Текст книги "Подари мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Майарана Мистеру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 5

Я села. Корнелия расположилась напротив, поставила свечу между нами и сложила руки на коленях. За окном ещё стояла темень, и в стекле отражались два наших лица, её спокойное и моё мятое.

– Вы умная девочка, поэтому я буду коротка. – Она говорила вполголоса, гладко, заранее сложенными фразами. – Сегодня вы войдёте в род. С этого дня всё, что было до алтаря, остаётся до алтаря. Вы понимаете меня?

– Не совсем, миледи.

Понимала я прекрасно. Просто хотела, чтобы она произнесла это вслух, своими губами, в пять утра, при свече.

– Мой сын горд. – Корнелия наклонилась ко мне через свечу. – Мужчины не любят напоминаний о том, чем они не распоряжались. В вашей спальне не было никакого дракона, дитя моё. Ни сегодня не будет, ни через год, никогда. Ни словом, ни вздохом, ни взглядом. Для мужа вы начинаетесь этой ночью.

Свеча потрескивала. Я смотрела на её руки, ухоженные, спокойные, с обручальным кольцом вдовы, и думала: вот этими руками ты через полтора года подпишешь Сайласу мою смерть, а сейчас учишь меня, как вздыхать в постели твоего сына.

– Я поняла, миледи.

– Будьте с ним ласковы. Мужчину привязывает не красота, запомните это, красота приедается. Мужчину привязывает покой. – Она поднялась и оправила юбки. – И ещё, милая. После обряда, я полагаю, вы исполните традицию до конца.

– Чешуя перейдёт роду, миледи. Как положено.

– Вот и славно. – Она взяла свечу, у двери обернулась, и голос её потеплел на градус. – Добро пожаловать в семью, Амалия.

Дверь закрылась. Я сидела в темноте и слушала, как удаляются её шаги и звенят ключи.

Добро пожаловать в семью.

Одевали меня долго, вчетвером.

Нижние юбки, корсет, чулки, само платье, тяжёлое, как хорошая кольчуга. Ворот, поднятый по требованию Корнелии, стоял под самым подбородком и закрывал шею целиком. Я была ему благодарна: под ним не видно было, как я сглатываю.

Кулон матери я надела под лиф, на голое тело. Фелма увидела и ничего не сказала, только поджала губы, чтобы не разреветься раньше времени. Разревелась она на фате.

– Красавица, – всхлипывала она, расправляя кружево. – Всем красавицам красавица. Мать бы поглядела…

– Фелма.

– Молчу.

Отец ждал внизу, в парадном сюртуке, с орденской лентой, которую надевал трижды в жизни. Увидел меня на лестнице и встал по стойке, как на смотре. Только желваки выдали.

– Ну, – сказал он. – Ну.

И больше ничего не сказал, а предложил мне руку.

В карете отец молчал. Смотрел в окно, на мокрые поля, и держал мою руку на своём колене, накрыв сверху ладонью, как в детстве, когда мы ездили к бабке в горы и я боялась обрывов. Так и доехали, не сказав ни слова. Всё нужное мы сказали вчера в саду, а ненужного он говорить не умел.

Храм был набит битком: провинция съехалась вся, до последнего захудалого рода. Пахло воском, ладаном и мокрой шерстью, у дверей толпились те, кому не хватило мест. Я шла по проходу под руку с отцом, и по сторонам поворачивались головы, ряд за рядом, как колосья на ветру.

У алтаря ждал Дэмиан. Красивый. В синем с серебром, причёсанный волосок к волоску, и улыбался он мне так, что три дамы в первых рядах приложили платки к глазам.

В прошлой жизни я шла по этому проходу и не чувствовала пола под ногами. Я смотрела на него и думала: за что мне такое счастье. Дословно так и думала. Вот именно этими словами.

Теперь я шла и считала. Шагов до алтаря тридцать два. Свидетелей две сотни. Полтора года до плахи, если позволить.

Отец передал мою руку Дэмиану. Ладонь у жениха была холодная и чуть влажная, и я отметила это с удовольствием: нервничает. Не из-за меня, понятно. Из-за двух сотен свидетелей и матери в первом ряду.

В третьем ряду, между матерью и какой-то тёткой в лиловом, сидела Селестина. Лицо у неё было прилежное и праздничное. Только пальцы работали: они выдёргивали из кружевного платочка нитку за ниткой и складывали их на колено.

Я поймала себя на том, что смотрю на эти пальцы с сочувствием. Рви, милая. Знала бы ты, как охотно я отдала бы его тебе прямо сейчас, вместе с лентой, кольцами и матушкой в придачу.

Жрец связал нам запястья серой лентой и начал читать. Я стояла, смотрела на огонь алтаря и повторяла за ним слова обряда безэмоциональным голосом.

На середине обряда я почувствовала взгляд. Не общее внимание зала, к нему я притерпелась за день, а один взгляд, тяжёлый и точный, между лопаток.

Я не обернулась. В нужном месте я сказала «да».

– Да, – сказал Дэмиан.

Пусть так.

Лента развязана, кольца надеты, толпа выдохнула и захлопала. Дэмиан наклонился и поцеловал меня. Поцелуй был бережный и рассчитанный на публику, и публика одобрительно загудела. Губы у него были мягкие.

Я улыбалась. Фата, слава небу, смягчает любую улыбку.

Мы шли обратно по проходу под гул и поздравления, и у самых дверей я его увидела.

Комендант стоял в стороне от толпы, у колонны, в парадном тёмном мундире. Гости держались от него на три шага, будто у колонны топилась печь. Он смотрел на нас. На меня.

Локоть Дэмиана под моей рукой сделался деревянным. Где-то позади шумно набрала воздуха Корнелия.

Я наклонила голову, приветствуя, как положено приветствовать дракона. Он не ответил. Просто смотрел, и взгляд у него был равнодушный, поверх всего свадебного шума.

Тебя звали из вежливости. Звали и молились всем домом, чтобы ты не пришёл. А ты явился.

Пир накрыли в большом зале, на две сотни приборов. Коменданта усадили по правую руку от Корнелии, на место, которое спешно освободил какой-то барон. Первые полчаса зал разговаривал вполголоса.

Он не ел. Пил воду и слушал тосты так, как, наверное, слушал доклады у себя в управе.

К нам он подошёл один раз.

– Леди Эшфорд. – Он наклонил голову ровно настолько, насколько требовал протокол. Золотые глаза были ясные и холодные. – Поздравляю. Вы своего добились. Долгой семейной жизни.

– Благодарю, ваша светлость. – Я присела в реверансе и посмотрела ему в лицо. – Ваш вклад в моё счастье неоценим.

Рядом со мной перестал дышать Дэмиан. Комендант смотрел на меня три долгих удара сердца, и в глазах у него что-то происходило. Потом уголок рта дёрнулся, зло и быстро.

– Не сомневаюсь, – сказал он и вернулся к столу.

Тосты пошли по кругу с холодных закусок и к жаркому сделались длинными.

Люциан поднялся с бокалом ближе к десерту, дождался тишины и обвёл зал глазами.

– За молодой дом, – сказал он. – За красоту, за верность. И за наследников, которых мы все ждём. Пусть род Эшфорд умножится.

Зал грохнул одобрением. Дэмиан встал и поклонился, Корнелия прижала руку к груди. Я подняла бокал и пригубила, не чувствуя вкуса.

За наследников. Умножайся, род Эшфорд. Я тебя умножу так, что мало не покажется.

Первый танец молодых открывал бал. Дэмиан вёл уверенно и красиво, потому что чувствовал, что на нас все глаза зала.

– Ты сегодня красивее всех, – сказал он мне на ухо. – Я самый завидный муж провинции.

– Ты преувеличиваешь.

– Ничуть. Спроси кого хочешь.

Я улыбалась и считала фигуры танца. И с первой фигуры до последней я чувствовала со стороны столов его взгляд, ровный и тяжёлый, как ладонь на затылке.

Не смотри туда. Считай.

Поворот. Через его плечо открывался угол зала, где у колонны стояли Люциан с Корнелией. Люциан говорил, наклонившись к её уху, недолго, фраз пять. Корнелия слушала, глядя в зал перед собой, и за всё это время ни разу не улыбнулась, хотя вокруг все праздновали свадьбу её сына.

Когда танец кончился и нас обступили с поздравлениями, Корнелия уже снова сияла, а Люциан любезно склонялся к руке какой-то графини. О чём бы они ни говорили у колонны, к свадьбе это отношения не имело.

Я запомнила и это.

Селестина подошла с поздравлениями под конец, когда очередь схлынула. Расцеловала меня в обе щеки, обдав тёплым запахом духов.

– Вы самая красивая невеста, какую я видела, – сказала она, сияя. – Дэмиан весь вечер смотрит только на вас. Мне бы так.

– Будет и у вас, милая.

– Обещаете? – Она засмеялась, легко и звонко, и отошла к матери.

Комендант уехал до десерта, не прощаясь с хозяевами. Корнелия проводила его до дверей, вернулась легче на десять лет и велела подавать игристое.

И только тогда по залу пополз шёпот. Начал его толстый сосед Эшфордов, который весь вечер пил, а теперь наклонялся то к одному, то к другому: слышали? У зерноторговца на нижней пристани амбары опечатали. Люди коменданта. Вчера пришли, всё перемерили и повесили печати, а хозяина увезли в управу.

Шёпот полз от стола к столу, и лица делались задумчивые. Корнелия перехватила его на середине зала.

– Господа, – сказала она громко, с улыбкой, поднимая бокал, – сегодня в этом доме говорят только о любви.

Гости засмеялись и выпили за любовь. Разговор про амбары свернулся, как молоко.

Отец уезжал назавтра с рассветом, и прощались мы вечером, когда гости ещё гуляли. Он вывел меня из зала в холодную галерею, подальше от музыки.

– Хозяйство у них крепкое, – сказал он, глядя в тёмное окно. – Люди сытые. Муж твой… – Он пожевал губами. – Гладкий у тебя муж. Ну да ты сама выбирала.

– Сама, отец.

– Пиши мне. Не гладкое пиши, слышишь? Живое. – Он повернулся и взял меня за плечи. – И если что, Ами. Что угодно. Один гонец, и я здесь. Наместник я или кто.

– Обещаю.

Он притянул меня, ткнулся губами куда-то в фату, развернулся и ушёл в зал, к огням, очень прямой и очень старый со спины.

Один гонец, папа. Ты даже не представляешь, как сильно я буду молиться, чтобы не понадобилась.

Фелма уезжала с ним.

Так было положено: служанка невесты возвращается в род, из которого невеста вышла. Теперь меня будут одевать здешние, вышколенные, с глазами Корнелии на затылке. Я знала это с самого начала и всё равно оказалась не готова.

Она расшнуровывала меня в последний раз и ревела, уже не таясь.

– Как же вы тут одна, миледи… среди этих…

– Фелма.

– Молчу… Не молчу! – Она развернула меня к себе за плечи, маленькая, зарёванная, отчаянная. – Вы же не такая стали, я же вижу. Вы же будто на войну собрались, а не замуж вышли. Хоть бы словечко мне, хоть бы полсловечка…

Я взяла её мокрое лицо в ладони.

– Слушай меня. Служи отцу. Береги его.

Фелма замерла. Слёзы у неё ещё катились, а глаза уже сделались внимательные и трезвые.

– Конечно, – ответила она. – Как же иначе.

– Умница. Всё, иди собирайся.

Она поклонилась мне в пояс, по-старому, как моей матери, и вышла, прижимая к груди свой узелок с шитьём.

Вот теперь я осталась в этом доме по-настоящему одна. Как и было задумано. Задумано мной, напомнила я себе. Помогло не сильно.

Чешую я отдала в тот же вечер.

Когда гости схлынули, а музыканты доигрывали для самых стойких, я поднялась к себе, распорола стежки на корсете и спустилась в малую гостиную, где у камина сидели мать с сыном. Оба замолчали, когда я вошла.

– Традиция исполнена до алтаря. – Я протянула Дэмиану свёрток. – Исполним её до конца. Чешуя принадлежит роду Эшфорд.

Дэмиан развернул платок. Чёрная пластина поймала каминный огонь и залоснилась, и мой муж просиял, будто ему вручили пони.

– Амалия… – Он поднял на меня глаза. – Спасибо.

– Дитя моё. – Корнелия встала, подошла и расцеловала меня в обе щёки, сухо и торжественно. – Я знала, что не ошиблась в вас.

Она забрала у сына чешую, взвесила на ладони и понесла к сейфу сама, не откладывая до утра. Ключи пропели ей вслед всю дорогу.

Я смотрела ей в спину и думала: вот и всё. Строптивую невесту объездили за неделю. Сначала показала зубки, потом дракон, потом свадьба, и вот она уже ручная, несёт в дом сокровища и заглядывает в глаза. Так это выглядит с вашей стороны, миледи, и смотрите на это почаще.

Дэмиан догнал меня на лестнице, взял за руку и пошёл рядом, через ступеньку, с куражом. От него крепко пахло игристым. На верхней площадке его качнуло, он поймал перила и засмеялся сам над собой.

У дверей спальни, моей новой спальни, супружеской, он остановился, развернул меня к себе и заправил мне за ухо выбившуюся прядь. Глаза у него блестели, и смотрели они на меня с небольшой рассеянностью.

– Наконец-то, – сказал он. – Наконец-то ты моя, жена.

В спальне горели свечи и ждал графин с напитком. Дэмиан налил себе, отсалютовал мне бокалом и выпил, не отрываясь. Потом потянулся ко мне.

– Дай мне четверть часа. – Я перехватила его руки и улыбнулась. – Я хочу привести себя в порядок для мужа. Подожди меня.

– Четверть часа. – Он поднял бокал. – Ни минутой больше, жена.

В купальне я заперла задвижку, открыла воду и села на бортик.

Вода набиралась, от неё шёл пар. Я разделась, забралась в тепло и стала слушать. За стеной ходили: шаги, звяканье стекла о стекло, обрывок песенки, снова стекло. Мой муж праздновал.

Я медленно мыла руки, палец за пальцем. Доливала горячей, когда остывало. Считала. На втором десятке минут за стеной скрипнула кровать. Потом ещё раз. Потом стало тихо, и в тишине проступил новый звук, ровный и низкий.

Храп.

Я выждала ещё сотню ударов сердца, вылезла, вытерлась и надела сорочку.

Дэмиан спал поперёк кровати, в рубашке и одном сапоге, свесив руку. Пустой бокал лежал на ковре, второй, недопитый, стоял на столике у изголовья. Свечи догорели до половины.

Я подняла бокал с ковра, чтобы не раздавил, задула свечи и легла на своей половине, поверх покрывала, лицом к окну.

За спиной мой муж завозился, подтянул к себе подушку и обнял её.

– М-м, – пробормотал он в неё нежно. – Тина…

Глава 6

Проснулась я от стона.

Дэмиан сидел на краю кровати спиной ко мне, держал голову обеими руками и стонал сквозь зубы, стараясь делать это тихо. Второй сапог валялся посреди ковра, куда мой муж, судя по всему, зашвырнул его во сне.

Я лежала не шевелясь и смотрела ему в спину.

Он встал, добрёл до столика, понюхал недопитый бокал и содрогнулся всем телом. Налил воды из умывального кувшина, выпил, налил ещё. Потом обернулся и увидел, что я не сплю.

– Амалия. – Голос был сиплый. Он прокашлялся и начал заново, уже с интонациями: – Доброе утро, жена.

– Доброе утро.

Он подошёл, сел рядом и взял мою руку. Глаза у него были больные и бегали: по мне, по постели, по своей рубашке, застёгнутой наперекосяк. Я видела, как он размышляет и как эти размышления у него не сходятся.

– Вчера я… – Он потёр висок. – Праздник вышел долгим. Я был не в лучшей форме.

Я опустила глаза и поправила бретель сорочки. Медленно.

– Всё было хорошо, Дэмиан.

Пауза вышла длинной. Я не поднимала глаз и слушала, как он дышит. Потом он поднёс мою руку к губам и поцеловал в костяшки, бережно, с чувством.

– Прости, что потом уснул так… по-солдатски. – Он усмехнулся сам над собой. – Игристое у матушки коварное.

– Ты устал. Это простительно мужу.

– Ты чудо, – сказал он серьёзно. – Мне все говорили, что я счастливчик, но такого чуда я не заслужил.

Тут я была с ним совершенно согласна.

Он ушёл приводить себя в порядок, а я осталась сидеть в постели. Вот и всё. Ночь, которой не было, состоялась: муж запомнит её со слов жены, а жена оказалась щедра. Врать оказалось до смешного легко. Люди сами достраивают то, чего стыдятся не помнить.

За завтраком Корнелия изучала нас обоих поверх кофейной чашки.

Дэмиан был бледен и героически ел. Я была тиха и опускала ресницы, когда муж смотрел в мою сторону. Молодая жена наутро после брачной ночи обязана быть смущённой, и я выдавала смущение отмеренными порциями.

К концу завтрака Корнелия расслабилась и заговорила о визитах, которые нам предстоит нанести. Экзамен я сдала.

Первая неделя замужества прошла у моего мужа под знаком вины.

Он присылал мне цветы из оранжереи. Он подарил мне кобылу, смирную, серую в яблоках, и лично выводил меня на прогулку по парку. Он был внимателен, остроумен и нежен ровно настолько, чтобы весь дом видел: молодой лорд Эшфорд обожает жену.

Я принимала всё со сдержанной благодарностью. Вина у мужчин быстро превращается в уступки. Пусть копится.

На пятый день, вручая мне очередную орхидею, он расщедрился окончательно:

– Проси что хочешь. Любой каприз молодой жены.

– Любой? – Я сделала вид, что задумалась. – Тогда отдай мне библиотеку.

– Библиотеку?

– Разреши мне разобрать её. Там всё стоит как попало, я смотрела: хроники вперемешку с романами, половина не разрезана. Дома я вела отцовскую библиотеку. Скучаю по этому занятию.

Дэмиан рассмеялся с облегчением: каприз выходил дешёвым.

– Вся твоя. Хоть переставь там всё вверх ногами.

Я поблагодарила и поцеловала его в щёку, мысленно уговаривая себя не тереть брезгливо губы. Библиотека занимала угловую комнату во втором этаже, и от её дверей до светлого дуба кабинета было одиннадцать шагов. Теперь у меня было законное право проводить в этом крыле часы.

Каприз действительно вышел дешёвым. Для него.

На восьмой день, вечером, он пришёл в спальню трезвым.

Я поняла это по шагам ещё в коридоре: трезвые шаги, ровные, с намерением. Он вошёл, сел на край кровати с моей стороны и положил руку мне на плечо.

– Дэмиан. – Я накрыла его руку своей и виновато вздохнула. – Прости. Сегодня нельзя. Женские дни.

– О. – Он моргнул. – Конечно. Прости, я не…

– Ничего.

– Отдыхай. – Он поцеловал меня в лоб и поднялся. – Доброй ночи, дорогая.

У двери его плечи распрямились. Он вышел лёгким шагом, и через минуту из его гардеробной донеслась вчерашняя песенка про мельникову дочку.

Я лежала в темноте и беззвучно смеялась. Мой муж получил законный повод не исполнять супружеский долг и унёс его из спальни, как награду. Ему не нужна я. Ему нужно, чтобы всё выглядело правильно.

Нам обоим было нужно одно и то же. Идеальный брак.

На прогулках верхом мой муж любил поговорить.

Серая кобыла шла подо мной смирно, парк стоял в утреннем тумане, и Дэмиан рассказывал: про соседей, про планы перестроить конюшни, про столичные новости. А потом, между делом, поворачивал к другому:

– Отец пишет тебе? Как он там, в своих заботах?

– Пишет. Жалуется на секретаря и на погоду.

– Тяжёлая ноша, наместничество. – Он покачал головой с сыновним сочувствием. – Налоги, рекруты, поставки, и за всё отвечай головой. Помощников-то у него довольно? Кому он доверяет из своих?

– Я в его дела никогда не входила, Дэмиан. Женщине они скучны.

– И правильно. – Он улыбнулся и сменил тему.

Через прогулку он возвращался к этому снова, всякий раз с другого бока: а велика ли у отца канцелярия, а часто ли он ездит по гарнизонам, а кто ведёт его переписку со столицей. Вопросы были невинные, тоном скучающим, и полтора года назад я отвечала бы на них не задумываясь.

Теперь я отвечала не задумываясь и пусто, понимая прекрасно, что мой муж собирал информацию о моем отце по крупицам. Будто делал это для кого-то, и даже не прятался, потому что от жены прятаться незачем.

Спрашивай, милый. Я тебе даже помогу. Ближе к делу я подскажу тебе такое, от чего вся ваша постройка ляжет набок.

Отсмеявшись, я прикинула на пальцах. Женскими днями можно прикрываться неделю. Потом усталостью, головной болью, поездкой к портнихе. Месяц я протяну. А через месяц, если ночь гона сделала своё, прикрытие мне выпишет лекарь, и оно будет действовать до самых родов.

Если сделала. Об этом «если» я запрещала себе думать.

Недели пошли одинаковые, хоть заводи их по часам.

По утрам завтрак втроём. Потом Корнелия занималась домом, Дэмиан бумагами или отъездами, а я осваивала ремесло молодой леди Эшфорд: отвечала на поздравительные письма, принимала соседок, выучила, кто из них с кем не разговаривает и почему. Соседки находили меня прелестной. Я и была прелестной: слушала, распахнув глаза, и мотала на ус всё, что сыпалось из них вместе с крошками печенья.

Сыпалось щедро. Баронесса Клов, самая частая гостья, приходила парой со своей золовкой, и вдвоём они покрывали сплетнями всю провинцию.

– А комендант-то всё сидит, – говорила баронесса, принимая третью чашку. – Из управы не выходит. Весовщиков затребовал, всех до одного, с книгами за три года. Мой Готфрид говорит: к зиме половина пристани по миру пойдёт.

– И поделом, – поджимала губы золовка. – Довешивали.

– Все довешивают, душа моя. Не всех проверяют.

Я разливала отвар и слушала. Комендант сидел в управе, тряс весовщиков, и провинция уже поняла главное: он приехал надолго и копает подряд. Для Эшфордов это значило одно, для меня совсем другое, и своё «другое» я убирала подальше, к прочим запретным мыслям.

– А младшая Арджент, слышали? – Баронесса понизила голос до сдобного шёпота. – Заказала у ювелира мужской перстень. С гравировкой. Сама выбирала камень, час просидела.

– Жених? – ахнула золовка.

– В том и дело, что жениха нет. Спрашивается, кому.

Обе повернулись ко мне, полные надежды: молодая леди Эшфорд дружна с Арджентами, вдруг знает. Я развела руками и предположила, что перстень для лорда Люциана, к юбилею. Дамы разочарованно согласились.

Ключей мне не дали.

– Хозяйство пока останется на мне, дитя моё, – сказала Корнелия, когда я со всей почтительностью спросила о своих обязанностях. – Вам надо освоиться. Успеете ещё, наносите этих ключей на своём веку.

Она похлопала меня по руке и удалилась, звеня. Я поклонилась ей вслед. Освоиться. В переводе с её языка: в этом доме ты гостья с кольцом, и не забывай об этом.

Я и не забывала. Я помнила об этом каждый раз, когда проходила мимо светлых дубовых дверей кабинета, куда меня по-прежнему не звали.

Дважды за месяц Дэмиан возвращался из своих отъездов затемно.

Я не спала и слышала: копыта по брусчатке, голос конюха, шаги по лестнице мимо моей двери, к своей гардеробной. Наутро он был свеж, любезен и говорил, что засиделся у Реннера за картами.

После второго раза он зашёл пожелать мне доброй ночи прямо с дороги и наклонился поцеловать в лоб. От его сюртука пахло лошадью, мокрой пылью и, тонко, поверх всего, тёплыми духами. Я уже встречала этот запах. Им обдало меня на собственной свадьбе, вместе с поздравлениями и пожеланием счастья.

– Хорошо съездил? – спросила я.

– Скучно. – Он зевнул в кулак. – Реннер стал скверно играть. Спи, дорогая.

Я послушно закрыла глаза. Скверно играет твой Реннер, милый. Зато ты играешь всё лучше.

От отца пришло письмо: доехали благополучно, Фелма ревела до самой заставы, секретарь без него окончательно запустил дела, сплошные радости. В конце, после подписи, стояла приписка: «Пиши живое».

Я села и написала ему живое. Про кобылу в яблоках, про соседку, которая красит брови углём и от дождя они текут, про то, что здешняя кухарка кладёт в тесто вдвое меньше масла, чем наша, и пироги у неё получаются постные, как её лицо. Письмо вышло на четыре страницы. Запечатывая его, я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Пусть читают. В этом письме не было ничего, кроме дочери, которая скучает. И это тоже была правда, просто не вся.

А на исходе четвёртой недели меня замутило от копчёного гуся.

Гуся подали к обеду. Я наклонилась над тарелкой, вдохнула и еле успела поднести к губам салфетку. Комнату повело, во рту стало кисло, и пришлось долго и старательно дышать носом, глядя в скатерть.

– Вам нехорошо, дорогая? – спросил Дэмиан.

– Душно, – сказала я. – Прошу простить.

Наутро та же история вышла с кофе. Любимый запах встал поперёк горла, чашку пришлось отодвинуть и попросить отвара. День спустя я разревелась над письмом соседки, над списком гостей к её именинам, ревела четверть часа и не могла объяснить себе почему.

Я узнала их сразу, по первой же дурноте. С Тео начиналось именно так: гусь, кофе, слёзы на ровном месте.

Вечерами я запирала дверь, ложилась, клала ладонь на живот и лежала так подолгу. Там ничего ещё не чувствовалось, ни толчка, ни тяжести, одна моя ладонь и тишина. Но я разговаривала с этой тишиной.

Здравствуй, говорила я ей. Здравствуй. Это снова я. Иди ко мне, маленький, я всё решу, иди. Больше тебя никто не обидит.

Днём я это счастье прятала. Затягивалась, ела через силу, дурноту списывала на духоту и погоду. Мне нужно было время: собраться, обдумать, решить, когда и как подать эту новость дому.

Я забыла, с кем живу.

За завтраком в конце недели меня повело от паштета. Я переждала, глядя в скатерть, отпила воды и подняла глаза.

Корнелия смотрела на меня через стол. Она отставила чашку, сложила руки и прошлась по мне взглядом сверху вниз.

– Дитя моё, – сказала она нежно. – А когда у вас в последний раз были крови?