Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9

Ответ отцу я переписывала трижды.

Про детскую вышло легко. Окна одобрила, подушку для кресла потребовала, про голосистого внука предупредила. А потом четверть часа сидела над чистой строкой и подбирала слова для главного, чтобы они выглядели неглавным.

Вписала между шуткой про Фелму и поклоном полковнику. «Вино южное к нашим зимам капризно, вы бы не спешили его открывать. Пусть отстоится до лучших времён».

Пустяк. Хозяйственная забота, каких в письме дюжина. Отец прочтёт и хмыкнет. А потом перечитает, потому что за всю жизнь я не написала ему про вино ни слова, и задумается, с чего бы дочери, не отличающей кларет от уксуса, давать погребные советы.

Письмо я, как заведено в этом доме, отдала незапечатанным. Печати здесь ставил Гривс, у себя в буфетной, и никто не говорил вслух, что бывает с письмами между моим бюро и его сургучом. Я и не спрашивала. Я просто писала так, чтобы чтение было приятным для всех.

Больше в конверт вложить было нельзя. Оставалось верить, что наместник, двадцать лет читающий прошения между строк, умеет читать и скрытые послания дочери.

Новость про коменданта принесла баронесса Клов, вместе с метелью и золовкой.

Она едва дала себя раздеть, так спешила. Уселась, приняла чашку и выложила с порога, торжествуя каждым словом. В соседней провинции взяли контрабандный обоз, ночью, на дальнем броде. Железо без клейм, полные сани. А при возчиках оказался боевой артефакт, запрещённый, из старых, и кто-то из них успел его разрядить. Представьте себе, душа моя, в самого коменданта. Выжгло полгруди, у всех на глазах.

Чайник у меня в руке дёрнулся, и кипяток пошёл мимо чашки, на поднос.

– Ах ты ж, – сказала баронесса. – Не пугайтесь так, деточка, вам нельзя.

– Простите. Рука соскользнула.

– Да что дракону сделается, – махнула золовка. – На них заживает, как на кошках. Говорят, он на ногах устоял и тем же вечером сам допрашивал возчиков.

– Три дня всё же отлёживался, – со знанием возразила баронесса. – Мне писали, три дня. Простого человека от такого хоронить нечего было бы. Столица гудит.

Дальше они спорили, откуда у возчиков артефакт, какого он был роду и сколько дней отлёживаются раненые драконы, а я разливала отвар по новой и следила за своей рукой, как за чужой. Рука больше не дрожала. Молодец, рука.

Мне-то что. Ранили и ранили, на нём заживает. Обычная новость из чужой жизни, из столицы, за три сотни вёрст отсюда.

За ужином я подала эту новость к столу, между рыбой и жарким, невинно, со слов баронессы. Метель, скука, о чём ещё говорить.

– Какой ужас, – сказала Корнелия и попросила передать соль.

Дэмиан промолчал. Он резал мясо, и нож у него дважды сорвался с кости. Потом он спросил, не находим ли мы, что повар пересушил жаркое, и Корнелия нашла, что пересушил, и ужин доехал до десерта на разговоре о поварах.

Ни одного вопроса. Ни где брод, ни чей обоз, ни что за железо. В доме, где хозяйство держат крепко, а сплетни любят нежно, новость о соседской контрабанде обязана была прожить хотя бы до чая. Её похоронили за две минуты, вместе с солью и поваром. Не буквально, конечно.

Я убрала эту новость подальше и заперла. Ночью она выбралась и просидела со мной до рассвета.

Зато к утру у меня было готово решение, ясное и злое. Хватит стоять у окна и складывать чужие телеги. Обоз с железом без клейм взяли за три сотни вёрст, на дальнем броде, и где-то в этой цепочке, я чуяла печёнкой, лежал дальний амбар Эшфордов. Цепочку рвали с того конца. Мне пора было браться за этот.

Пора в кабинет.

Ключ решал всё, и путей к ключу было два. Связка Корнелии не покидала её пояса даже ночью, это я выяснила давно, по звону. Оставался жилетный карман мужа.

Травник ждал меня на своей полке, где я его оставила осенью.

Страница с закладкой открылась сама, по перегибу. Сбор сонный, мягкий, на шесть трав: половину из них мне заваривали каждый вечер от бессонницы, для беременных он безвреден. Внизу страницы чужая рука приписала карандашом, старым, полустёртым: «на кувшин вина вдвое».

Кто-то в этом доме уже ходил моей дорогой. Я решила не выяснять, кто и зачем. Меньше знаешь о чужих дорогах, дольше идёшь по своей.

Маршрут я отрепетировала заранее, честно и скучно.

Три ночи подряд, не таясь, я выходила из спальни и бродила по дому. Спускалась в буфетную за водой, стояла у окна в галерее, возвращалась. На вторую ночь меня встретил сторож, обмер и получил своё объяснение. Не спится, любезный, дитя толкается, хожу. Наутро Корнелия уже знала, покачала головой и велела ставить мне на ночь кувшин и второе одеяло.

Вот и всё. Беременная хозяйка, которая бродит ночами, за неделю стала в доме мебелью. Теперь встреть меня хоть сторож, хоть сама Корнелия в любом коридоре, у меня было готовое место в их головах, обжитое и скучное.

Свой вечерний сбор я перестала пить в тот же день. Выливала в цветочный горшок, а сухой остаток, который горничная оставляла мне на бюро, перекладывала в платок и прятала. За две недели набралось довольно, и пахло от платка сеном и аптекой.

Оставалось выбрать вечер. Я выбрала четверг: в пятницу утром мужу простительно быть помятым, в пятницу кабинет ждёт уборки, и всё, что я сдвину, спишется на щётки Гривса.

Накануне ночью я лежала без сна и в последний раз перебирала своё решение по звеньям.

Опоить мужа. Взять ключи. Войти в чужой кабинет, переписать чужие бумаги. Полгода назад от одного этого списка меня бросило бы в жар, а теперь я перебирала его, будто упряжь перед дальней дорогой, звено за звеном, на разрыв. Если он не уснёт, я весёлая жена, переборщившая с пряностями. Если проснётся среди ночи без меня, я брожу, всем известно, что я брожу. Если меня встретят у кабинета… У кабинета меня встретить не должны. Это звено я проверила трижды и оставила как есть, потому что без слабого звена упряжи не бывает.

Тео толкался, я гладила его сквозь живот и объясняла шёпотом, что бояться нам нельзя.

В четверг Дэмиан вернулся из своей поездки к ужину, оживлённый и надушенный чужим теплом. Я встретила его в малой гостиной, в шали, домашняя и круглая.

– Посиди со мной, – попросила я. – Метёт третий день, я одичала. Я сварила вино по маминому рецепту, с пряностями. Мне нельзя, а ты попробуй.

– Ты сварила? Сама? – Он рассмеялся, стягивая перчатки. – Моя жена варит вино. Матушка была бы в ужасе.

– Матушке не скажем.

– Не скажем, – легко согласился он и сел к огню.

Вино я варила и вправду сама, отослав горничную за корицей, которой в буфетной, по странному стечению, не нашлось. Гвоздика, мёд, апельсинная корка. И сверх маминого рецепта одна щепоть, растёртая в пыль. На кувшин вдвое, спасибо неизвестному человеку, это написавшему.

– За сына, – сказал Дэмиан, поднимая первый бокал. – И за тебя, жена. Я, знаешь, не думал, что семейная жизнь бывает такой… удобной.

Он поискал слово получше, не нашёл и выпил.

Дэмиан пил и рассказывал. Про дороги, про Реннера, про то, что весной надо перестраивать конюшни. Он был размякший, домашний, смешной, и в другом мире, в жизни без оврага, этот вечер сошёл бы за счастливый. Я подливала, смеялась, где положено, и следила, как у него тяжелеют веки.

На середине второго бокала он стал путать имена. К концу его слова начали слипаться, он усмехнулся, потёр лицо.

– Разморило. Твоё вино, жена, коварнее матушкиного игристого…

– Это огонь. Посиди, я принесу тебе воды.

Когда я вернулась от буфета, нести воду было уже некому. Мой муж спал в кресле, уронив голову на плечо, и дышал глубоко и мерно. Я постояла над ним со стаканом, сосчитала до ста. Позвала по имени, тихо, потом в голос. Тронула за плечо.

Ничего. Только Тео толкнулся у меня под сердцем, будто спросил, начинаем ли.

Начинаем, маленький.

Ключи лежали в жилетном кармане. Кольцо, а на нём два ключа. Длинный, от кабинета, и малый, латунный, со сбитой бородкой. Я вынимала их дольше, чем шла потом через полдома. Пальцы работали, а сердце стучало у самого горла, гулко, казалось, на весь дом.

Полночный обход сторож закончил, до четырёхчасового было море времени. Коридоры стояли тёмные, знакомые до последней половицы. У светлого дуба я оглянулась, вслушалась и вставила длинный ключ.

Замок повернулся мягко, без скрипа. В этом доме всё было хорошо устроено.

В кабинете пахло чернилами. Штору я трогать не стала, свечу прикрыла ладонью и пошла по кругу. На столе лежали бумаги под пресс-папье, переписка, черновики прошений, скука. Шкаф за решёткой заперт, решётка частая, за ней корешки. Бюро с опущенной крышкой заперто тоже, и малый латунный ключ подошёл к нему, как родной.

Под крышкой стояли книги. Две.

Верхняя, в новой коже, с гербовым тиснением, парадная. Я открыла её. Закупки, расходы, жалованье, всё чинно, всё почти слово в слово по моей мерке честного года. Эту книгу можно было показывать хоть Надзору, хоть императору.

Нижняя была тоньше, старее, без тиснения, и углы у неё засалились.

Я открыла её на середине и первую минуту просто смотрела.

Те же месяцы. Те же будто бы поставки. Только цифры другие, втрое и вчетверо против верхних, и против железа стояли не имена купцов, а буквы и значки, столбиком, аккуратные, как стежки Корнелии. Внизу каждой страницы подбивался итог, и итоги эти складывались в такие суммы, рядом с которыми приданое моё смотрелось чаевыми в трактире.

Я повела пальцем по числам, и сердце стукнуло. Числа я знала. Обе мои ночи у окна стояли тут, чёрным по бумаге, строка в строку, и до них тянулся столбик других ночей, за всю зиму, за осень, и дальше.

И ещё одно я заметила, пока вела пальцем. Из всех значков против поставок один повторялся чаще прочих, через строку, жирный, похожий на перечёркнутую птицу. Кому-то в этой бухгалтерии доставалась львиная доля, и у этого кого-то не было имени даже здесь, в книге для своих.

Вот ты какой, честный год Эшфордов. Вот на что уходит железо без клейм, подвода за подводой, ночь за ночью, с четверга на пятницу.

Переписывала я один разворот, самый свежий. Цифры, значки, итог, число. Рука была твёрдая, буквы ложились мелко и тесно, свеча оплывала мне на пальцы, и я не чувствовала. Тео возился внутри, я шёпотом попросила его потерпеть.

Скрип половицы в коридоре раздался, когда я закрывала бюро.

Я задула свечу и встала за штору, вжавшись в холодное окно всем животом. Шаги прошли мимо, медленные, шаркающие. Сторож. Раньше времени, вне расписания, чтоб его. Я стояла в темноте, дышала ртом и держала обеими руками лист за корсажем, будто он мог выпасть сквозь платье.

Шаги стихли в дальнем конце. Я выждала ещё сотню ударов сердца, вышла, заперла кабинет и пошла назад через тёмный дом, ступая с носка, как училась все эти месяцы.

По дороге я завернула в библиотеку, наощупь нашла третью полку снизу и заложила сложенный вчетверо лист в хозяйственную книгу сорокалетней давности, между страницей о ценах на овёс и страницей о починке крыш. Прятать бумагу в бумагах, лучшего места в этом доме не было. За корсажем лист доехал бы до спальни, но спальню обыскивать проще, чем четыре сотни томов.

Дэмиан спал в кресле там же, в том же положении, и огонь в камине догорел до углей. Я вложила кольцо с ключами обратно в жилетный карман, и уже выпрямлялась, когда он завозился.

– Ты где была?

Глава 10

Сердце у меня упало и разбилось где-то в ногах.

– Воды ходила выпить. – Между его вопросом и моим ответом уместилась одна маленькая смерть, моя собственная. – Спи.

– М-м. – Он повозился, устраивая голову удобнее, и не открыл глаз. – Хорошая… жена…

И засопел.

Я стояла над ним, пока не досчитала до пятидесяти. Потом укрыла пледом, поставила рядом воду, которой он так и не дождался, и ушла к себе. Ноги держали до самой кровати, а там подкосились. Я легла и долго лежала, слушая своё сердце и возню Тео, и не могла понять, чего в этом стуке больше, страха или торжества.

Лист лежал в библиотеке, ключи от кабинета в жилетном кармане. Все спали.

Получилось.

Утром мой муж вышел к завтраку серым и торжественно страдающим.

– Твоё вино, дорогая, это не вино, а оружие, – объявил он, принимая от лакея крепкий отвар. – Я спал в кресле. В кресле! Как гарнизонный поручик.

– Я не смогла тебя добудиться. Ты был такой уставший.

– Устал, да. – Он потёр переносицу и поморщился. – Дороги, дела… Больше одного бокала твоего зелья мне не наливать. Слышишь, жена? Одного.

– Слышу, – кротко сказала я.

Корнелия посмотрела на сына, на меня, на отвар и вынесла вердикт, что молодым супругам полезно проводить вечера вместе, а вино она пришлёт нам из своих запасов, приличное. На этом происшествие закрылось, подшитое к семейной жизни, как забавный случай.

Лист я перечитала через два дня, при свете, в библиотеке, развернув поверх него хозяйственную книгу.

Цифры были на месте, значки тоже, и перечёркнутая птица сидела в своих строках. Всё это стоило дорого, но на письмо пока не тянуло. Что у меня было? Ночи, подводы, чужая бухгалтерия, переписанная моей рукой. Спроси меня Надзор, откуда бумага, и вся моя война кончится, не начавшись, вместе со мной и с Тео.

К письму нужно было приложить то, что Надзор сможет увидеть своими глазами. Место, день, час. Поймать за руку, а не поверить на слово.

Дни у телег были, расписание я знала. Не хватало дороги. Куда это железо уходит из дальнего амбара, в какую сторону, чьими руками.

Ответ мне показали через две недели, в очередную ночь с четверга на пятницу.

Я ждала у окна, закутавшись в шаль, и сначала решила, что ошиблась днём. Подводы пришли пустые. По звуку было слышно, что лёгкие, без груза. Встали у амбара, и новый воронёный замок отперли. Началась погрузка.

В этот раз амбара выносили. Ящики, длинные и плоские, по двое на ящик. Мешки, от которых возчики приседали. Грузили молча, увязывали, крыли рогожей.

А у ворот амбара, в шубе, наброшенной поверх домашнего, стоял мой муж. Просто стоял со свечным фонарём и смотрел, и при нём работали быстрее. Один раз к нему подошёл старший возчик, Дэмиан выслушал, кивнул и указал фонарём на дальнюю подводу.

Вот, значит, как. Не приказчик, не управляющий без имени. Сам. Такое не поручают, когда могут поручить. К исходу второго часа подводы осели по ступицу, тронулись и пошли не назад, на тракт, а влево, мимо служб, на нижнюю дорогу.

Нижняя дорога в наших краях ведёт в одно место. К реке. На пристань, к складам, у которых прошлой осенью люди коменданта ходили и записывали, да так и уехали ни с чем.

Вот и вся дорога. Принимают с тракта, копят в амбаре, вывозят к воде. Весной река вскроется, и то, что уплывёт с нижней пристани, не догонит уже никакой Надзор.

Я вернулась в постель совсем озябшая. Тео недовольно возился, я согревала ладони под одеялом и расписывала в голове письмо.

Одна мысль не давала мне покоя, и я додумала её до конца, честно, прежде чем браться за перо.

Письмо ударит и по моему дому. По мужу беременной жены, по деду моего ребёнка с отцовской стороны, по имени, которое Тео будет носить. Свет не разбирает, кто в доме знал, а кто вышивал распашонки. Но Надзор бьёт не сразу, это я усвоила ещё из отцовских разговоров. Надзор сначала вьёт. Смотрит, пишет, считает, стягивает петлю месяцами, и чем крупнее зверь, тем дольше вьют. Мне и нужны были эти месяцы. Пусть смотрят. Пусть считают. Пусть к тому дню, когда Люциан понесёт свои безупречные бумаги против моего отца, у Надзора уже лежит своя бухгалтерия на самого Люциана.

А Тео к тому дню будет носить другое имя. Об этом я позабочусь отдельно.

Писала я назавтра в библиотеке, печатными буквами, на листе из середины тетради.

Сухие строки, голые факты, почерк чертёжника. В имении Эшфордов, у дальнего амбара за службами, принимают железо без клейм, ночами, дважды в месяц, с четверга на пятницу. Ближайшего привоза ждать тогда-то. Вывозят к нижней пристани, к весенней воде. Торопитесь.

Последнюю строку я переписывала четыре раза. Хотелось добавить: спешите, до вскрытия реки, до родов, до того, как у меня кончится смелость.

Черновики я сожгла в камине по одному, растирая пепел кочергой. Письмо зашила в подгиб муфты. Оставалось самое простое и самое страшное. Отправить.

Гривс с его сургучом отпадал, о нём и речи не было. Оставалась управа. У её крыльца, сколько я себя помню, висел императорский ящик, кованый, с гербом и прорезью, для тайных сообщений Надзору. Отец при мне называл его кормушкой для кляузников и говорил, что раз в неделю столичный курьер снимает с него печать. Кляузников я всю жизнь презирала. Что ж. Теперь я знала о жизни больше.

В город я запросилась под конец недели, к лавкам. Приданое младенцу, ленты, фланель, самый невинный список на свете. Корнелия отпустила меня с горничной и наказала не мёрзнуть.

Город стоял в снегу, укатанном до блеска. Мы прошлись по лавкам, я щупала фланель, выбирала долго и капризно, и корзина у горничной тяжелела. Управа стояла через площадь от суконной лавки, и ящик висел на месте, у крыльца, присыпанный снегом.

У суконщика я замешкалась над отрезами и спохватилась, что забыла в соседней лавке перчатки. Горничная кинулась за ними. Я вышла на воздух, постоять, подышать, беременным нельзя в духоте.

У дверей управы стоял часовой, молоденький, замёрзший, и приплясывал в своих сапогах. На меня он посмотрел один раз, увидел живот и муфту и уставился обратно на площадь. Беременная дама у присутственного места невидима, как тумба.

Через площадь я шла обычным шагом, наверное, самым обычным шагом в моей жизни. У крыльца управы задержалась поправить муфту. Подгиб был надорван заранее, письмо выскользнуло в ладонь само.

Прорезь оказалась обмерзшая и сделалась узкой. Конверт вошёл только наполовину и встал, как вкопанный.

Секунду я стояла у всех на виду, с доносом, торчащим из императорского ящика, потом толкнула его костяшками, конверт ушёл вниз, и внутри мягко стукнуло.

Всё.

Я поправила муфту и пошла назад, весело похрустывая снегом под башмачками.

Горничная нашла меня у суконщика над теми же отрезами. Перчатки нашлись, и фланель мы взяли голубую, и даже домой вернулись засветло, хотя я не спешила. Вечером я показывала покупки Корнелии, и мы обсуждали, что из фланели шить сначала. Свекровь была со мной почти нежна.

Она перебирала ткани, прикладывала к щеке, проверяя мягкость, и вдруг сказала, не поднимая головы:

– В этом доме так давно не кричал младенец. Дэмиан был последним. – Она разгладила отрез на колене. – Я уже забыла, как это. Говорят, к этому крику невозможно привыкнуть, а я, представьте, скучала.

Я смотрела на её руки и молчала. Бывали такие минуты, когда я почти забывала, кто передо мной. Она умела создавать такие моменты. Может быть, даже не нарочно, но от этого было не легче.

– Скоро привыкнете заново, миледи.

– Скоро, – согласилась она и улыбнулась.

А потом потянулись дни.

Я ждала, сама не зная чего. Грома, стука копыт, серых мундиров у ворот. Ничего не происходило. Дом жил своим заведённым порядком, метели сменились оттепелью, с крыш потекло, у Тео появилась привычка икать по вечерам, и я чувствовала эту икоту изнутри, как тихие пузырьки. Подводы пришли и ушли ещё раз, по расписанию, в свою ночь.

Может, ящик не вскрывали. Может, курьер утопил почту в снегах. Может, в столице таких писем жгут по сотне в день, и моё сгорело в общей печке, вместе с кляузами на соседей.

В эти же дни пришло письмо от отца, обычное, уютное, про оттепель и подагру полковника. И в самом конце, между поклонами, стояла строчка, от которой я перечитала лист трижды.

«Вину твоему южному внял, поставил в дальний угол, не трогаю. Отстаивается. Умнеешь, Ами».

Понял. Через триста вёрст, через чужой сургуч, из одной строчки про погреб. Я сложила письмо, прижала его к губам и посидела так. Умнею, папа. Ты даже не знаешь, как быстро мне приходится умнеть.

Я запретила себе считать дни и считала их всё равно.

Дэмиан в эти недели был безмятежен, как никогда за весь наш брак.

Вывоз прошёл, амбар, надо думать, стоял пустой и будто невинный, весна шла к реке. За ужинами муж строил планы, в которых было всё, что положено человеку с будущим. Летом на воды, к осени перестроить конюшни, к зиме, даст небо, обряд для младенца в храме Великого.

Он смотрел на мой живот с хозяйской гордостью, как смотрел на новую кобылу, и однажды, в приливе чувств, поцеловал мне руку и сказал, что я лучшее его приобретение за эти годы.

Приобретение. Я улыбнулась и поблагодарила. В его языке это, кажется, и вправду была вершина нежности, честное слово купца, сказанное от сердца.

Спи спокойно, милый. Смотри свои сны про воды и конюшни. Письмо уже лежит в кованом ящике, или едет в столицу, или разворачивается на чьём-то столе, и в каждом из этих случаев твои конюшни уже не твои.

Один раз мне приснился фонарь. Он плыл через белое поле, прямо к дому, не сворачивая, и за ним шли двое, и я знала, что двери запирать бесполезно. Я проснулась со сжатым горлом, села и до рассвета просидела, держа ладони на животе, пока Тео не завозился и не вернул меня в реальность. Всё хорошо, всё идёт как задумано.

На восемнадцатый день за обедом Гривс подал Дэмиану записку на подносе. Мой муж развернул её, пробежал глазами, и я увидела, как у него побелели костяшки на сгибе бумаги.

– Что там? – спросила Корнелия.

Дэмиан поднял глаза. Меня за столом для него больше не было, он смотрел только на мать.

– Комендант возвращается в провинцию, – сказал он. – Со всей своей канцелярией. Пишут, ему отдали три соседних округа. С полными полномочиями.