Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 14
(Дориан)

Ожог от артефакта зарастал уже довольно долго.

По утрам под ключицей тянуло и чесалось изнутри, там, где новая ткань доедала пораженную магией. Лекари называют это регенерацией и пишут о ней с восторгом. Лекарям не приходится с ней жить. К полудню я переставал замечать зуд, как в первый год службы перестал замечать чужой храп в казарме, и работал.

Работы было много.

Пристань дала пять тонн железа без клейм, девять арестованных и четыре конторские книги, из которых две оказались честными, а честные книги в таком деле полезнее ворованных.

Цепь собиралась медленно, звено к звену. Весовщики сдали приказчиков. Приказчики сдали перевозчиков. Перевозчики молчали дольше всех, но и они заговорили, когда им растолковали, что полагается соучастникам за заговор против короны.

Никто из них, сверху донизу, не знал, кому шло железо и кто платил. Деньги приходили через третьи руки, распоряжения через записки без подписей. Девять человек годами работали на хозяина, которого не видели. Умно. В списке из чужого бюро, переписанном мелким тесным почерком, хозяин значился одним символом. Птица.

Лист лежал у меня в ящике, под ключом. Рядом с письмом.

Я доставал их чаще, чем требовало дело. Это я себе тоже фиксировал, как фиксировал всё, потому что привычка замечать за собой спасала меня лучше родной чешуи. Лист был уликой. Письмо было уликой. Женщина, которая их написала, уликой не была, и думать о ней у меня оснований не имелось.

Но я думал. Потом убирал оба листа под ключ, возвращался к спискам перевозчиков и работал, пока мысли не вставали обратно в строй. Это помогало. На службе помогает всё, что можно делать руками.

Было у меня и второе дело. К пристани оно отношения не имело, к спискам тоже, и я держал его отдельно ото всех бумаг и ото всех мыслей.

Браслет лежал в другом ящике, глубже.

Родовая вещь. Тёмные бусины, слёзы хрустального дракона, у которых нет цены, потому что их не продают. Легенда рода говорит просто: браслет возвращает. Одного человека, из одной смерти, ценой одной бусины. Почти половина бусин занята предками, у каждой метки свой рисунок, двух одинаковых в хрониках не описано. Метка проступает в час возвращения, когда долг артефакта исполнен.

Браслет не покидал рода при моей жизни. Я не дарил его. Не обещал. Не выносил из дома дольше, чем на время службы.

Новая метка проступила осенью, на свободной бусине, в ночь, число которой я помнил.

Я смотрел на неё в тысячный раз. Мелкий знак, тёмный, будто тушь под стеклом. Вещью, которой никто не пользовался, воспользовались. Где-то ходил человек, вернувшийся из смерти по праву моего рода, и я не знал, кто он, и не знал ничего похожего на путь к ответу.

Рабочая версия у меня была одна. Чужая рука дотянулась до родовой реликвии, и я искал вторжение в род среди врагов, как искал бы любую кражу. Поиск упирался в стену. Для человека моей службы это состояние имеет название. Нераскрытое дело.

Я закрыл ящик.

Ночь я помнил и без записей. Дурацкий провинциальный бал, на котором мне предложили невесту, будто тёплую воду с дороги.

Мне тридцать девять лет, из них двадцать я в гоне раз в два года, и я знаю про это всё, что можно знать.

Буря не выбирает. Ей нужно тело, но почти любое для неё как мелкая вода. Не принимает, не гасит, и худо обоим. Обычно снятие тянется неделю. Женщина потом месяц отлёживается, дракон до следующего раза ходит пустым и злым. Старики рода говорили, что бывает иначе. Что одно тело на тысячи подходит по-настоящему, и с таким буря уходит за ночь, как молния в хорошую землю. Для меня это были сказки про золотые жилы.

Но с ней гон и правда прошел за одну ночь.

Я проснулся до рассвета пустым и тихим, каким не был двадцать лет, и первое, что я почувствовал, было не облегчение. Было желание остаться. Рядом лежала чужая невеста, проданная мне на ночь будущей свекровью за чешую. Тело как тело, девочка с закушенными губами, и мне хотелось остаться с ней в этой комнате, и это было настолько недопустимо, что я оделся за две минуты.

Чешую я ей бросил. Помню. Сделал это намеренно, ей и себе в объяснение, чтобы обозначить сделку сделкой.

Неделю спустя я стоял на её свадьбе и смотрел, как она говорит «да» человеку с лицом приказчика из хорошей лавки. Злость во мне поднялась глухая, без адреса, и я съел её, как ел всякую. Тем более что всё сходилось. Невеста выбрала выгоду и получила своё. Дом, имя, наследство. Эту арифметику я выучил двадцать лет назад, когда другая женщина подбила счёт при мне вслух и вышла за титул. С тех пор она не подводила ни разу. Все считают. Эта просто сосчитала лучше многих.

Потом пришло письмо печатными буквами. Потом она сама, в чужом плаще, на седьмом месяце, через весь город пешком.

И формула перестала сходиться.

Женщина из этой формулы не топит собственный выигрыш. Не сдаёт дом, в который вложила себя. Не сидит напротив меня с прямой спиной и не говорит сухим голосом «отец мне дороже мужа». Я допрашивал сотни людей и сам вру профессионально, поэтому чужую правду слышу с одной фразы. Она говорила правду. Неполную, обрезанную по краям, но правду.

Эта нестыковка меня и злила. Я не люблю того, чего не понимаю.

Холт вошёл без стука, что означало одно – дело.

– К вам посетительница, господин комендант. Леди Корнелия Эшфорд. Настаивает.

– По какому вопросу?

– Не говорит. При ней шкатулка.

Что лежит в шкатулке, я понял раньше, чем она переступила порог. Если к дракону приходят без предупреждения, наедине и с малой окованной шкатулкой в руках, значит в шкатулке лежит его собственная чешуя.

В хрониках моего рода таких приходов записаны десятки, и все на одно лицо. С чешуёй не приходят благодарить. С ней приходят просить, и приходят в худший день своего дома.

Корнелия Эшфорд вошла прямо, села, куда указано, и спину держала так, будто это она меня вызвала. Крепкая порода. Сын против неё жидковат. Она переждала положенную паузу, открыла шкатулку и повернула её ко мне через стол.

Чешуя лежала на синем бархате. Моя. Отданная за ночь, ушедшая после свадьбы в род, как положено, и вернувшаяся ко мне в окованной шкатулке, не пробыв в чужом роду и года. Я смотрел на неё и испытывал чувство, которому не было приличного названия.

– Мне известен закон чешуи. – Она смотрела не на чешую, а на меня. – Право одной просьбы к вручившему. Я пришла воспользоваться этим правом.

– Право принадлежит роду Эшфорд.

– Я и есть род Эшфорд. – Она сложила руки. – Тридцать лет я держу этот дом. Всё, что в нём есть, прошло через мои руки.

Я ждал. Формулировка просьбы делает просьбу. Так учат у нас с детства: дракон исполняет сказанное, а не задуманное, слово в слово, и горе тому, кто формулирует второпях.

Корнелия не спешила. Дом обложен, сын под вопросами, пристань молчит, но заговорит, и всё это она знала не хуже меня. Потом она наклонилась вперёд и выложила своё, заранее продуманными словами.

– Я прошу неприкосновенности для себя. Что бы ни открылось в деле, которое вы ведёте, чем бы оно ни кончилось для кого угодно, меня не коснётся ни арест, ни суд, ни приговор. Такова моя просьба.

Для себя. Не для дома, который она держит тридцать лет. Не для сына. Не для внука, которому и месяца нет.

Слово «род» она употребила, чтобы обосновать право, и выбросила его, когда дошло до сути.

– Формулировка принята. Чешуя разряжается просьбой. Подтверждаете?

– Подтверждаю.

Я накрыл чешую ладонью. Старый жар прошёл от неё вверх по руке и погас. Пластина посерела, будто из неё вынули ночь, которой она была оплачена. На синем бархате остался красивый кусок хитина.

– Ваша просьба принята и исполнена. Слово рода де Варг. В этом деле вы неприкосновенны для имперского правосудия, леди Эшфорд. Что бы ни открылось.

Она выдохнула одними ноздрями, коротко, но я услышал. Потом поднялась, оправила юбки и пошла к дверям, унося пустую шкатулку, и у дверей обернулась.

– И вот ещё что, господин комендант. – Голос у неё был почти домашний. – Сына, когда до этого дойдёт, берите первым. Он слаб и наделает глупостей.

Глава 15

Корнелия вернулась на другой день к вечеру.

Я услышала карету и вышла на галерею. Свекровь поднималась по лестнице, спокойная, отдохнувшая, будто ездила к старой подруге на чай. Дорожная накидка через руку, шкатулка под накидкой. Она увидела меня, кивнула и прошла мимо, к себе.

– Всё хорошо, дитя моё, – сказала она на ходу. – Ложитесь. Вам нельзя волноваться, у вас молоко.

Больше она не сказала ничего. Ни в тот вечер, ни после.

А через три дня я увидела шкатулку. Горничная несла её вниз, в кабинет, открытую, пустую, с вмятиной на синем бархате.

Чешуи больше не было. Свекровь свозила её к дракону и вернулась спокойная. Значит, право одной просьбы истрачено, и я не знала, на что. В этом было самое плохое. Если она попросила за дом, за весь род, за всех Эшфордов разом, то мой суд, мой единственный суд, к которому я шла так долго, умер в казённом кабинете, пока я кормила Тео.

Я качала сына, смотрела в темноту и перебирала слова, которые могла сказать Корнелия. Выходило по-разному. Я плохо спала эти ночи.

А провинция тем временем трещала.

Новости привозили все, кто въезжал в ворота. Молочник рассказывал кухарке, портниха горничным, баронесса мне лично, с подробностями, от которых у неё самой делались круглые глаза. Взяли смотрителя брода. Взяли писаря из управы, тихого человечка, который двадцать лет ставил печати и ни с кем не ссорился. Взяли ещё возчиков, теперь уже наших, здешних. По дорогам стояли посты, на пристани день и ночь работали чужие люди, и через город, все видели, провезли под охраной подводу с ящиками.

Я слушала, кивала, ужасалась, где положено. Кольцо медленно сжималось.

Дэмиан держался неделю.

Сначала он ездил. К стряпчему в город, к каким-то людям, которых называл партнёрами, снова к стряпчему. Возвращался серый и пил у себя. Потом ездить стало не к кому: кто-то сидел, кто-то не принимал, а Реннер, единственный, кто принимал, купил у него двух жеребцов и выездную коляску, и я поняла, что мой муж собирает деньги.

За ужинами он говорил о погоде. Резал мясо, хвалил повара, спрашивал, как Теодор. Руки его я старалась не видеть: ножи и вилки в них стали жить отдельной жизнью, звякали, срывались, падали. Корнелия сидела напротив, прямая и тихая, и ела с хорошим аппетитом.

Один раз, ночью, я застала его у детской.

Я шла кормить и увидела свет из приоткрытой двери. Дэмиан стоял над колыбелью, в халате, со свечой, и просто смотрел. Долго. Я стояла в коридоре и не входила. Потом он наклонился, поправил одеяльце, и вышел бы прямо на меня, если бы я не отступила в тень.

Лицо у него было усталое. Передо мной был человек, который очень боится и очень не хочет, чтобы это видели.

Мне не стало его жалко. Я запретила себе, и у меня почти получилось. Я помнила фонарь через поле и голос, который сказал «пусть так». Но в ту ночь я впервые подумала о том, что раньше в голову не приходило. Он ведь тоже когда-то был мальчиком, который хватал всех за палец. Что с ним сделали в этом доме, что из него вышло вот это?

Не моё дело. Не моё.

За ним пришли в четверг, к полудню.

Двое верхом, четверо в коляске, и старший теперь был другой, выше чином, с твёрдым голосом.

Нас собрали в холле. Дэмиан вышел сам, одетый, причёсанный, и я поняла, что он ждал их каждое утро, одевался и ждал. Старший развернул бумагу и прочитал вслух, спокойно и внятно. Лорд Дэмиан Эшфорд задерживается по делу о недозволенном обороте железа и боевых артефактов. Дом и имущество остаются под описью. Домашним предписано не покидать провинцию.

Артефактов. Слово грохотнуло в холле и затихло. Одно дело железо. За боевые артефакты в империи одна дорога, и все в этом холле знали, куда она ведёт.

– Это ошибка, – сказал Дэмиан. Голос у него был почти твёрдый. – Я дам все пояснения. Матушка, пошлите за Гроувером, пусть едет следом.

– Разумеется, – сказала Корнелия.

Я стояла со спящим Тео на руках и смотрела на неё. Лицо у Корнелии было ясное, отдохнувшее, руки сложены на животе. Она стояла у лестницы и провожала сына глазами, будто гостя, который слишком засиделся.

И тогда я поняла, на что ушла чешуя.

Ей одной ничего не грозило, вот и весь ответ. Мать купила себе спокойствие и смотрела, как уводят сына.

Меня замутило. Я прижала Тео крепче и дышала ртом, медленно, чтобы не качнуться.

Дэмиана вели к дверям. У самого выхода он вдруг упёрся, обернулся, нашёл меня глазами через весь холл, и лицо у него опять стало усталое.

– Амалия. – Он сглотнул. – Скажи Тео… когда вырастет, скажи ему, что я…

– Идёмте, лорд Эшфорд, – сказал старший.

И его увели.

Ничего не скажу. Своего сына ты отдал на расправу убийцам. А мой о тебе не узнает.

Глава 16

Суд назначили на конец лета.

Три месяца до него прошли, как проходит долгая болезнь. Дом стоял под описью, у ворот дежурил пост, по комнатам ходили чужие люди с бумагами и мелом, и на всём, что можно было продать, появились номера. Корнелия держала хозяйство, будто ничего не случилось. Прислуга разбегалась. Тео резался зубами, орал ночами, и я была ему за это благодарна. С ним некогда было думать.

Меня допрашивали дважды. Оба раза в городе, в управе, вежливо, при писаре. Оба раза вопросы задавал незнакомый чиновник, а Холт стоял у окна и молчал. Коменданта я не видела ни разу. Только под конец второго допроса, подписывая листы, я услышала в коридоре его шаги и голос, коротко, два слова кому-то, и рука у меня дрогнула на подписи. Писарь промокнул кляксу и ничего не сказал.

В середине лета взяли Арджентов.

Люциана и Бинейлу сняли с дороги у самой границы провинции, ночью. Говорили, при них нашли столько, что описывали до утра. Говорили, Люциан молчал всю дорогу и заговорил только в управе, и с этого дня следствие пошло вдвое быстрее. Птица долетела до сетки, а сетку держали крепкие руки.

Селестину не тронули. Она осталась в их городском доме одна, с прислугой из двух человек, и больше её нигде не видели. Я думала о ней иногда, без злости, с холодным любопытством. Перстень с гравировкой так и остался у Дэмиана. Наверное, его тоже внесли в опись.

Суд шёл в городе, в старом зале собраний, три дня.

Я была там дважды. В первый день, со всеми, в чёрном, как положено жене подсудимого. Зал набился битком, съехалась вся провинция, баронесса Клов заняла места себе и золовке с рассвета.

За длинным столом сидели трое имперских судей, присланных из столицы, а сбоку, за отдельным столом, с бумагами, сидел комендант де Варг. Он вёл дело от Надзора и за первый день не сказал и десяти слов. Ему было не нужно. Говорили его бумаги.

Сам он смотрел в эти бумаги, и только дважды за день я поймала на себе его взгляд. Оба раза без повода. Читали список изъятого, говорил чиновник, меня это не касалось никак, а он поднимал голову и смотрел, спокойно, долго, через весь зал, поверх ста чужих затылков, будто в зале, кроме меня, никого не было. Оба раза мне захотелось запахнуться, поднять ворот, прикрыться хоть ладонью, хоть веером. Так я не чувствовала себя даже в спальне восточного крыла, когда стояла перед ним в одной сорочке.

Там он рассматривал тело. Здесь он смотрел куда-то глубже, и что он там искал, я не знала.

Дэмиана я не узнала.

Он похудел так, что сюртук висел на нём, как на жерди, и виски у него стали седые. Тридцать лет ему исполнилось под стражей. Он сидел за барьером рядом с Люцианом, смотрел в пол и поднимал глаза, только когда называли его имя. Люциан держался прямо и слушал так, будто судили кого-то другого.

Обвинение читали два часа. Железо. Артефакты. Имена, половину которых зал слышал впервые. И бумаги, найденные при обыске у Арджентов, подготовленные к делу, которому так и не дали ход. Подложные листы против наместника Вейла с поддельными подписями.

При этих словах зал загудел, а я закрыла глаза. Всё. Вот теперь всё лежало на столе. Отца в этом зале не судили. Его в этом зале спасли, и никто, кроме меня и человека за отдельным столом, не знал, чего это стоило.

На второй день меня вызвали свидетелем.

Я знала, что вызовут, меня предупредили за неделю, и всю неделю я училась дышать. Когда писарь выкликнул моё имя, зал повернулся одним движением, сто голов разом, и в этой тишине я прошла через проход, мимо барьера, мимо Корнелии в первом ряду, к свидетельскому месту.

Дэмиан смотрел на меня непонимающе.

Мне задавали вопросы, я отвечала. Ночные обозы, с осени, дважды в месяц, с четверга на пятницу. Дальний амбар. Вывоз к пристани перед вскрытием реки. Гость без имени. Две книги в бюро, верхняя для гостей, нижняя для своих.

– Свидетельнице знаком этот лист? – Чиновник поднял бумагу, и я узнала свой почерк.

– Знаком. Это копия разворота из нижней книги. Я сняла её сама и передала Надзору.

Вот тут Дэмиан понял. Я не смотрела на него, я смотрела на чиновника, но я услышала, как муж выдохнул. А из первого ряда в меня упёрся другой взгляд, тяжёлый, неподвижный, и висок у меня заныл, как от сквозняка. Корнелия. Здравствуйте, миледи. Да, это была я. Всё это время это была я.

Я отвечала ещё четверть часа и вернулась на место с прямой спиной. Ног я не чувствовала.

К вечеру второго дня дошло до защиты.

Стряпчий Дэмиана был немолодой, опытный и умел говорить просто. Он не спорил с бумагами. Он говорил о другом. Молодой человек, запутавшийся в чужих делах. Воля старших, привычка подчиняться, страх. И семья. У подсудимого младенец-сын, ещё младенец, единственное продолжение рода. Казнить отца при живом сыне, говорил стряпчий, значит казнить и сына тоже, безвинного.

А потом попросили слова у самого Дэмиана, и мой муж встал.

– Высокий суд. – Голос у него был сорванный. В зале стало совсем тихо. – Я виноват. Я знал про железо и молчал, я подписывал, что велели. Я не прошу оправдания. Я прошу… – он сглотнул и вытащил из себя остаток фразы, – не ради себя. У меня сын. Ему три месяца. Я держал его всего несколько раз. Дайте мне срок вместо казни. Любой. Я хочу, чтобы у моего сына был отец. Хотя бы за стеной. Хотя бы живой.

Зал молчал так, что было слышно, как за окнами возят бочку. Баронесса Клов плакала в голос. Средний судья, седой, с лицом усталого деда, снял очки и тёр переносицу, и я видела, как он кивает, медленно, самому себе, и как второй судья наклоняется к нему и что-то шепчет.

Сдвинул. Я почувствовала это кожей, всем залом сразу, будто перемену ветра. Сейчас продавит жалостью до конца. Сейчас ему дадут срок, крепость, двадцать лет, и через двадцать лет человек, давший добро на убийство сына, которым сейчас прикрывается, выйдет седым, а мой сын будет носить его фамилию и возить ему передачи.

Я встала.

Я не помню, как решила. Помню, что стояла, и зал опять поворачивался ко мне, сто голов, скрип скамей, и председатель постучал костяшками по столу.

– Свидетельница желает дополнить?

– Желаю. – Голос у меня не дрогнул. – Высокий суд. Прежде чем вы взвесите просьбу подсудимого, вы должны знать.

Я посмотрела на Дэмиана. В последний раз в жизни я посмотрела на него как жена.

– У лорда Эшфорда нет сына. Ребёнок, о котором он просит, не от него.

Зал не ахнул. Зал сначала замолчал, весь, до последнего человека, на два полных удара сердца, а потом гул поднялся разом, со всех скамей. Кто-то вскочил. Баронесса охнула и села мимо скамьи, золовка ловила её обеими руками. Председатель стучал по столу, и стук утонул в суматохе.

Дэмиан стоял за барьером, держась за него обеими руками, и смотрел на меня, и рот у него открывался и закрывался без звука. Корнелия в первом ряду поднялась во весь рост, белая, с чёрными глазами, рука у горла, и по пальцам её, вниз, сыпались бусины: нитка жемчуга лопнула, и он прыгал по полу, что было почти не слышно.

А я смотрела через весь этот бедлам на отдельный стол.

Комендант де Варг сидел неподвижно, подняв голову от бумаг, и смотрел на меня сквозь толпу. Я видела, как в золотых глазах искрят мысли. Он считал. Конец лета. Исход весны…

Ночь гона.

Глава 17

Первым опомнился председатель.

Молоток стучал долго, пока зал не стих, и стихал зал неохотно, будто перегретый котёл на углях.

Председатель отложил его, посмотрел на меня поверх бумаг, и лицо у него было уже не дедовское. Служебное было лицо.

– Свидетельница сделала заявление, которое меняет положение дел. Суд требует объяснений. Полных. Вы под присягой, леди Эшфорд.

– Я помню, высокий суд.

Зал подобрался. Сто человек перестали дышать разом, чтобы не пропустить ни слова, и в этой тишине я стала говорить. Спокойно. По порядку.

– В прошлом году, за неделю до моей свадьбы, в дом Эшфордов приехал комендант де Варг. У него подошёл гон. Мне объяснили, что по старому обычаю, по праву первого пламени, невеста дома может принять дракона, и что это большая честь для рода. Со мной говорила леди Корнелия. Долго, ласково, с «дитя моё» через слово. Мне объяснили, что отказ оскорбит дракона и погубит оба наших рода, а согласие останется тайной между своими. Потом пришёл мой жених и сказал, что будет любить меня ещё сильнее. Слово в слово так и сказал, высокий суд. Ещё сильнее.

Пока я говорила, средний судья листал какой-то свод, нашёл нужное место и показал соседу. Тот кивнул. Право первого пламени стояло в имперских законах, никем не отменённое. По залу это прошло отдельной волной.

– Вы согласились? – спросил председатель.

– Я согласилась. Я была наивной и жила в чужом доме за неделю до свадьбы, и мне объяснили, что от этой ночи зависит будущее семьи. Я согласилась сама, это правда. Неправда, что у меня был выбор.

По залу прошёл звук, низкий, бабий, сочувственный. Председатель постучал, не глядя.

– Продолжайте.

– Господин комендант оставил мне средство. Пилюлю, которую принимают, чтобы ночь осталась без последствий. – Мой голос дрогнул, но я не посмотрела на де Варга. – Я должна была принять её сразу. Но я боялась. Руки у меня тряслись так сильно, что я её выронила. Пилюля укатилась и провалилась в щель между половицами. Достать её я не смогла, а признаться было страшно. Что случилось бы, если бы господин комендант выставил меня за дверь?

– Почему вы никому не сказали?

– Кому, высокий суд? – Я позволила себе поднять глаза. – Свекрови, которая отдала меня дракону за чешую? Жениху, который неделю не смотрел мне в лицо? Я понадеялась, что обойдётся. Через месяц после свадьбы я поняла, что не обошлось. А дальше считайте сами.

– Ваш муж знал? – спросил второй судья, молодой, с внимательным сухим лицом.

– О ночи знал весь дом, высокий суд. Это делалось с ведома семьи, я уже сказала. О ребёнке… – Я помолчала. – Я боялась говорить. Такой позор…

– И вы год молчали.

– А что изменили бы мои слова? – Я устало пожала плечами. – Рожать было мне. Растить было мне. Я молчала бы и дальше, высокий суд, если бы здесь только что не просили сохранить жизнь отцу моего ребёнка. У моего ребёнка другой отец. Суд должен взвешивать правду, я её сказала.

Комендант сидел над своими бумагами, и перо в его руке стояло неподвижно, уже давно, я видела это боковым зрением и запрещала себе поворачивать голову.

И один раз, единственный, я всё-таки посмотрела в его сторону. Не удержалась. Комендант не писал. Он сидел, положив обе ладони на стол, по обе стороны от бумаг, и смотрел прямо перед собой, в стену над головами судей, и по его лицу нельзя было прочесть ничего, совсем.

А потом заорал Дэмиан.

Он рванулся на барьер так, что двое конвойных повисли у него на плечах, и лицо у него было не бледное уже, а серое, в пятнах, с белыми губами.

– Тварь! – Голос сорвался на визг, чужой, страшный. – Шлюха! Ты… я тебя в дом привёл, я тебе имя дал! Ты под дракона легла и год мне чужого ублюдка… Тварь расчётливая!

Молоток грохотал. Конвойные гнули Дэмиана вниз, он не гнулся, и зал гудел, вставал, вытягивал шеи. Я стояла и ждала, пока станет тише. Мне было не страшно и не стыдно. Мне было почти все равно.

– Вы закончили, лорд Эшфорд? – спросила я, когда его дожали до скамьи.

Он дышал ртом и смотрел на меня с такой ненавистью, что её можно было резать ломтями.

– Тогда я отвечу. – Я улыбнулась ему. Я знала, что улыбка выйдет нехорошая, и не стала её поправлять. – Я не смогла бы родить вам, лорд Эшфорд, даже если бы вы этого пожелали. В нашу первую брачную ночь вы напились до бесчувствия и уснули в сапоге. А остальные ваши ночи, все до одной, вы проводили не у жены. Вы проводили их в объятиях Селестины Арджент.

Вот теперь зал взорвался по-настоящему.

Задние скамьи вставали на ноги. Кто-то свистнул. Дамы ахали, прикрывались веерами, и над всем этим носился голос баронессы Клов, которая уже никого не стеснялась.

– Ложь! – Дэмиан снова был на ногах. – Это ложь, я никогда… Высокий суд, она лжёт, как лгала всё это время!

– Кольцо, – сказала я.

– Что?..

– Кольцо на вашем левом мизинце, лорд Эшфорд. Тонкое золото, тёмный камень, гравировка по ободу. Вы сказали мне, что выиграли его у Реннера. – Я повернулась к судьям. – Это кольцо ему подарила Селестина Арджент. Она заказывала его у городского ювелира, сама выбирала камень и сама составляла надпись. Спросите ювелира, высокий суд. Спросите, что там выгравировано.

– Правда! – Баронесса Клов вскочила, необъятная, багровая, счастливая. – Истинная правда, у ювелира заказывала, час просидела! Весь город знает! Я сама…

Дальше её голос утонул. Зал шумел так, что молоток было не слышно вовсе. Председатель поднялся на ноги, и рядом поднялись оба его товарища. В итоге заседание прервали на час.

На перерыв меня увели в комнату для свидетелей, маленькую, с одним окном и двумя стульями. Там меня наконец затрясло. Я сидела, вцепившись в собственные локти, и тряслась, молча, старательно, выпуская из себя всё, что нельзя было показать залу.

Дверь открылась, вошёл Холт со стаканом воды. Поставил на подоконник рядом со мной, посмотрел, как я держусь за локти.

– Полчаса у вас есть, – сказал он. – Здесь никого не будет.

И вышел. Я выпила воду, стуча зубами о стекло, и за полчаса собрала себя обратно, по частям, в том порядке, в каком они разваливались.

Через час всё пошло быстрее.

Люциану Ардженту и Дэмиану Эшфорду огласили приговор стоя в полной тишине. За недозволенный оборот боевых артефактов, за подготовку подлога против имперского наместника, по совокупности. Смертная казнь. Обоим. Бинейле крепость, пожизненно. Даты исполнения будут назначены отдельно.

Зал принял приговор выдохом, одним на всех. Баронесса Клов плакала, теперь уже тихо, в платок, без всякого счастья. Смертная казнь убивает одинаково, про кого её ни читай, и весь зал час назад слышал, как этот человек просил оставить его в живых ради сына.

Дэмиан приговор выслушал молча. Он смотрел не на судей. Он смотрел на меня, через весь зал, не отрываясь, и губы у него шевелились, тихо, на одном и том же слове. Я не стала его разбирать. Я уже слышала это слово сегодня.

А из первого ряда на меня смотрела Корнелия.

Она сидела очень прямо, руки на коленях, горло без жемчуга. Лицо у неё было спокойное, и только глаза жили отдельно от лица. В глазах стояла ненависть. Устоявшаяся, как тёмная вода в колодце. Она не отвела их, когда я посмотрела в ответ. Она хотела, чтобы я видела.

Я видела, миледи. Я всё видела и всё запомнила. И вы запомните.

Селестины в зале не было. Ни в этот день, ни в предыдущие. Говорили, что она не выходит из городского дома, и я представляла, как к её окнам сегодня же полетит новость, брошенная мной с свидетельского места. Жалости не было. Была усталая справедливость, тяжёлая на руку. Она знала, чьи ночи берёт, весь этот год знала. Теперь весь город знал, чьи ночи брала она.

На крыльце суда меня обнял тёплый летний вечер. Толпа выливалась из дверей и обтекала меня, шарахаясь и оглядываясь, свежая сплетня бежала по городу быстрее летающих вокруг ласточек.

А я стояла и дышала. Просто дышала.

– Леди Эшфорд.

Меня обступило двое, в тёмной форме, при оружии. Незнакомые.

– Нам велено вас сопровождать.

– Кем велено?

Они не ответили. Один показал рукой на карету у крыльца, чёрную, без гербов, и открыл дверцу. Я оглянулась на площадь, полную людей, поняла, что выбора мне опять не оставили, и села.

Карета не трогалась.

Она стояла у входа долго, четверть часа, а может больше, я слышала, как расходится и стихает площадь, как переговариваются мои сопровождающие снаружи. Потом дверца открылась, качнув карету, и внутрь молча сел комендант де Варг.

Он сел напротив, ударил костяшками в переднюю стенку, и мы тронулись с места.

Он молчал. Сидел напротив, занимая собой половину кареты, и смотрел на меня, не мигая. Я держала этот взгляд, сколько могла, а потом стала смотреть в окно. Ничего доброго в его взгляде не было.

За окном плыл вечерний город, лавки закрывались, у колодца стояли женщины и говорили. Я знала о чём.

Ни одного вопроса он мне не задал за всю дорогу. Лучше бы допрашивал, честное слово.

Привезли нас в дом Эшфордов.

У ворот стоял пост, во дворе ещё один, наши окна горели через одно. Он вышел первым, подал мне руку. Она у него была твёрдая и горячая, как нагретое дерево.

– Собирайте вещи, – сказал он. – Ваши и ребёнка. На сборы час.

– Зачем?

– Мой сын будет жить в моём доме.

Он сказал это буднично, глядя поверх моей головы на горящие окна, и у меня внутри всё оборвалось. Мой сын. Два слова, и всё, что я строила год, утонуло в двух этих словах.

– Господин комендант. – Я прочистила горло. – Я благодарна вам за защиту, но у меня есть куда ехать. Дом моего отца…

– В доме вашего отца вас убьют. – Он перевёл взгляд на меня, спокойный, без выражения. – Обоих. Дорога туда два дня через леса, дом стоит открыто, охраны у наместника четыре человека и садовник. Подумайте сами, леди Эшфорд. Вы умеете.

Я подумала. Думать было горько, но он был прав.

Корнелия оставалась на свободе вместе с Сайласом, который как приученный пес возьмет след по команде и перегрызет мне горло. В прошлый раз ей хватило суток, чтобы распорядиться мной и Тео. Теперь у неё были причины покрепче алчности. Я отняла у неё сына, дом и имя.

И ещё одно я понимала, стоя перед ним в темнеющем дворе. Он не спрашивал моего согласия не потому, что груб. По драконьим законам, по закону крови, признанное дитя дракона принадлежит его дому, и мать при дитяти. Он мог вообще не разговаривать со мной. Он мог прислать за Тео своих людей с бумагой, и ни один суд империи не встал бы между драконом и его кровью. Вместо этого он стоял тут и объяснял мне про дорогу через леса и четырёх охранников с садовником.

По его меркам это, наверное, была небывалая щедрость.

– Час, – сказала я и пошла собираться.

Корнелию я в доме не встретила. Не знаю, вернулась ли она из города, сидела ли у себя, я не искала и не спрашивала. Я прошла к себе, побросала в дорожный сундук платья, бельё, шкатулку с кулоном матери и письмами отца, всё вперемешку, не глядя. Руки работали сами. Голова была занята другим.