Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Бонус

Венчались мы в начале зимы, в день первого снега.

Дориан предлагал столицу, большой храм, подобающий его чину, и я отказалась. Одну громкую свадьбу с двумя сотнями гостей я уже пережила, второй мне не хотелось.

Мы выбрали малый храм в холмах, в часе езды от Вороньей горки, старый, с потемневшим алтарём, и позвали только своих. Своих набралось на два ряда скамей, и больше нам никто не был нужен.

Отец приехал за три дня и все три дня делал вид, что спокоен. Выдавали его руки. Он брал внука, газету, перчатки, снова внука, и Фелма ходила за ним с каплями, которые он отказывался пить.

Утром перед венчанием он вошёл ко мне, одетый, при орденской ленте, посмотрел и сказал своё «ну». Больше у него ничего не вышло, и мы обнялись молча.

Платье я выбрала сама. Лёгкое, тёплого белого цвета, гладкое, с открытой шеей. В первый раз меня зашивали в парчу, как куклу в витрину, и ворот по чужой воле стоял под самым подбородком. Теперь я оделась так, как хотела дышать. Метку укрыли волосами, по привычке, для чужих глаз, которых в храме почти не было.

Из чужих была одна баронесса Клов.

Не позвать её после дня рождения было бы жестокостью, а баронесса, при всех её шести страницах сплетен в две недели, ни разу за два года не написала обо мне дурного слова. Она приехала в лиловом, с новой шалью, села во второй ряд и заплакала ещё до того, как нас ввели, впрок.

Свидетелем со стороны Дориана стоял Холт.

Он приехал верхом, один, в парадной тёмной форме без наград, и встал у алтаря так, как в караул. За всё утро он произнёс от силы пять слов. «Миледи». «Поздравляю». «Кольца у меня». Лицо у него было неприметное, как всегда, и угрюмое, как всегда, и я в который раз подумала, что за наше знакомство не знаю о нём ничего, кроме фамилии.

Имя я услышала у алтаря.

– Рейнед, – сказал Дориан, протягивая руку за кольцами.

Холт подал их, не дрогнув. А я стояла и переваривала. Рейнед. За все годы, при мне, Дориан ни разу не назвал его иначе как по фамилии, одним словом через плечо. Полное имя он выдал здесь, у алтаря, будто допуск в самое закрытое из дел.

Жрец связал нам запястья серой лентой, старой, мягкой от сотен чужих свадеб. Я смотрела на наши руки, связанные вместе, на браслет чуть выше узла и слушала слова обряда, которые говорила когда-то другому человеку пустым голосом.

– Да, – сказала я.

– Да, – сказал Дориан.

Тео, сидевший у деда на коленях, выбрал эту торжественную минуту, чтобы объявить на весь храм «мама красивая», и храм засмеялся, все два ряда, и жрец тоже, не выдержав. Под этот смех нас и объявили мужем и женой.

На выходе шёл снег. Первый, крупный, неспешный, он ложился на плечи и не таял, и Фелма ревела в голос, чертя охранные знаки над нами, над Тео, над каретой и отдельно над Холтом, который принял свой знак не моргнув.

Пир был домашний, в Вороньей горке, на длинном столе у камина.

Гриза превзошла себя, отец говорил тост и дважды останавливался, пережидая накатившие слезы, Марта сидела за столом как гостья, по настоянию Дориана, и первые полчаса не знала, куда деть руки. Баронесса рассказывала соседке по столу, Фелме, столичные новости, и Фелма ахала на каждом повороте рассказа, и они уже были подруги навек.

Холт сидел по правую руку от Дориана и пил воду.

Я видела, как баронесса, разохотившись, пошла на него в наступление. Не женат ли. Не скучает ли по столице. Не находит ли, что зимние свадьбы самые счастливые. Холт отвечал «нет», «нет» и «не знаю», глядя в свой стакан с водой, и баронесса отступила, впервые на моей памяти не добыв ничего. За что я налила ей лучшей наливки лично.

– Вы не пьёте, Холт? – спросила я его позже, проходя мимо с кувшином.

– Не пью, миледи. – Он помолчал и добавил, глядя в стол: – Зарёкся. Давно.

Больше он не сказал ничего, и по его лицу было ясно, что продолжения не будет ни за этим столом, ни за каким другим. Я не стала спрашивать. Вечером, когда гости шумели у камина, я поймала Марту в буфетной и кивнула в сторону зала.

– Марта. Холт. Вы что-нибудь про него знаете?

Марта вытерла руки, посмотрела на меня и ответила не сразу.

– Знаю, миледи. Потому и говорю вам. У этого человека своё горе и свой зарок, и он с ними давно договорился. Захочет, сам расскажет. Не захочет, значит, так тому и быть.

– Вы всех в этом доме знаете лучше, чем они себя.

– Работа такая, – сказала Марта и унесла поднос.

А ещё за этим столом я не пила вина.

Бокал мне наливали, я поднимала его на тостах, подносила к губам и ставила. К третьему тосту Марта смотрела на меня поверх блюда с пирогом долгим взглядом. К пятому она уже улыбалась в этот пирог так, что мне пришлось сделать ей страшные глаза. Марта кивнула и до конца вечера сияла молча. Нюх у неё как у гончей.

Гости разошлись за полночь. Отца с Фелмой устроили в южном крыле, баронессу в парадной гостевой, о чём она мечтала вслух ещё с прошлого раза. Тео уснул у Марты на руках прямо за столом, на четвёртом куске пирога.

Наверх мы поднимались вдвоём, по тёмной лестнице, и его ладонь лежала у меня на пояснице, тёплая через шёлк.

В спальне горели свечи и пахло сиренью, сушёной, из летнего сада. Марта постаралась и здесь. Дориан закрыл дверь, повернулся, и я увидела в его глазах то самое, знакомое, тёмное и жаркое, отчего у меня всегда слабели колени. Он шагнул ко мне.

– Подожди, – сказала я и упёрлась ладонью ему в грудь. – Сначала главное.

Он остановился. Ждал, не убирая рук с моей талии, и сердце под моей ладонью стучало сильно и часто.

– К лету в этом доме станет на одного де Варга больше.

Он замер. Я смотрела, как до него это доходит, и как темнота в его глазах уступает место чему-то оторопелому, мальчишескому, чего я не видела в нём никогда.

– Давно знаешь?

– Две недели.

– И молчала.

– Хотела подарить на свадьбу. – Я улыбнулась. – Прими как приданое.

Его ладонь легла мне на живот, поверх шёлка, осторожно, будто там уже можно было что-то услышать. Он постоял так, наклонил голову и прижался лбом к моему лбу, как часто теперь делал.

– Богатое приданое, – сказал он хрипло.

А потом было всё остальное.

Свечи мы не гасили, и я видела его лицо всю ночь, и это… будоражило. Он был жаден, как в гон, и трезв, как никогда в гоне, и от этого сочетания у меня земля уходила из-под ног. Шёлк он с меня снял целым, медленно сводя меня с ума, и своё нетерпение держал в узде до тех пор, пока я сама не сорвала его с этой узды.

Он был везде. Его руки помнили меня наизусть, но всё равно изучали заново, будто жена оказалась новой женщиной, отличной от невесты. На животе его ладонь каждый раз замедлялась, тёплая, бережная, и шла дальше, и от этой секундной бережности посреди пожара меня выгибало сильнее, чем от самого пожара.

Моё имя он говорил мне в кожу. Его я выдохнула бездумно, где-то посреди ночи, и почувствовала, как он улыбается мне в шею, в метку, довольный, как мальчишка.

Угомонились мы под утро. За окном всё шёл снег, белый свет от него лежал на потолке, свечи догорели, и в доме спали все, кого я любила.

– Жена, – сказал Дориан мне в волосы, пробуя слово.

– Муж, – ответила я, нежась в его объятиях. – Хочу, чтобы так было всегда.

– Так и будет, – ответил он, скользнув по моей руке и обхватив запястье рядом с браслетом. – Обещаю.

Конец