Текст книги "Жизнь на кончиках пальцев - 2 (СИ)"
Автор книги: Маруся Новка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Глава пятая
Мадам Марта стояла у портрета Евдокии Олениной в одной ночной сорочке:
– Ну вот, Дунечка, все случилось, как ты и говорила, – шептала, обращаясь к портрету, – а я тебе не верила, – улыбнулась, подумав: «Хорошо, что никто не видит, как я беседую с картиной!»
История этого полотна, равно как и история девушки, на нем изображенной, передавалась из уст в уста в семье Марты на протяжении нескольких поколений.
* * *
Муж шестнадцатилетней Дунечки Олениной заказал портрет своей горячо любимой юной жены тогда еще малоизвестному художнику Константину Маковскому.
Живописец был если и не так чтобы молод, но хорош собой. Чем выгодно отличался от статского советника Павла Оленина, который хоть и сумел прельстить немалым состоянием родителей Евдокии, с радостью выдавших за него единственную дочь, любви в девичьем сердце так и не пробудил.
Статский советник задаривал Дуняшу, выполнял любой каприз юной жены, а потому, когда супруга выразила желание иметь свой портрет, с радостью согласился. И, будучи по натуре мужчиной весьма бережливым, решил не тратиться сверх меры и пригласить для написания картины художника малоизвестного. Один из партнеров по карточной игре, которой Оленин предавался не чаще раза в месяц, сообщил адрес мастерской художника, куда Павел явился на следующий день.
Долго уговаривать живописца, вовсе не страдающего от обилия заказов, не пришлось. Уже через несколько дней он приступил к работе в особняке Олениных на Остроженке.
Константин решил изобразить юную жену заказчика в классическом старинном русском наряде. Статский советник хотел видеть Евдокию в новомодном платье, недавно привезенном из Парижа, увешанную драгоценностями, с высокомерно поднятым подбородком и презрительным взглядом. Но идея предстать перед публикой в облачении русской боярышни настолько захватила Дуняшу, что уговорить мужа изменить первоначальный план оказалось не сложно. Тем более что в матушкином сундуке отыскался и кокошник, с расшитым стеклярусом и речным жемчугом очельем, и «красная» рубаха с пышными рукавами, и парчовый сарафан.
Когда Дуняша вошла в комнату, оборудованную для написания портрета, уже одетая в привезенный накануне наряд, художник едва сдержал готовый вырваться возглас восхищения. Настолько хороша и невинна была юная Оленина.
Необходимость присутствовать при дворе для выполнения служебных обязанностей вынуждала Павла Оленина выезжать из Москвы, покидать которую его жена категорически отказывалась.
Конечно, дом, по старомосковской традиции, кишел челядью. Конечно, при сеансах живописи всегда присутствовала нянька Дуняши. Но чем могут воспрепятствовать слуги и подслеповатая глухая нянька двум молодым сердцам, которые тянутся друг к другу все сильнее с каждым днем?
Работа над портретом приближалась к концу, когда в один из приездов мужа, Евдокия сообщила ему о своей беременности. И сказала, что отказывается позировать в дальнейшем, сославшись на какую-то народную примету, которую шепнула ей на ушко любимая и любящая нянюшка.
Павел вошел в комнату, где Маковский ожидал появления своей модели и сообщил ему о решении жены.
Художник был вне себя от ярости. Он кричал, что картина еще не закончена, что ему просто необходим хотя бы один сеанс! Что он настаивает на том, чтобы его приняла госпожа Оленина! Что он сумет её переубедить!
Доводы оказались бесполезными.
Оленин, взглянув на картину, решил, что лицо жены прописано достаточно хорошо, а если есть нужда в уточнении деталей наряда – так вот он! Коль художнику нужно, чтобы наряд был на ком-то – можно обрядить в него служанку, по сложению похожую на свою госпожу. Константину не нужна была служанка! Он хотел увидеть Дуняшу! Узнать, почему она стала избегать его?! Почему вот уже месяц отказывается от сеансов?!
Никто не собирался ничего объяснять. Да и что могла сказать молодому живописцу Евдокия Оленина, которая уже начала корить себя за то, что поддавшись порыву, изменила мужу?
Бедная, маленькая, глупая Дуняша, которая и сама не знала ребенка которого из двух мужчин она носит под сердцем.
Спустя месяц художник получил окончательную сумму за картину и навсегда покинул дом Олениных.
Он долго не мог прийти в себя. Не мог вытравить из сердца вспыхнувшую так некстати любовь к жене статского советника Павла Оленина. Не мог выбросить из головы мысли о ней.
Не мог настолько долго, что всю жизнь, уже, будучи знаменитым и востребованным, обласканным сильными мира сего, все продолжал и продолжал писать портреты барышень-боярышень.
Иногда, в холодные зимние дни, когда тоска по несбывшемуся становилась особенно острой, Маковский шел в дальний угол мастерской, снимал всегда чуть влажный муслин с натянутого на подрамник холста, делал несколько мазков, словно старался улучшить прекрасный лик изображенной на нем девушки. Евдокии Олениной, Дуняши, Дунечки… чей портрет он восстановил по памяти, едва ему навсегда отказали в доме Олениных.
* * *
Марта почувствовала, что заледенели босые ноги. Подумала о том, как давно стоит перед картиной, предаваясь воспоминаниям, зябко передернула плечами и отправилась в кухню. Нужно заварить чаю. Уснуть ей сегодня вряд ли удастся.
Вернулась в воспоминаниях к тому дню, когда мама рассказала ей историю семьи…
* * *
– Как же ты на неё похожа, моя барышня-боярышня, – мама стояла за спиной Марты, в который раз рассматривающей картину. Единственную в их доме.
– Ты никогда не рассказывала о девушке, изображенной на полотне, – пробормотала Марта, не оборачиваясь. – Почему? Насколько я понимаю, это наша родственница?
– Ждала, пока ты подрастешь, – ответила мама.
– Ну вот, – усмехнулась Марта, – мне уже двадцать. Я успела завершить первый год обучения в Сорбонне. Мой профессор говорит, что скоро я буду знать историю России лучше, чем он. Надеюсь, что этого достаточно, чтобы ты была со мною откровенна?
– Думаю – да, – улыбнулась мама.
* * *
Евдокия Оленина умерла в родах.
Ребенок, девочка, был абсолютно здоров и горласт настолько, что не давал спать по ночам многочисленным кормилицам и нянькам.
Девочку нарекли Анной. И крестили спустя две недели после рождения.
Павел не чаял души в дочери, с каждым годом становившейся все больше и больше похожей на мать. Однажды, когда девочке исполнилось пять, Оленин стал свидетелем тому, как нянька Дуняши отчитывала маленькую озорницу:
– Лицом – вылитая мать! А характером не в неё. Не иначе, как в того ирода окаянного уродилась! Уж я-то помню Дуняшу! Милая, спокойная, аки ангелок! А ты только и умеешь, что орать да прислугу доводить до белого каления!
– И почему же я ирод окаянный? – Оленин стоял за спиной старой женщины, ожидая объяснений. Увидев, как заметалась нянька, как забегали её глаза, спросил. – Или ты не обо мне говорила?! Тогда – о ком?! Признавайся немедленно!
– Ты сам виноват, барин! – нянька быстро перешла в наступление, желая оправдать свою любимицу. – Ты его в дом привел! Ты оставлял жену молодую без присмотру! А она! – запнулась. – А что она?! Дитё малое неразумное! Ты, барин, виноват в том, что случилось!
– Ты хочешь сказать, что это не моя дочь? – растерялся Оленин.
– А Бог его знает, твоя или не твоя! – вздохнула нянька. – Знаю только что плакала моя Дуняша дни и ночи напролёт до самых родов. Не иначе, вину чувствовала.
– Но почему она мне ни о чем не сказала? – Павел словно только сейчас заметил девочку, слушавшую перебранку взрослых с приоткрытым ртом. Велел няньке: – Отведи ребенка в детскую и сразу возвращайся!
Оленин ходил из угла в угол. Он всегда считал свою жену выше мирских страстей. И любил её так сильно, как только мог! Если бы Дуняша призналась! Он все ей простил бы!
Дверь комнаты скрипнула. Вернулась нянька. Уставилась, не мигая на Оленина:
– И что теперь будет, барии?
– Ничего не будет, – Павлу хватило времени, чтобы принять решение. – Это моя дочь! В глазах общества пусть так и остается! А ты, – строго посмотрел на старуху, – держи рот на замке! И даже в страшном сне не вздумай повторить то, что только сказала! Ты поняла?!
– Поняла, поняла, – закивала нянька. – Я пойду? А то доченька ваша снова раскапризничалась.
Павел Оленин строго следил за воспитанием девочки. Когда заметил её внимание к противоположному полу, дабы избежать возможных эксцессов, подыскал ей хорошего мужа. Был счастлив, поняв, что молодые люди понравились друг другу.
После смерти отца Анна унаследовала особняк на Остроженке и пара перебралась в дом, где Анечка появилась на свет.
Размеренная московская жизнь была не по нутру Анне! Её деятельная и кипучая натура требовала постоянной смены впечатлений, общества, в котором она сможет блистать! Накануне русско-японской войны семья перебралась в Петербург. А еще через два года в семье родился ребенок. Да-да, снова девочка. Мария. Машенька. Манюня, как звал её отец.
Материнство совершено не образумило и не остепенило Анну. Она все так же оставалась завсегдатаем балов и приемов. Не обделяла вниманием и становившиеся с каждым годом все популярнее собрания молодых поэтов и писателей, пропагандирующих и превозносящих в своем творчестве идеалы демократии и всеобщего равенства.
Заботу о дочери, равно как и её воспитание, Анна целиком и полностью переложила на плечи мужа.
Накануне февральского переворота отец Маши совсем уж было собрался перебраться вместе с дочерью в Москву, решив дать столь вожделенную «свободу» своей жене, но не успел. Вслед за февралём грянул октябрь.
Октябрь, после которого Анна покинула дом, решив посвятить себя заботе о всеобщем благе трудящихся.
В последний раз Маша видела маму накануне бегства из молодой и агрессивной страны, в которой не осталось места ни ей, ни её отцу.
Затянутая в черную кожу, опоясанная портупеей с пристегнутой кобурой в которой явственно угадывался наган, в черной кожаной фуражке с горящей, как капля крови, звездой на кокарде, Анна стояла в середине комнаты, широко расставив ноги и перемещаясь с пятки на носок, и смотрела на мужа и дочь. Рядом с нею был юноша, как минимум лет на десять моложе самой Анны и одетый точно так же. Его рот кривила презрительная усмешка, и было непонятно, кому она адресована. То ли спутнице, то ли тем, в чьем доме он находился.
– Все-таки хочешь бежать? – сквозь зубы процедила Анна, обращаясь к мужу.
– Не хочу, а должен, – ответил отец Маши. – Ради спасения жизни дочери, – во взгляде мужчины мелькнул испуг: – Надеюсь, ты не станешь препятствовать? Не станешь возражать, если я заберу девочку с собой?
– Забирай, – опустила глаза, словно замялась. – Мне сейчас не до дочери! На кону стоит благо человечества и всемирная революция! Девчонка только помешает нашей борьбе! – посмотрела на Машу:
– Подойди, обними маму, – протянула руки.
Девочка несмело шагнула вперед, обернулась к отцу, который только кивнул в ответ на немой вопрос. Прижалась к матери, обхватив её за талию, испуганно замерла, почувствовав под юбкой округлившийся живот:
– Мамочка, ты захворала?
– Не говори глупости! – рассмеялась Анна. – Стране нужны новые достойные граждане! И кому, как не нам их рожать?!
Отец Маши понял, что его жена беременна. От кого? Может, от этого юнца, чвиркнувшего плевком сквозь зубы на натертый паркет пола? Впрочем, какая разница? И он, и Анна сделали свой выбор. Здесь и сейчас их пути разойдутся.
– Я возьму портрет твоей матери? – решил уточнить, не будет ли жена против того, что он увезет семейную реликвию.
– Забирай, – кивнула, – мне он не нужен. Я и так буду вечно стыдиться своего буржуйского происхождения. – Добавила, немного помявшись:
– Вам нужно уйти сегодня ночью!
– К чему такая спешка? – удивился мужчина. – Мы еще не успели собраться! Да и поезд в Варшаву будет только в конце недели.
– Сегодня! – взвизгнула. – Ты еще не понял, что меня послали арестовать тебя?! Забирай девчонку и эту мазню, – кивнула на картину, – и уходите через финскую границу! Я еще смогу оправдаться тем, что не застала вас дома, но завтра придут другие!
– Хорошо, – кивнул соглашаясь. – Мы сделаем, как ты говоришь. Спасибо тебе, Анна, и будь счастлива в своей новой стране.
Не оборачиваясь больше, Анна и её спутник покинули квартиру, в которой остались отец и дочь.
* * *
Марта перевела взгляд в окно. Увидела, что началось утро нового дня. Жаркого, солнечного дня последнего месяца лета.
Невыпитый чай давно остыл. Марта выплеснула его в раковину и снова ткнула в кнопку электрочайника. Засыпала в чашку чайную ложку мелиссы, добавила щепотку ромашки. Она любила холодный вкус и аромат мелиссы и мяты. А ромашка, в свою очередь, согреет и придаст бодрости. Залила кипяток. Накрыла крышечкой высокую китайскую чашку, по форме больше напоминающую пивной бокал. Улыбнулась, вспомнив, как рассказывала мама о том, что в далёкой России чай принято пить из огромного самовара.
Улыбнулась, мягко и печально, как всегда при воспоминании о матери.
Снова вернулась к тому, что рассказывала мама в тот памятный день, ставшим последним в их совместной жизни.
Глава шестая
В Париже Машенька и её отец оказались только через четыре месяца, успев проехать насквозь всю Европу и ненадолго задерживаясь в городах, которые могли бы стать для них новой родиной.
Но словно какая-то невидимая сила гнала беглецов все дальше и дальше на запад, пока они не оказались в одной из мансард на окраине Парижа.
Столица Франции встретила своих будущих граждан начавшей желтеть листвой каштанов, веселым солнечным светом, прорывающимся сквозь кроны деревьев и неласковыми взглядами жителей, с опаской посматривавших на «этих русских».
К счастью, отец Маши быстро нашел работу, но тех грошей, что платил ему владелец мясной лавки, за прилавком которой стоял высокий импозантный мужчина, прекрасно владеющий четырьмя европейскими языками, на безбедную жизнь семьи не хватало. Дочь всеми силами рвалась хоть чем-то помочь отцу. Но его ответ был неизменным:
– Даже не думай! Тебе нужно учиться. Получить образование! И только потом думать о работе.
– Но папа! – возражала невысокая, тоненькая как тростинка, четырнадцатилетняя девушка, хмуря лоб и глядя на отца огромными синими с поволокой глазами. – Я могу работать в кафе официанткой! Это совсем не сложно! Тем более что моим обучением ты занимаешься сам! Весь день, пока ты на работе, я сижу дома!
– Вот и сиди! – хмурился отец. – Усваивай и повторяй пройденный материал! Учи французский так, чтобы слова и предложения отскакивали от зубов! Чтобы никто в будущем не мог признать в тебе чужестранку!
– Я и так прекрасно говорю по французски, – пожимала плечами Маша.
– Для того чтобы работать в бистро – пожалуй да. Но ты можешь пойти на курсы стенографисток! А для этого французский должен стать твоим родным языком! – добавил, увидев, что дочь приготовила новые контраргументы: – И не возражай! Та жизнь, безбедная и беспроблемная, осталась позади! Здесь мы никому не нужны! Никто о нас не побеспокоится, кроме нас самих! Ты меня понимаешь?!
– Понимаю, – кивала Маша, в тайне лелея надежду, что сможет убедить отца позволить ей работать. Украдкой бросала взгляд на картину, которую удалось пронести через страны. Небольшое полотно, всего-то тридцать на сорок сантиметров, с которого на неё с грустной полуулыбкой смотрела Евдокия Оленина, бабушка девушки.
* * *
Незаметно пролетел год…
Где-то там, в далёкой бывшей родине, бушевала гражданская война, отголоски которой долетали до столицы Франции, приносимые все новыми и новыми эмигрантами, бегущими от красного террора. Хозяин мясной лавки, толстый самодовольный овернец, урезал на треть жалование отца Маши. Мотивировал свое решение тем, что на его место найдутся тысячи желающих, эмигрантов, хватающихся за любую работу.
Хотя Маша добавила себе два года возраста, но с курсами стенографии у неё ничего не вышло. Девушке отказали в приеме, даже не потрудившись объяснить причину. Она начала подыскивать работу не слушая больше возражений отца.
Семья жила все там же, в округе Монмартр, в мансарде старинного дома и мечтала только о том, чтобы владелец здания не повысил квартплату.
Восемнадцатый округ, удаленный от центра, славился тем, что именно здесь, на кривых улочках Монмартра издавна селились и работали писатели, поэты и художники, которые не торопились покидать облюбованный район и отдыхали тут же, за столиками многочисленных ресторанчиков, кафе и кофеен.
– Папа, я нашла работу! – радостно сообщила Маша отцу в один из вечеров.
– Где? – поинтересовался.
– В кафе, здесь неподалёку. Даже на транспорт тратиться не придется!
– Я хочу познакомиться с хозяином заведения, – хмурился отец, – прежде чем ты приступишь.
– С хозяйкой, – улыбнулась дочь.
– Тем более, – энтузиазм Маши не вызвал отклика. – Предупрежу своего овернца, что послезавтра приду на час позже и пойдем. Посмотрим, что там за кафе и что за хозяйка.
Знакомство состоялось в положенный день, и отец Маши остался доволен увиденным. Небольшое чистенькое кафе-кондитерская и его полноватая улыбчивая владелица произвели благоприятное впечатление.
– Присматривайте за моей девочкой, мадам, – попросил мужчина. – Она ведь еще совсем ребенок.
– Не такой уж и ребенок, – улыбалась хозяйка кафе. – Семнадцать лет!
– Ну да, ну да, – кивал, прекрасно зная о том, что его Манюне всего-то пятнадцать.
* * *
Маше работа понравилась. Да и совсем не трудно было подносить к столикам заказанные напитки и сласти.
Понравилась новая официантка и завсегдатаям кафе. Несколько су в качестве чаевых всегда прибавлялись к счету. Правда, половину чаевых приходилось отдавать хозяйке, но Маша не противилась. Таков порядок и не ей его нарушать.
– Ты бы улыбалась посетителям почаще, – советовала радушная хозяйка. – Тогда и чаевых оставят больше. Поболтала бы, как другие девушки делают. А то молчишь, как в рот воды набрала, да смотришь испуганно, словно весь мир против тебя.
Маша кивала в ответ и пыталась кривить рот в улыбке. Правда, всем и каждому сразу становилось понятно, что улыбка эта наигранная и толку от подобной мимики было мало.
Девушка давно заметила, что один из посетителей кафе не просто сидит часами за столиком, но и не сводит с неё глаз. Иногда ей казалось, что мужчина хочет с нею заговорить, но, встретив настороженный взгляд, не решается. Вскоре девушка и сама начала исподтишка посматривать на незнакомца. Впрочем, ей только казалось, что эти переглядки остаются незамеченными.
– Поменьше пялься на этого, – владелица кафе стояла за спиной у Маши. Кивком головы указала на мужчину, что-то пишущего в блокноте.
– Я не пялюсь, – лицо девушки покраснело, – с чего вы взяли?
– Да не слепая, – усмехнулась хозяйка. – Мужа хорошего из него не получится! Тебе нужен парень простой, работящий. Чтобы мог обеспечить и тебя и твоих будущих детей.
– У меня никогда не будет детей, – прошептала девушка, сглотнув комок в горле.
– Это почему? – удивилась собеседница. – Больная, что ли? – оглядела Машу с ног до головы. – Если хвораешь – сразу говори! Хотя, по виду не скажешь.
– Я здорова, – ответила, взяв себя в руки. – Просто не хочу обрекать на такую жизнь другого человека.
– Какую такую?! – взвилась от негодования хозяйка. – Если тебе у меня плохо – я никого не держу!
– Простите, мадам, – Маша уже сожалела о проявленной откровенности. – Я всем довольна, – посмотрела, как за один из столиков усаживаются новые посетители. – Мне нужно принять заказ.
Спустя несколько часов, когда в кондитерской наступила небольшая пауза в наплыве посетителей, к Маше подошла вторая официантка, начавшая работать за полгода до поступления девушки.
– Ты поменьше откровенничай с нашей мадам, – прошептала, стараясь не привлекать внимания хозяйки, выкладывающей на деревянные блюда свежую выпечку. – Она женщина хорошая, но не любит таких, как ты.
– Каких таких? – растерялась девушка.
– А вот таких, – усмехнулась напарница. – Молоденьких и хорошеньких. Тех, на кого мужчины пялятся.
– Да что вы обе заладили? Никто на меня не пялится!
– Не кокетничай, – одернула собеседница. – Со мною не нужно! А вот по-поводу этого писателя мадам тебя правильно предостерегла. Он не от мира сего и мужа хорошего из него не получится!
Лучше бы Маша никогда не слышала этих слов. Лучше бы напарница их никогда не произносила.
Быть изгоем в обществе, в котором волею судьбы вынужден жить. Быть непонятым и отвергаемым – что может оказаться страшнее?!
На следующий день Маша поняла, что посматривает на столик, где пил свой кофе незнакомец чаще, чем ей самой того хотелось бы.
* * *
– Папа, я хочу познакомить тебя с одним молодым человеком, – сообщила Маша отцу однажды вечером. – Мы придем с ним вместе завтра после работы? Ты не против?
– Не против, – вздохнул отец. – Приводи своего воздыхателя.
Про себя же он подумал:
«Давно пора. Девочке уже двадцать, а все еще одна. Хотя, в её возрасте можно и семьей и ребятишками обзавестись».
* * *
Мишель Дювье жил в Париже уже десять лет. Он покинул родную Шампань, едва ему исполнилось восемнадцать. Жить в провинции, посвятить себя выращиванию винограда, как его отец и дед? Ну уж нет! Мишеля ждала слава всемирно известного писателя! Он станет знаменит не меньше, чем Гюго и Бальзак!
Снабженный небольшой суммой денег и материнским благословением, он отправился завоевывать мир! И решил начать с Парижа.
Поселившись на Монмартре, юноша облюбовал небольшое кафе вверх по улице, в котором, впрочем, как и во всех ресторанчиках и кафешках восемнадцатого округа, собиралась богема.
Вместе с таким же будущим гением от поэзии, Мишель снял небольшую квартирку, куда приходил разве что переночевать.
Однажды, непонятно каким ветром, в любимую кондитерскую занесло компанию мужчин и женщин, которые не могли не привлечь внимание друзей.
– Кто это? – поинтересовался Дювье у друга-поэта, приехавшего в столицу Франции на два года раньше самого Мишеля.
– Как?! – удивился друг. – Разве ты не узнал Дягилева?! – указал на высокого брюнета с седой прядью в волосах.
Конечно, Мишель был наслышан о Русских Сезонах, но впервые видел их основателя воочию. Правда, признаваться в этом он не торопился:
– Не узнал, – подал плечами. – Постарел Серж, да и располнел за последний год.
– Да, война пошатнула популярность его сезонов, – вздохнул поэт. – Но сейчас, я слышал, он снова в фаворе. И снова на пике!
– Кто это рядом с ним? – продолжал любопытствовать Дювье.
– Да ты, я вижу, совсем далёк от мира искусств, – ухмыльнулся поэт. – Это еще одна из знаменитостей нашего Парижа. Мадмуазель Коко! Подруга Сержа.
– Вот бы с ними познакомиться, – мечтательно пробормотал Мишель.
– Почему бы и нет, – пожал плечами поэт, который, кстати, тоже не был вхож в круг тех, кто разместился за столиком в центре кафе. Но быстро встал, схватил за руку Дювье, принуждая следовать за собой, и устремился к весело смеющейся над чьей-то шуткой компании.
– Мадам и мсье! – отвесил общий поклон. – Позвольте вам представить моего друга! Будущего знаменитого писателя, которому вскоре станет рукоплескать весь Париж, Мишеля Дювье! – перевел взгляд на Дягилева: – Я страстный поклонник ваших сезонов, мсье Дягилев! И намерен приобщить своего юного друга к высокому искусству балета!
Компания, сидевшая за столиком, уже была навеселе и в превосходном настроении. Именно поэтому никто не стал озадачиваться вопросом: кто, собственно, такие эти двое наглецов, а предложили юношам выпить вместе по бокалу превосходного бургундского вина, которое им и было тотчас подано.
Так Мишель познакомился с Сергеем Дягилевым и Коко Шанель, которые уже к вечеру этого дня успели забыть о том, кто он такой, и не могли бы даже вспомнить имя Дювье.
Попасть на Русский Сезон Дягилева в Гранд-опера было не только сложно, но и дорого. Мишель устроился работать в одну из бульварных газетенок, куда кропал статейки о знаменитостях и скандалах связанных с ними.
Хвалебную статью о новом симбиозе оперы и балета «Золотой петушок», вызвавшую небывалый ажиотаж, напечатали не только бульварные, но и некоторые из популярных газет. Статью показали самому Дягилеву, пожелавшему познакомиться с автором и очень удивившемуся, когда Мишель напомнил о том, что они уже были представлены друг другу. В знак благодарности Серж пообещал, что для Дювье в кассе театра всегда будет билет на спектакль. Спросить о том, а есть ли у новоиспеченного журналиста деньги на покупку билета, Дягилеву даже в голову не пришло.
Впрочем, охватившая всю Европу Первая Мировая Война поставила крест на Русских Сезонах в Париже. Дягилев и его труппа на два года уехали с гастролями в Америку.
Но это очень короткое знакомство с миром балета и его непревзойденным меценатом и популяризатором сыграло в судьбе Мишеля Дювье ключевую роль. Отныне он точно знал о ком и о чем напишет свой будущий гениальный роман!
Главное, попытаться поближе познакомиться с Дягилевым! Ведь для любого романа нужно хотя бы знать о его герое и событиях, развивающихся вокруг него.
Мечты Дювье так и оставались мечтами.
Вернувшись из гастролей по Соединенным Штатам, Дягилев дал всего лишь три спектакля в Париже, достать билеты на которые не представлялось возможным, и укатил с труппой в Рим.
Потом настал черед Великобритании и Южной Америки.
Только в феврале девятнадцатого года Сергей Дягилев снова вернулся в Париж, где на сцене Гранд-опера была поставлена мясинская интерпретация «Соловья» Стравинского.
Весь двадцатый год Дягилев провел в Монте-Карло, и Мишелю снова пришлось довольствоваться слухами и новостями из чужих газет, которые он, к слову, перерабатывал так, что у всех покупателей газеты, где Дювье продолжал работать, не возникало сомнения в том, что автор статеек близко знаком с основателем Русских Сезонов.
* * *
Однажды теплым сентябрьским днем двадцать первого года Мишель Дювье увидел в любимой кофейне новую официантку.
Девушка сразу привлекла его внимание своей хрупкостью и нежностью. А узнав о том, что новенькая русская, он решил, во что бы то ни стало, познакомиться с нею поближе.
Но официантка только опускала глаза, принося заказ и получая деньги. Словно не замечала его пламенных взглядов. Словно не понимала его намерений!
Мишель с нетерпением жал зимы. Ждал начала нового Русского Сезона. Ждал приезда Дягилева в Париж.
Дювье не прекратил работу над романом! Но ему не хватало информации о жизни мецената! Информации из первых рук! Сведений личных и интимных. Того, о чем мог поведать только Серж и никто кроме него!
Ну а для Дягилева двадцать первый год стал кошмаром.
Труппу покидали ведущие танцовщики. Мясин отказался ставить спектакли, и пришлось в срочном порядке подыскивать ему замену. Михаил Ларионов уговорил Дягилева доверить ему не только декорации, но и хореографию, от чего постановка едва не провалилась.
Осенью Дягилев привез в Лондон «Спящую Красавицу», но, не смотря на то, что эту постановку публика приняла с восторгом, Дягилев все глубже скатывался к грани полного разорения. От долговой ямы основателя Русских Сезонов спасла его давняя подруга Коко Шанель, но пожертвованных ею средств оказалось недостаточно для возрождения былой славы.
