– Тёплую воду. Лекаря. Живо.

Марта унесла Тео, нянька кинулась следом. А он повернулся ко мне, и его взгляд остановился ниже моего лица. На шее, где мокрые волосы облепили кожу. Что он там видит, я поняла сразу, а испугаться не успела, потому что он взял меня за руку выше локтя и повёл к дому.

Не повёл. Потащил. Я перебирала ногами через две ступени, юбки хлестали по лестнице, с них капало, и слуги, попадавшиеся навстречу, вжимались в стены. Он втащил меня в кабинет, ногой закрыл дверь и посадил на стул, нажав на плечо, и рука его сквозь мокрую ткань была горячая, как утюг.

Потом отошёл к столу, выдвинул нижний ящик, достал шкатулку и откинул крышку.

Тёмные бусины на шнуре. Я знала на ощупь каждую, я разглядывала их сотни раз, я сжимала одну из них мёртвыми пальцами на полу чужой избы. Браслет лёг на его ладонь, и у меня в ушах поднялся тонкий звон.

Он подошёл. Встал за моей спиной, и я почувствовала, как горячие пальцы собирают с моей шеи мокрые волосы и отводят их вверх, в сторону, бережно и беспощадно, будто повязку с раны. Метку обдало воздухом. Его дыхание остановилось у меня над затылком.

Тишина стояла долго. Я смотрела на дверь перед собой и слышала, как за моей спиной он поднимает браслет к свету, к моей шее, снова к свету. Сверял.

Сердце, кажется, вообще забыло как стучать.

А потом он зло выдохнул.

Отпустил мои волосы. Обошёл стул, встал напротив, и я наконец подняла глаза. В сплошной черноте его зрачков почти не осталось золота, и смотрел он на меня так, как не смотрел никогда. Он держал браслет в кулаке, и костяшки у него были белые.

– Идите переоденьтесь, – сказал на выдохе.

– Я…

– Сейчас же! – грохотнул так, что я вскочила и выбежала, придерживая мокрые юбки.

Глава 30

Переодевалась я долго, потому что руки не слушались.

Шнуровка выскальзывала, мокрое платье липло и не желало сходить, и Лотта, прибежавшая помогать, сопела у меня за спиной и молчала, что для неё было подвигом. Про кабинет она не спросила. Весь дом уже знал, что господин протащил меня через холл за руку, а она делала вид, что ничего об этом не слышала.

Сухое платье я выбирала дольше, чем невеста выбирает подвенечное, и злилась на себя за это. Какая разница, в чём сидеть на допросе. А что это будет допрос, я не сомневалась. У него в кулаке остался браслет, а на моей шее метка, и эти две вещи сошлись у него на глазах, бусина к бусине.

Он знал. Не всё, но главное. И я впервые за два года могла говорить правду вслух, потому что доказательство этой правды лежало у него в нижнем ящике стола.

От этой мысли меня повело, и я села на кровать прямо с гребнем в руке. Два года я носила своё «я умерла» зашитым под кожей.

Варианты я перебрала все, пока сохли волосы. Он мог отдать меня лекарям на опыты, и лучшим из них, столичным. Мог запереть меня в этом доме уже без всяких приличий, как опасную тайну рода. Мог забрать Тео и отселить меня, подальше от сына. Всё это он мог, и по закону, и по силе, и никто в империи не спросил бы с него ответа.

Держалась я за одно. Почти половина бусин на браслете занята метками предков, он сам говорил это когда-то, в той жизни. Выходит, в роду де Варг возвращались и до меня, не раз и не два. И род не жёг их, не прятал и не лечил, а вносил в хроники и жил с ними дальше. Утешение было тонкое, из чужой жизни, но других у меня не водилось, и я держалась за это, как за перила над обрывом.

Вниз меня не звали. Час шёл за часом, дом стоял тихий, и в этой тишине я слышала каждый шаг на лестнице и всякий раз узнавала, что шаг не его. Я причесалась, спрятала метку под уложенные волосы, по привычке, хотя прятать было уже нечего и не от кого, и пошла в детскую.

Тео после купания в фонтане был возмутительно здоров.

Лекарь, приехавший к обеду, осмотрел его, послушал, посмеялся и объявил, что воды мальчик не наглотался. И что орал он от возмущения, а не от испуга. К вечеру оскорблённый герой уже дважды просился «к вода» и дважды получил отказ, от меня и от Марты, и теперь мстил нам, разбрасывая кубики.

И знаете, чем я занималась, пока решалась моя судьба? Собирала кубики. Ползала по ковру детской, выуживала их из-под шкафа и складывала в корзину, а Тео вынимал обратно.

Ужин я велела подать в детскую и не съела. Потом было купание, уже в тазу, под моим личным надзором, с Мартой у двери. Тео долго не засыпал, чуял, что мать не в себе, вертелся и проверял меня. Я сидела у кроватки, дала ему палец, и он уснул, держась, по своему обыкновению.

Уже сквозь сон он пробормотал «мама» и ещё что-то, наверное, про воду, из которой его сегодня так торопливо вытащили. Я осталась слушать, как он дышит, и думала, что за это дыхание заплачено дважды и я заплачу столько раз, сколько попросят.

Речей я в этот раз не готовила. Прошлая моя подготовленная речь кончилась хлопнувшей дверью и пустым домом. Хватит. Спросит, отвечу. Что именно, я не знала, но так даже лучше. Честнее.

Марта пришла поздно, со свечой.

– Просит вас в кабинет, миледи. – Она посмотрела на спящего Тео, на меня, забрала у меня из рук шитьё. – Идите. Я тут посижу.

У двери она добавила вполголоса:

– Не укусит.

– Вы это уже говорили, Марта. В прошлом году.

– И в чем я была не права?

Коридоры стояли тёмные, дом спал. Под дверью кабинета лежала полоса света, и я секунду постояла перед ней, вспоминая кабинет Дэмиана и свои размышления о том, как туда пробраться. А сюда идти не хотелось. Потом я постучала и вошла.

Он сидел за столом, но не работал. Бумаги были сдвинуты на край, лампа прикручена, и на зелёном сукне, посередине, лежал браслет. Дориан смотрел на него, а когда я вошла, поднял голову, и я увидела, что чернота в его глазах никуда не делась, только теперь в ней было что-то страшное.

– Сядьте.

Я села напротив и сложила руки перед собой. Он молчал, и я молчала. Часы в углу отстучали много.

– Когда именно ты умерла? – спросил он.

Вот так. Сразу, в лоб, и на «ты», которого между нами не было никогда. Это «ты» прокатилось по мне от затылка до пят.

– Почти два года назад, – сказала я. – Осенью.

– Это я… тебя убил?

Рука его лежала на столе неподвижно, рядом с браслетом, и я поняла, что он спрашивает о том, с чем прожил весь сегодняшний день. Чужая метка на родовой вещи. Похоже, он подумал, что я враг. Или была им.

– Нет. Ты меня не убивал.

– Кто?

– Сайлас. По заказу Корнелии. – Я держала его взгляд. – Ножом, в шею. В избе у ельника, на северном тракте, куда я убежала с сыном, когда подслушала, как свекровь распоряжается моей смертью.

– С сыном.

Голос у него не изменился, но пальцы на столе сдвинулись, самую малость, ближе к браслету. Я набрала воздуха. Это была самая тяжёлая часть, и обойти её было нельзя.

– Тео убили через минуту после меня. Ему было полгода. Я умирала на полу и слышала, как оборвался его плач.

В кабинете стало очень тихо. Дориан поднялся, медленно, отошёл к окну и встал спиной ко мне. За окном стояла ночь, смотреть там было не на что.

– Корнелия, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – Она умерла слишком быстро.

Я промолчала. Возразить было нечего.

– В той жизни, – сказал он окну. – Тео. Чей он был по бумагам?

– Дэмиана. Первенец рода Эшфорд, наследник. Ты уехал в столицу за месяцы до его рождения и не возвращался.

– Я не знал, что он есть.

– Никто не знал. Кроме меня.

Он постоял у окна ещё. Я дала ему это время молча. У меня на осознание было два года, у него шёл первый час.

Он вернулся к столу, но не сел. Взял браслет, повернул к свету одну бусину, ту, что с моей меткой.

– Как ты получила браслет?

– Браслет ты дал мне сам. Накануне моей свадьбы.

Он поднял на меня глаза. Я продолжила, потому что останавливаться было уже поздно.

– В той жизни ты пришёл ко мне ночью, за день до венчания. Сказал, что свадьбы не будет, что с Эшфордами разберёшься сам и что берёшь меня в жёны. А потом положил мне на одеяло браслет и сказал… – Я помнила это дословно, я умирала с этими словами. – «Он из слёз хрустального дракона. Называется „Второй шанс“. Надеюсь, ты мне его дашь».

Пальцы его сомкнулись на бусинах.

– Что ты ответила?

– Что скорее выйду за убийцу.

Он издал звук, который у другого человека сошёл бы за смех. Короткий, без веселья.

– А браслет?

– Хотела швырнуть тебе вслед. Ты сказал от двери, что не берёшь назад ни слов, ни подарков, и ушёл. Больше я тебя не видела. Полтора года он был со мной, и… – я опустила глаза, разглядывая свои руки. – Я его не снимала. А когда лежала на полу и в глазах было темно, я вспомнила твои слова и сжала его. Я хотела ещё раз. И пожелала.

– Почему я пришёл к тебе тогда? Накануне свадьбы.

– Не знаю. – Я развела руками. – Ты не объяснял. Ты никогда не объясняешь, ни в той жизни, ни в этой. Пришёл, получил отказ, оставил браслет и ушёл.

Он принял это, не меняясь в лице. Кажется, узнал себя.

– Метку кто-нибудь видел?

– Фелма. Моя служанка увидела, в первое же утро после возвращения, когда причёсывала.

Он стоял и смотрел на браслет в своей руке. Долго. Потом положил его на сукно, аккуратно, как кладут улику, которая перевернула дело.

– Два года я искал, кто вторгся в мой род, – сказал он. – Перебрал врагов империи. Поднял хроники. Искал чужую руку. – Он помолчал, а затем невесело усмехнулся. – А рука была моя.

Я сидела очень прямо и молчала. Пусть договорит сам, до конца, я не имела права помогать ему в этом.

– Двойные книги, – сказал он. – Твои показания. Ты знала из той жизни.

– Не совсем. Ночные подводы я слышала в прошлом, но не понимала, что слышу. Понимание пришло потом, вместе со всем остальным.

– Пилюля.

– Пилюлю я спрятала. – Вот теперь я смотрела ему в глаза и говорила то, что не сказала бы под присягой. – Намеренно. В ту же щель, в которую в первой жизни уронила от страха. Ты был прав тогда, в детской, и прав в нашей ссоре. Я пришла в ту ночь за ребёнком. Только не за наследником рода де Варг, мне не было дела до твоего рода. Я шла за своим сыном. Его убили. Другого способа вернуть его у меня не было. Суди как хочешь.

Он молчал. Я досказала остальное сама, раз уж пошло, сжато и по порядку, как когда-то докладывала ему про обозы. Про первый день Привития и пустое запястье. Про то, как выбирала между бегством и свадьбой и почему выбрала свадьбу. Про письмо в кованый ящик, про плащ служанки, про суд. Он не перебивал. Один раз, когда я дошла до слов Корнелии про убийство, у него дёрнулась щека, и это было всё его участие, если не смотреть на руки. На руки я старалась не смотреть.

Когда я замолчала, часы в углу пробили два.

– Кто ещё знает? – спросил он.

– Никто.

– Наместник?

– Отец не знает и не узнает. – Тут я выпрямилась. – Он спасён, и ему довольно. Узнай он, что дочь умирала на полу с перерезанным горлом, он не доживёт свои годы, он их промучается. Это моё условие, если я вправе ставить условия.

– Вправе, – сказал он.

И кивнул.

А потом что-то изменилось.

Не могу объяснить, как я это почувствовала. Разговор кончился, вопросы вышли все, и в тишине, которая осталась, стало слышно другое. Его дыхание, слишком мерное, чтобы быть спокойным. Жар, который шёл от него через стол, как от открытой печной дверцы. Он стоял, опираясь пальцами о столешницу, неподвижный от усилия, и я вспомнила слова Марты. Неделю так может. Или две.

– Поздно, – сказал он. – Иди спать.

Второй раз за день меня отсылали из этого кабинета. Утром я убежала, подхватив мокрые юбки.

Я встала. Постояла. И не пошла к двери.

Я обошла стол и остановилась перед ним, близко, так, что жар охватил меня всю, от лица до колен. Вблизи было видно, чего ему стоит это состояние. Испарина у виска. Судорога в челюсти. Чернота в глазах, живая, ходящая, как вода подо льдом.

– Гон, – сказал он. Одно слово, от которого по позвоночнику пробежал озноб. Предупреждение, приказ и последняя дверь, которую он держал для меня открытой.

– Я знаю, – сказала я, не собираясь никуда уходить.

Секунду он ещё держался.

Потом его ладонь легла мне на затылок, горячая, тяжёлая, пальцы ушли в волосы, к самой метке, и он поцеловал меня.

За обе мои жизни он не целовал меня ни разу. Я знала его руки, его жар, его тяжесть, я рожала от него сына, и я понятия не имела, каково это, когда он целует. Теперь узнала. Пол качнулся и поплыл, я вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть, а он держал мою голову обеими ладонями и целовал так, будто два года шёл к этому через свои три округа, и ещё год, и ещё жизнь, о которой не знал.

От двери кабинета до его спальни он нёс меня на руках, через тёмный дом, не отрываясь от моих губ, и ни разу не сбился с дороги.

Дальше всё было как буря, которую долго держали на цепи.

Он был голоден так, что у меня темнело в глазах. Свечу у изголовья мы не гасили, она догорела сама, где-то посреди ночи, и я не заметила когда. Шов на моём платье треснул под его рукой, и я усмехнулась в темноте, что на него не напасёшься платьев, а он поймал эту усмешку губами и забрал себе.

Он был везде, жаркий, тяжёлый, нетерпеливый, и всё-таки в этом нетерпении жила выучка. На каждом моём вздохе он замирал, на долю мгновения, слушал, что это за вздох, и продолжал. В ту ночь, два года назад, он замирал дважды, и мне казалось, что вот оно. Теперь оно было. Всю ночь, каждую минуту.

Руки у него были такими же, как я помнила. Грубая кожа на кончиках пальцев, жёсткие ладони, и эти ладони теперь никуда не спешили, будто им отдали в распоряжение всё время мира. От его жара у меня плавились мысли, одна за другой, и я отпускала их без сожаления.

И он говорил моё имя.

В ту ночь не было ни слова. В эту он повторял «Амалия» мне в волосы, в шею, в губы, хрипло, как заклинание, будто проверял, что я не растаю в воздухе, как фантазия.

Просить прощения словами он не умел, это я знала твёрдо. Он и не просил.

Под самое утро, когда за окнами серело, он нашёл в темноте сползшее одеяло и укрыл меня, старательно, по-мужски неловко, подоткнув край. Я притворилась спящей, чтобы не спугнуть, и слушала, как он устраивается рядом, осторожно, будто кровать могла его выдать.

Уснула я на рассвете, щекой на его плече, и во сне ничего не видела.

Проснулась от света.

Солнце лежало полосой поперёк спальни, на ковре, на спинке кресла, на моём платье с лопнувшим швом, брошенном у кресла. Я лежала под одеялом.

Где-то в доме, за две галереи отсюда, жила обычная жизнь. Звякала посуда, разносились шаги, Тео наверняка уже воевал с Мартой за право не есть кашу, и Марта, просидевшая ночь у его кроватки, проигрывала ему с удовольствием.

Дориан не спал. Он лежал рядом, головой на согнутой руке, и смотрел на меня. Глаза у него были ясные и золотые, до самого дна, без единого тёмного пятна, и такими спокойными я не видела их никогда.

Выходить отсюда мне предстояло через весь дом, в платье с лопнувшим швом. Я примерила эту мысль и обнаружила, что мне всё равно. Открытие было из самых приятных за долгое время.

– Гон прошёл, – сказала я.

– Ночью ещё.

Я лежала и ждала. В прошлый раз в такое утро он оделся за две минуты, бросил чешую и вышел.

Сейчас он даже не пошевелился. Лежал, как сытый кот и смотрел. И под этим взглядом я наконец сказала то, что лежало между нами с той самой спальни в восточном крыле дома Эшфордов.

– В прошлый раз ты ушёл до света и сказал, что пожалел.

– В прошлый раз я был дурак, который влюбился в тебя с первого взгляда и струсил это признать.

Эпилог

Тео исполнялось два года, и дом готовился к этому, как к смотру.

Марта неделю гоняла прислугу, Гриза пекла третий день, и по всей Вороньей горке пахло ванилью и воском. Лотта плела гирлянды из первой сирени и напевала. Караулы у ворот получили распоряжение, от которого у начальника смены вытянулось лицо. Пропускать гостей.

Ждали их к полудню.

Первой въехала гербовая карета, и отец вышел из неё раньше, чем она остановилась. Тео летел к нему через двор со всех своих ног, вопя «дед», и был пойман, подброшен и водворён на плечо, откуда немедленно начал командовать.

– Тяжёлый, – с гордостью объявил отец. – Пуда полтора будет.

За ним из кареты выбралась Фелма, зарёванная уже с дороги, с коробом гостинцев и новым чепцом для именинника, страшнее всех предыдущих. Увидев вышедшего на крыльцо Дориана, она икнула, присела и на всякий случай начертила в воздухе охранный знак, размашисто, на весь двор. Дориан наклонил голову, здороваясь, и знак этот стерпел.

– Ваша светлость, – прошептала Фелма и спряталась за отца.

К обеду прибыла баронесса Клов.

Приглашение я отправила ей месяц назад, сама, и с тех пор, по слухам, провинция не говорила ни о чём другом. Баронесса вплыла во двор в лиловом, необъятная и торжественная, обвела глазами дом, караулы, фонтан, меня на крыльце, и я увидела, как она мысленно составляет письмо золовке, оставленной дома. Дориану она присела так глубоко, что подняли её мы втроём с Мартой.

– Деточка, – выдохнула она мне в ухо, отдышавшись. – Я в доме коменданта. Готфрид не поверит. Ущипните меня, только незаметно.

Стол накрыли в саду, у фонтана.

День выдался тёплый, сирень цвела, вода шумела, и Тео царил. Он объезжал гостей по кругу верхом на деревянной лошадке, принимал подарки, совал нос в каждую тарелку и дважды был снят с бортика чаши, куда лез с упорством осадного отряда.

Подарок Дориана ждал его после обеда. Кораблик, выструганный из светлого дерева, с настоящей парусиной. Где комендант трёх округов взял время его строгать, не знал никто, а Марта знала и сияла.

Они пускали его вдвоём. Дориан присел у чаши на корточки, Тео вцепился ему в рукав, кораблик пошёл через круги от струи, накренился и выправился, и оба, большой и маленький, следили за ним с одинаково серьёзными лицами. Марта смотрела на это от стола и вытирала глаза уголком передника, не таясь.

– Тридцать лет ждала, – сказала она мне. – Вот и дождалась.

Отец за обедом был весел, ел за троих и рассказывал гарнизонные байки, от которых баронесса ахала, а Фелма замирала с ложкой. С Дорианом они говорили о дорогах, о податях и о жеребятах, и по тому, как спокойно текла эта скучная мужская беседа, я понимала, что главный разговор между ними давно состоялся и вышел удачным. Спрашивать самому отцу больше было нечего. Он смотрел, а видел он всегда всё.

Горечь внесла баронесса, вместе с новостями, ближе к чаю.

Она наклонилась ко мне, понизив голос до сдобного шёпота, каким выдавала самое важное.

– А про младшую Арджент слышали, деточка? Ну, которая за купца вышла. Родила ему сына по осени, здоровенького. А по весне купец её за дверь выставил. Бумаги какие-то нашёл, письма ли, никто толком не знает. Сына оставил себе, женился тут же на вдове мельника, тихой, работящей, она мальчонку и растит. А Селестина… – Баронесса развела руками. – Съехала куда-то к морю, говорят. Одна.

Я смотрела на сирень и молчала. Селестина Арджент когда-то не пошла за вдовца с наследником, и за эту разборчивость моя свекровь заказала двоих. Теперь её собственный сын рос при мачехе, тихой и работящей, а она уехала к морю одна. Я поискала в себе злорадство, честно, по всем углам. Злорадства в этих углах уже не жило. Жила усталая, старая горечь, как от чужой болезни, и ещё мысль, которую я отпустила вместе с выдохом. Все получили по своей мерке. Даже те, кто никого не судил.

– Грустная история, – сказала я.

– И не говорите. – Баронесса вздохнула и потянулась за третьим куском пирога. – А пирог у вас, деточка, столичный. Дадите Гризу на неделю? Шучу, шучу. Не дадите.

К вечеру именинник отбыл спать на руках у Фелмы, посреди протестующего вопля уронив голову ей на плечо. Отец с баронессой уселись за карты, и отец жульничал, а баронесса делала вид, что не замечает, потому что проигрывать наместнику было отдельным удовольствием. Фелма с Мартой удалились в детскую вдвоём и не воевали, что само по себе тянуло на чудо этого дня.

Я вышла в сад.

Сумерки стояли сиреневые, тёплые. Со стола уже убрали, фонтан шумел в темноте, и кораблик, забытый до утра, покачивался у бортика чаши. Я подошла, поправила его носом к середине и осталась стоять, слушая воду.

Его шагов я не услышала. Просто тепло встало у меня за спиной, и руки легли мне на плечи, и я откинулась в это тепло затылком, как в спинку уютного кресла.

Мы стояли так долго. Говорить было не о чем, всё было хорошо, а об этом не говорят.

Потом он взял мою левую руку и повернул ладонью вверх.

Браслет лёг на запястье сам, привычно, на своё место. Тёмные бусины, знакомые до последней. Одна была теплее прочих, и я знала, которая. Дориан застегнул шнур, накрыл браслет ладонью, всё ещё держа мою руку в своей, и сказал мне в волосы, тихо:

– Подари мне второй шанс.

Я улыбнулась в темноте. Вода шумела, бусина грелась на своём месте, у самой жилки.

– Это ты мне его подарил, уже второй раз.

Он помолчал. Пальцы его нашли тёплую бусину и накрыли её.

– Твоя своё отдала. Сработают ли остальные, не знает даже род, в хрониках такого нет. – Он застегнул шнур туже. – Я и не хочу узнать. Носи. С ним мне спокойнее.

Второй раз умирать я не собиралась. Но спорить с комендантом дело пустое.

Он развернул меня к себе. Наклонился и прижался лбом к моему лбу, и я почувствовала его горячее дыхание на своем лице.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Безумно. Выходи за меня, Амалия.

Где-то в доме смеялся отец, шумела вода, спал наш сын, и от всех моих двух жизней осталось одно короткое слово, самое простое.

– Да.