Текст книги "Жизнь на кончиках пальцев - 2 (СИ)"
Автор книги: Маруся Новка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава седьмая
Маша запретила отцу встречать себя после работы.
Ну а что?! Папа так устает в мясной лавке! Пусть лучше отдохнет пару лишних часов, а не бежит к кафе при любой погоде. Тем более что спустя полгода девушка поняла – она добирается домой не одна. Что позади неё, в нескольких метрах, следует юноша, чье имя к этому времени она уже знала.
Мишель Дювье не торопил события. Эти русские – они такие странные. К русской барышне нельзя подойти на бульваре, нельзя подсесть за столик в кафе, нельзя предложить бокал вина, что он уже давно сделал бы, будь на месте Маши француженка, открытая, смешливая, раскрепощенная мадемуазель. Одна из тех, с кем он коротал ночь два раза в неделю.
Однажды, увидев, что девушку не встречает отец, он решил сопроводить её к дому, благо идти всего-то два квартала. Вскоре, это провожание вошло в привычку. Мишель совсем уж было собрался перевести их своеобразное знакомство на следующий уровень, когда девушка сама сделала первый шаг.
– Зачем вы меня преследуете, мсье Дювье? – она остановилась и обернулась так резко, что Мишель едва не наскочил на неё.
– Я вас не преследую, мадемуазель, а провожаю, – попробовал разъяснить ситуацию.
– Зачем?
– Ну как зачем? – заулыбался. – А зачем провожает молодой человек понравившуюся ему девушку?
– Я не могу вам понравиться, – Маша растерялась от такой откровенности. – Вы меня совсем не знаете!
– Так позвольте узнать! – Дювье понял, что именно сейчас он должен переломить ход событий в свою пользу. – Позвольте провожать вас не крадучись по пятам, а официально, милая Мари!
– Хорошо, – кивнула, – идемте, – и зашагала по тротуару рядом с улыбнувшимся, довольным маленькой победой сопровождающим.
* * *
Отношения Маши и Мишеля развивались очень медленно.
Хозяйка кафе только укоризненно покачивала головой, глядя, как удаляется вечером пара. Учить уму-разуму упрямую русскую она не намерена, да и толку в этом будет мало. Эти странные русские не понимают, что им хотят добра и поступают по-своему.
Провожая девушку, Дювье с восторгом рассказывал ей о романе, который пишет, о том, как он восхищается русским балетом, Сержем Дягилевым, да и всеми русскими женщинами. Маша слушала молча. На вопрос Мишеля, почему она покинула такую прекрасную страну, где живут удивительные люди, ответила, что так решил папа. И сколько бы ни пытался Дювье узнать хоть что-то еще о прошлом семьи девушки, ему это не удалось. Маша либо отмалчивалась, либо ограничивалась ничего не значащими короткими ответами.
Зато «эта русская» была превосходной слушательницей! А Мишель так любил поговорить о себе и своем романе! И так переживал, что «дорогой Серж» не сможет в эту зиму быть в Париже, чем лишает его возможности насладиться новым спектаклем. Что личная встреча, так необходимая для продолжения работы над романом, отодвигается в непонятное будущее.
Чем ближе Мария сходилась с Дювье, тем больше она отдалялась от отца.
В одно пасмурное дождливое утро ноября двадцать третьего года, Как всегда собираясь на работу, Маша удивилась, что отец, отправлявшийся в мясную лавку раньше неё, все еще дома.
– Что случилось, папа? – забеспокоилась. – Ты захворал?
– Здоров, – ответил угрюмо. – Отказал мне в месте овернец! – стукнул кулаком по столу. Взглянул в испуганное лицо дочери: – Но ты не переживай, Манюня! Я найду новую работу!
– Конечно, найдешь! – уверенно ответила Маша.
Но шли дни и недели, а брать на работу мужчину, которому под пятьдесят, никто не торопился.
Все чаще, возвращаясь домой, Маша заставала отца спящим. И хорошо, если в кровати. Иногда папа засыпал сидя за столом, уронив голову на скрещенные руки. Девушка убирала в угол стоявшие на столе пустые бутылки из-под дешевого вина и отводила вяло оправдывавшегося отца в спальню. Шла к себе, ложилась в постель и долго не могла уснуть, думая о том, как ей жить дальше. С висевшей на стене картины на внучку, с сопереживанием во взгляде, смотрела Евдокия Оленина.
Маша попросила владелицу кафе дать ей в обслуживание еще несколько столиков и хозяйка с радостью согласилась. Одна из официанток недавно вышла замуж и уволилась. Лучше, да и не столь финансово обременительно, разделить её столики между двумя оставшимися, чем искать и нанимать новую девушку.
К концу дня Маша уставала так, что еле передвигала ноги, идя домой.
А на бульварах Парижа вовсю цвели каштаны. Вечерний воздух пьянил и будоражил. Да и разве бывает по-другому, когда ты молода?! Когда рядом с тобой мужчина, нравящийся все больше день ото дня.
И так хочется пройтись еще немного. Еще насколько минут провести на улице, а не идти в душную мансарду, где её снова встретит изрядно выпивший отец.
Прогулки после работы становились все продолжительнее, пока одна из них не закончилась тем, что остановившись у какого-то дома, Дювье сообщил:
– Здесь я живу, – спросил осторожно: – Может, зайдем?
– Хорошо, – кивнула Маша и шагнула в новую жизнь.
* * *
Она проснулась, когда за окном едва забрезжил рассвет. Выскользнула из постели, стараясь не потревожить и не разбудить Мишеля. Начала быстро одеваться.
– Куда ты? – пробормотал сквозь сон Дювье.
– Нужно бежать домой. Там отец, наверное, с ума сходит.
– Подожди, – постарался разлепить глаза, – я сейчас встану и провожу тебя.
– Не нужно, – отмахнулась, – здесь ведь недалеко. Я сама доберусь.
– Ну, тогда беги, – любовник перевернулся на другой бок и тотчас уснул.
Войдя в мансарду, Маша поняла, что папа вряд ли даже заметил её отсутствие, потому как храпел, запрокинув голову и не выпуская из руки полупустую бутылку.
– Ох, папа, – вздохнула, – что же нам с тобой делать? – перекинула руку отца через плечо и поволокла его в кровать.
Из горлышка выпавшей из руки мужчины бутылки на пол тонкой струйкой вытекало вино.
* * *
– Я хочу познакомить тебя с отцом, – сообщила однажды Маша любовнику.
– Зачем? – переполошился Дювье. – Сейчас не самое лучше время для заключения брака.
– Я не собираюсь замуж, – успокоила, – но я сплю с тобой больше года. Остаюсь на ночь в твоей квартире. И не хочу, чтобы папа беспокоился, не зная где и с кем я.
– Хорошо, – согласился, – скажешь, когда и я куплю бутылку хорошего вина.
– Не нужно, – покачала головой Маша. – Мой отец не пьет!
– Что, совсем? – удивился.
– Совсем!
* * *
Только спустя год после увольнения из мясной лавки отцу Маши удалось отыскать работу. И, как ни странно, помог ему в этом один из собутыльников, которому он жаловался на то, что оказался на шее у дочери и как жить с этим – не знает.
Такой же, как и отец Маши, любитель выпить, рассказал, что в пекарню неподалеку нужен тестомес. Прежний ушел, а хозяин и его сыновья сами не справляются. И если место еще не занято, а собутыльник поторопится, то, вполне возможно работу он получит.
Уже следующим утром отец Маши стоял перед владельцем пекарни. Он был выбрит, одет в свой лучший костюм и надеялся только, что румяный француз, такой же пышный, как и его багеты, не унюхает запах перегара.
– Вы приняты, – сообщил хозяин пекарни, оглядывая хорошо сложенного и крепкого мужчину, – но если я еще когда-нибудь пойму, что вы пили накануне – считайте это своим последним рабочим днем.
– Спасибо, – поблагодарил и пообещал: – Больше я не сделаю ни единого глотка вина.
И слово свое сдержал.
Да и бражничать было особо некогда.
Ровно в полночь отец Маши вместе с хозяином или одним из его сыновей ставил тесто для выпечки на следующий день. Багеты и батоны, ржаные и пшеничные, требовали каждый своей муки, своего метода замеса и способа доведения теста до готовности. А что уж говорить о десятке видов сдобы! Булок, с разнообразной начинкой, круассанов, пирогов и пирожных, которые уже утром доставят в кафе-кондитерскую, что в двух кварталах на углу.
Всю ночь отец Маши присматривал за тестом. Подмешивал, осаживал, наблюдал, чтобы не охладилось и не перегрелось сверх меры. Прислушивался, улыбаясь, к тому, как шипит и зреет живая масса.
В четыре утра начиналась разделка и формовка теста. Первые противни отправлялись в разогретые печи. Чтобы спешащий в пять утра на работу парижанин мог позволить себе откусить кусок от полуметрового хрустящего ароматного багета, посыпанного тмином и тыквенными семечками.
Виделись отец и дочь очень редко. Когда Маша возвращалась с работы, папа начинал собираться. К десяти утра девушке нужно быть в кафе, а отец возвращался только спустя час, а то и два. Для того чтобы побыть вместе, поговорить о чем-то им оставался всего лишь один день в неделю. Выходной, который обоим удалось совместить путем долгих уговоров работодателей.
* * *
Запыхавшаяся Маша вбежала в квартиру, надеясь застать отца дома:
– Папа, я хочу познакомить тебя с одним молодым человеком, – сообщила Маша отцу. – Мы придем с ним вместе завтра? Ты не против?
– Не против, – вздохнул отец. – Приводи своего воздыхателя.
Про себя же он подумал:
«Давно пора. Девочке уже двадцать, а все еще одна. Хотя, в её возрасте можно и семьей и ребятишками обзавестись», – коснулся губами лба дочери:
– Отдыхай, а мне пора, – вышел из комнаты, тихо закрыв за собою дверь.
* * *
От быстро идущего по тротуару мужчины распространялся аромат свежего хлеба и сдобы. Он не знал, застанет ли дома дочь. Конечно, сегодня и у неё, и у него выходной день. Но девочка вполне может уйти к своему приятелю. В какое время состоится знакомство – он вчера так и не понял.
Мужчина бережно прижимал к груди коробку со свежими круассанами и пирожными, упакованными для него хозяином пекарни, которому рассказал о грядущем знакомстве с женихом единственной дочери.
С его лица не сходила улыбка. В мечтах он уже стоял в церкви, отдавая замуж свою девочку. А потом велело агукал с внуками, маленькими французиками, которых обязательно родит его Манюня.
Мужчина остановился на краю тротуара напротив своего дома.
Поднял голову, посмотрел на окна мансарды.
Увидел дочь, словно поджидавшую его.
Помахал свободной рукой, заулыбался и шагнул с тротуара на проезжую часть.
Никто ни отец, ни дочь не заметили, когда на дороге появился мчащий на бешеной скорости автомобиль.
Никто, ни отец, ни дочь не видели искривленного в крике рта водителя, понявшего, что не успеет остановиться и его выпученных от страха перед неизбежным глаз.
Отец Манюни почувствовал сильный удар в бок. Его подбросило вверх и отшвырнуло на другую сторону дороги. Перевернуло в воздухе так, что упав на спину, он ударился затылком о бордюр тротуара. И все так же продолжал прижимать коробку с пирожными к груди. Словно боялся смять её при неловком падении.
* * *
Прибывший на место происшествия представитель жандармерии сразу сообщил, что найти виновника аварии вряд ли удастся. Машина скрылась быстро, никто не смог дать внятных описаний авто. Да и людей в семь утра на улице было не так чтобы много.
Тело русского эмигранта увезли в морг.
Мишель, за которым послала владелица кондитерской, стоял рядом с Машей и пытался хоть как-то утешить девушку.
– Что же мне теперь делать? – бормотала Маша не в силах отвести взгляд от растоптанных, размазанных по мостовой пирожных. – Ведь я осталась совсем одна.
– Ты не одна, – в сердце писателя колыхнулось что-то наподобие жалости: – Если хочешь, переезжай ко мне.
Уже на третий день после трагедии, отца Маши отпели в православной церквушке Сент-Женевьев-де-Буа. И похоронили на одноименном кладбище.
Вечером того же дня Маша, собрав немудреные пожитки и прихватив портрет Евдокии Олениной перебралась в квартиру Мишеля Дювье.
Глава восьмая
Было бы ошибкой сказать, что в повседневной жизни Маши что-то изменилось после переезда к Дювье.
Она все также работала в том же кафе-кондитерской. Даже не отказалась от обслуживания дополнительных столиков.
Хозяйка кафе в первые дни после трагедии попыталась поговорить по душам со своей работницей, но на все проявления участия у Маши был один, словно заученный, ответ:
– Со мной все в порядке, – и девушка вновь спешила к столику очередного посетителя, чтобы принять заказ.
«Странные эти русские», – пожимала плечами хозяйка, – «дикие и бесчувственные!» – и вскоре оставила девушку в покое.
Мишель Дювье, провалявшись в постели, чуть ли не до обеда, на скорую руку кропал очередную статейку в свою газету, относил написанное в редакцию и отправлялся добывать следующую сплетню.
А где можно сделать это лучше всего? Конечно, за столиком кафешки Монмартра!
В кондитерскую, где работала Маша, он заглядывал все реже. Да и зачем? Ведь девушка, внимания которой он так настойчиво добивался, никуда не денется! Она встретит его поздним вечером в квартирке и покорно ляжет с ним в одну постель. Разве что вздохнет и уставится на него своими огромными глазищами, словно ждет каких-то слов, каких-то поступков.
Дювье старался поменьше думать о чужих ожиданиях.
Ну, в самом же деле! Он ничего не обещал! Предложил съехаться и она согласилась! Это был её выбор! А у него совсем другие цели и задачи! Нужно работать над романом! Нужно писать статью в осточертевшую газетенку.
Если в первый год после гибели отца Маша ждала, что Мишель сделает ей предложение, то чем больше проходило времени, тем меньше ей этого хотелось. Она понимала, что муж из Дювье будет никакой. Что все зарабатываемые им деньги он тратит на себя же, отделываясь от той, что ведет его хозяйство и делит с ним постель мелкими, ничего не стоящими подарочками.
Да и к своему «гениальному» роману Мишель возвращался все реже и реже, правда, не переставал рассказывать всем и каждому, что работает над книгой, которая вскоре станет бестселлером.
После смерти Дягилева в двадцать девятом году, Дювье и вовсе впал в депрессию. Рухнула его мечта пробиться в круг приближенных великого основателя Русских Сезонов. Из затеи поговорить или взять интервью у кого-то из друзей Дягилева тоже ничего не получилось. Никто не захотел общаться с неизвестным, лысеющим журналистом бульварной газетенки, от которого, к тому же, несло дешевым вином на три метра вокруг.
Иногда по ночам Маша, выскользнув из постели, подходила к висящей на стене картине. Внимательно смотрела в глаза своей бабушки на портрете, тихо шептала:
– Наверное, все правильно. Наверное, я это заслужила. Пусть так. Я смирилась. И молюсь только об одном – пусть я не забеременею. Пусть Бог не накажет меня ребенком.
Идти с такой просьбой в церковь к Богу Маша не могла. Да и не была она ни религиозной, ни воцерквленной. Так, знала несколько молитв, заученных еще в детстве, на этом и все.
Когда она заказывала поминальную молитву по папе в церкви Сент-Женевьев-де-Буа, старенький священник пригласил девушку к исповеди. Маша, покраснев и смутившись, отказалась. Она не была готова выворачивать душу перед посторонним. Пусть даже и священником. И не собиралась искать утешения в религии и молитве. Вспоминала слова отца, когда однажды озадачила его вопросом о том, что может, было бы лучше, останься они в России?
– Никто не знает, как было бы лучше, Манюня, – вздохнул тогда папа. – И не нужно разъедать себе душу мечтами о несбывшемся. Прими все, что случилось с нами, как расплату за те века, когда наши предки жили счастливо и безбедно. Как искупление. Как крест. И не сердись на меня.
– Да за что же мне сердиться, папа?! – недоумевала девушка.
– За то, что принял решение за тебя, – отвечал отец. – За то, что увез из России. Пойми, я тогда спасал наши жизни.
– Я понимаю, папа. И не сержусь.
Никогда больше Маша не тревожила отца подобными разговорами. Изменить он ничего не мог, а вот терзать его, упрекать, действительно, было незачем, да и не за что.
* * *
С недавних пор Маша стала замечать, что в поведении Дювье наступили непонятные ей перемены.
Работу над своим романом, и без того ведущуюся от случая к случаю, он забросил совершенно. Зато стал более собранным, резким. Иногда пропадал где-то сутками. Мог не прийти домой ночевать. Сделать вид, что ей это безразлично, что она не замечает изменений, Маша не могла.
– Мишель, что с тобой происходит? – спросила однажды ночью после того, как удовлетворивший похоть любовник, совсем уж было собрался уснуть.
Дювье встрепенулся. Повернулся к ней лицом:
– Почему тебя заинтересовало, что со мной? – переспросил со злостью. – Почти девять лет мы живем под одной крышей и до сегодняшнего дня тебе были абсолютно безразличны мои дела, мои чувства, мои устремления!
– Зачем ты так говоришь? – растерялась Маша. – Ведь я старалась поддержать тебя, как могла. Понимала, что ты работаешь над романом, а это требует много времени и сил.
– К черту роман! – Дювье отбросил одеяло, встал, схватил со стола пачку сигарет, жадно затянулся: – Кому нужно это жалкое описание жизни жалкого человека?! Кому нужно все это, когда в мире грядут эпохальные события!
– О чем ты говоришь? – Маша сжалась от растерянности. – Я ничего не понимаю.
– Конечно, не понимаешь! – Мишель шагал из угла в угол по крохотной комнате. – Что ты можешь знать и понимать, кроме своих подносов и жалких чаевых?! Ты не видишь дальше собственного носа! Плебейка! Подавальщица!
Маша с трудом сдержалась. Уж кем-кем, а плебейкой она никогда не была! Хотя бы по праву рождения!
– Может, ты найдешь время и раздвинешь мои горизонты? – поинтересовалась, едва сдерживая ярость. – Просветишь меня? Посвятишь в то, что ускользнуло от моего внимания?
Дювье, выступивший с пламенной речью сегодняшним вечером перед собравшимися в одном из кафе посетителями, решил отточить свое ораторское мастерство. А заодно объяснить этой «дикой русской» прописные истины.
– Скоро настанет передел мира! Скоро к власти придут те, кто этого достоин! В соседней стране это уже происходит! Очередь за нами, французами! Мы, франсисты, примкнем к национал-социалистам! И вместе с ними выжжем каленым железом всех, кто не достоин существовать на нашей земле! И я – один из тех, кто станет во главе нашей новой партии!
Конечно, Маша не была ни глухой, ни глупой.
Конечно, она слышала, о чем говорят мужчины за столиками кафе.
Конечно, знала о том, что в соседней Германии к власти пришли нацисты.
Но она не думала, что всё происходящее коснется непосредственно и её страны, её Франции, которую она давно считала своей.
Она не подозревала, что безвольный Дювье так увлечется идеями нацизма, что примкнет к парии францистов.
– Ты хочешь сказать, что тебе близки идеи Адольфа Гитлера? – спросила тихо, еще надеясь услышать отрицательный ответ.
– Не только близки, – усмехнулся Дювье, – я считаю борьбу за чистоту расы единственно правильной и достойной следования! – зевнул. – Надеюсь, что я достаточно просветил тебя? – добавил, не дожидаясь ответа: – А теперь – давай спать. Завтра я уезжаю в Италию на встречу с лидерами фашистской партии.
* * *
Утром следующего дня Маша подошла к хозяйке кафе. Она знала, что над кондитерской есть несколько комнат, которые сдаются внаем.
– У вас не найдется комната для меня? – спросила тихо, будучи готовой к отказу.
– Решила наконец-то уйти от своего писаки? – полюбопытствовала хозяйка.
Маша промолчала. Поняв, что на ответ и объяснения рассчитывать не стоит, женщина вздохнула:
– Комната есть. Правда небольшая, – и озвучила стоимость найма.
– Мне подходит, – согласно кивнула девушка. – Я переберусь сегодня вечером.
В середине дня владелица кафе вручила Маше ключ от её будущего жилья. Вечером Маша, вернувшись с работы, Мишеля не застала. Впрочем, он предупредил о своем отъезде, да и отсутствие любовника избавляло от тягостного объяснения.
Собрав свои вещи, сняв со стены портрет Евдокии Олениной, Маша перебралась в крохотную узкую, как нора, комнатушку, всего-то два на четыре метра, под самой крышей здания, на первом этаже которого находилось кафе-кондитерская. О том, что по возвращению Дювье станет искать её, как и о том, что объясняться с ним все же придется, она старалась не думать.
* * *
Мишель появился в кафе спустя неделю.
– Вот значит как? – смотрел на бывшую любовницу, ожидавшую у столика, пока он сделает заказ. – А ведь могла остаться под моей защитой!
– Я сама справлюсь, – Маша глядела мимо Дювье куда-то в угол. – Вы будете делать заказ? Или прислать другую официантку?
– Не нужно! – Мишель встал. – В Париже есть места поприличнее этой жалкой забегаловки! – и направился к выходу.
Владелица кафе облегчено вздохнула, радуясь, что скандала удалось избежать.
А еще через месяц Маша поняла, что беременна.
– Ну что же ты, Дуняша, – с укоризной взглянула на портрет бабушки, – берегла-берегла меня от нежеланного ребенка – да не уберегла.
Евдокия Оленина молчала. Да и что может ответить картина? Разве что сказать, что все наступает в положенное время. И ты ничего не можешь изменить, как бы ни хотел.
Маша смотрела в окно на крыши ночного Монмартра.
Она думала о том, что будет делать дальше. Одна с ребенком на руках.
Лгать хозяйке не стала, а сообщила о том, что станет матерью. Предложение отвести к знакомой, которая поможет избавиться от плода – отвергла сразу.
– Ну что же, – владелица кафе пожала плечами. – Твой выбор, тебе с ним и жить. О работе не беспокойся. Выгонять тебя я не стану. Девушка ты хорошая, да и привыкла я к тебе за тринадцать лет, – умолкла, словно что-то подсчитывая в уме: – Да-да, именно тринадцать. Или четырнадцать? Что-то я совсем со счету сбилась. Старею, наверное.
Уточнять сколько лет прошло с первого дня её работы в кафе, Маша не стала. Да и не важно это было в принципе. Намного важнее то, что в этом году ей исполняется двадцать девять лет.
Париж готовился к встрече нового тысяча девятьсот тридцать четвертого года…
* * *
– Хвала Господу, что девчоночка на тебя похожей родилась! – владелица кафе рассматривала новорожденную дочь Маши, такую же синеглазую и белокурую, как мать. – Какое имя дашь?
– В мэрии запишу Жанной, – ответила молодая мать.
Через две недели после рождения, священник православной церкви Сент-Женевьев-де-Буа окрестил девочку, став её крестным отцом.
– Помазывается раба божия и нарекается именем Анна, – бормотал, окуная девочку в купель. – Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.
Крестной матерью Жанны стала хозяйка кафе, в котором работала Маша.
Молодая мать решила посоветоваться со священником возможно ли подобное.
– Противоречит догматам, – ответил священник, – но время сейчас такое, что особо выбирать не приходится. Пусть окрестит. Я совершу обряд.
Выйдя из церкви, Маша отправилась к могиле отца:
– Смотри, папа, это твоя внучка, – подняла край кисейного покрывала, открывая личико спящей девочки. – Ты не сердись, но я назвала её Жанной. Ты ведь знаешь, что это в честь мамы. Мне её так не хватает.
– А где твоя мать? – спросила крестная Жанны. – Умерла?
– Не знаю, – пожала плечами Маша. – Она решила остаться в России. Надеюсь, что жива.
– Ну не печалься, – постаралась подбодрить хозяйка кафе. – Теперь у тебя есть дочь! Да и я рядом, – смутилась. Поди знай, как эта русская воспримет проявление обычного человеческого участия.
– Спасибо вам, – Маша накрыла личико девочки и медленно направилась к выходу с кладбища.
В небе сверкало и переливалось жаркое августовское солнце.
