Текст книги "Фонарь на бизань-мачте"

Автор книги: Марсель Лажесс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Сувиль приступал уж не знаю к которой охотничьей побасенке, когда Рантанплан, приподняв тяжелый шелковый занавес, объявил: «Кушать подано».

На пороге столовой бывший капитан корабля выразил свое восхищенное изумление одним только словом:

– Ч-черт!

Хрусталь и столовое серебро излучали сияние, Рантанплан внес суповую миску. Мы сели.

На следующий день перед мессой и после нее мои гости встретились на церковной площади с множеством старых знакомых. А перед завтраком мы обошли поместье и посмотрели на осушительные работы вокруг болот. За две недели до этого одно болото было осушено, и его уже начали засыпать. Я считал неразумным терять довольно обширную площадь, коль скоро за два-три месяца можно ее превратить в культурные земли. С исчезновением болот, естественно, этот участок имения лишится своей сочной зелени, своей прохлады и тени. Я обещал себе не трогать только дорожки, где было найдено тело Франсуа, оставить там рощицу, что-то вроде оазиса посреди полей.

Во второй половине дня мы приготовились к посещению пригласившего нас семейства Букаров. Пока мы ждали Сувиля, задержавшегося в своей комнате, я рассказал Лепере о своем плане. Вначале он меня слушал молча, но вдруг спросил, окончательно ли я это все решил и чье это предложение – Изабеллы или мое. Я передал ему вкратце наш разговор, и, слушая, он кивал головой. Когда я умолк в ожидании его мнения, Лепере заявил, что, будучи также нотариусом Изабеллы, он предпочел бы поговорить со своей клиенткой, прежде чем высказаться по этому поводу. Изабелла, с которой он раскланялся в церкви и при нас обменялся несколькими словами, по-видимому, не успела ему сообщить об этой продаже. Между тем подошел Сувиль, и мы отправились в путь.

Во дворе нас встретила старая госпожа Букар. Вооружившись огромными ножницами, она подрезала розовые кусты. Утром она произвела на Сувиля сильное впечатление, прибыв на мессу в своем паланкине. Он нашел, что у нее есть характер.

– Я как раз сказала сегодня утром, что вы давно у нас не были, Никола.

Я не ответил. Она трясла свою юбку, чтобы освободиться от срезанных и зацепившихся за нее стебельков.

– Я почти приручила его, но если он несколько дней не является пред мои очи, то я уже спрашиваю себя, а не натворил ли он каких-нибудь глупостей? – говорила она Сувилю, идущему рядом с ней.

Мы направлялись к дому, когда Мари-Луиза и Анна, как обычно, бегом подбежали к нам.

– Дети мои, – сказала им бабушка, – что за манеры! С ними не совладаешь, – добавила она. – Это маленькие дикарки.

– К счастью, – сказал Сувиль. – Жизнь не замедлит придать серьезности этим юным личикам. Зачем забегать вперед? Милые барышни, старый морской волк выражает вам свое глубочайшее почтение.

Вид у него был самый что ни на есть церемонный и вместе с тем комический, так что девушки не смогли удержаться от смеха.

– Вы похожи на нашего дядюшку-капитана, чей портрет висит у нас в столовой, – сказала Анна. – И поскольку я выросла под его взглядом и вела с ним нескончаемые беседы, я вот думаю, а не поцеловать ли мне вас?

И, положив руку на плечо Сувиля, она привстала на цыпочки.

– Анна! – смеясь, проворчала бабушка.

Но я-то прекрасно видел, что она разом завоевала сердце старого моряка. Куда более спокойная Мари-Луиза держалась возле Лепере, и, несмотря на явный интерес, который она не раз проявляла в моем присутствии к Маэбурскому гарнизону, я задавался вопросом, не изменилось ли что-то со времени нашей поездки в Порт-Луи и только ли из одной привязанности ко мне да из желания отдохнуть молодой нотариус принял мое предложение?

Так на наших глазах сбываются предначертания – медленно, но неуклонно. Полжизни прожив вдали друг от друга, два существа встречаются и, познакомившись, дальше идут уже вместе. Тогда как другие встречаются лишь на свою погибель.

Мы устроились на веранде. До нас доносился шум морского прилива, разбивающегося о рифы. Легкий бриз шевелил кусты казуарины, отделявшие нас от моря. Было чудесно. В другие часы моей жизни я бы, наверно, расслабился и почувствовал бы себя совершенно счастливым, но вот уж два дня, как мне постоянно кого-то недоставало, и я знал, что должно пройти еще несколько дней прежде, нежели жизнь вернется ко мне во всей своей полноте.

То было время, когда люди ни в Порт-Луи, ни в Большой Гавани не могли встретиться без того, чтобы не завести разговор о процессе колонистов. Господин Букар спросил, есть ли хоть маленькая надежда, что наконец это дело передадут в суд присяжных. Последний мотив, выдвинутый правительством для объяснения своих проволочек, больше не существует, заседатели на этот год были названы более двух месяцев назад.

– Как? – воскликнул Сувиль. – Вы еще не знаете этого? Процесс назначен на понедельник, десятое марта.

– Да, я не знал. – сказал господин Букар. – Видимо, честь заиметь вас в качестве пассажира вскружила голову кучеру Троншу, почтовая сумка осталась в Порт-Луи, и мы не получили газет за прошлую неделю.

– Так вам неизвестно и то, что в Лондоне, еще в ноябре, во время совещания Колониального бюро у д’Эпинея появился случай сказать помощнику государственного секретаря, что он думает об управлении островом и как понимают здесь справедливость, как творят суд и расправу? Письмо д’Эпинея в Колониальной комитет, датированное двадцать вторым ноября, получено четыре дня назад.

Заговорили также об Анри Адаме, французе по происхождению. Женившись на местной девушке, он поселился в столице в 1817 году. До приезда нового губернатора он командовал добровольческим корпусом в Порт-Луи. Как только был подписан приказ о его изгнании, он поехал в Англию к д’Эпинею, чтобы просить об отмене приказа на заседании Совета по частным делам.

– Вам следует серьезно подумать о вашей натурализации, – посоветовал мне Лепере.

– Все позволяет надеяться, что д’Эпиней наконец получит возможность свободно изложить свои жалобы, – заключил Сувиль. – Ему обещали новую встречу в декабре, и она, наверное, состоялась.

– Это великий человек, – внезапно сказала госпожа Букар, которая до сих пор не придавала, казалось, большого значения этому политическому разговору. – Но где я перестаю его понимать, так это когда он утверждает, что наши привычки и вкусы стали теперь английскими. Я всегда готова признать факты такими, каковы они есть, но кто поверит, что не сегодня завтра можно вывернуть меня наизнанку – это меня-то! – словно какую-нибудь старую перчатку!

Глаза ее сверкали. Порой, когда полагали, что она гневается, достаточно было взглянуть на выражение ее глаз, чтобы все стало ясно. В девяти случаях из десяти она просто-напросто потешалась.

– Матушка, – обратился к ней господин Букар, – как вы считаете, поладят когда-нибудь маврикийцы друг с другом? Помните ли вы дурацкие ссоры сторонников якобинцев с бонапартистами и приверженцев монархической власти с теми же якобинцами, а в придачу – еще и с бонапартистами? Господин Лепанье мог бы долго вас забавлять, рассказывая о драках, для коих его трактир служил сценическими подмостками. Самое смешное, что частенько такие ссоры вспыхивали по пустякам. Когда противники уже давали волю рукам, они забывали, из-за чего дерутся, с помощью, разумеется, добрых бутылок Лепанье. Помню день, когда Шарль Гаст, который любил щегольнуть своими революционными идеями, едва не убил кого-то, кто утверждал, что якобинцы таскали каштаны из огня для Бонапарта. «Мы трудились для народа, а не для отдельной личности!» – орал Гаст. После чего схватил огромный кувшин и напялил его на голову своего собеседника!

Эта картинка заставила нас улыбнуться, и все умолкли. Может быть, тишина всегда следует за словами, которым впоследствии суждено в тот ли, в другой ли день получить важный смысл.

– Я иногда себя спрашивал… не знаю, один ли я… – начал Лепере.

Осекшись, он тихо кашлянул.

– Продолжайте же, – сказала старая госпожа Букар, безжалостно, как это умела только она.

Лепере бросил на нее умоляющий взгляд.

– Вы иногда себя спрашивали, – продолжала старая дама, – как могла столь тонкая и изящная женщина, как Изабелла, выйти замуж за человека, подобного Шарлю Гасту, не правда ли? Многие люди в Большой Гавани испытывали точно такое же любопытство, вы не были одиноки.

Она поправила шаль, сползшую с ее плеч, и вытянула вперед подбородок.

– Мое не удовлетворено и сейчас, – добавила она. – Нечего так смотреть на меня, Антуан. Я говорю, что думаю. И вы, моя милая Жанна, – подхватила она, повернувшись к своей невестке, – не бойтесь дурного примера, который я подаю вашим девочкам, занимаясь тем, что меня не касается. Мы с Анной уже обсуждали этот вопрос, и не из желания позлословить. Просто из любопытства. Из всякого любопытства может выйти хороший урок.

– Я уверен, – сказал в свою очередь господин Букар, – что молодая женщина часто, должно быть, страдала от этого расхождения между манерами мужа и ее собственными. На постоялом дворе, в мужском обществе, он до женитьбы вел себя как солдафон. Благотворное влияние на него Изабеллы неоспоримо. На людях его поведение стало безукоризненным. Однако, если верить всяческим россказням, он отыгрывался дома, и поговаривают, что бедная Изабелла должна была иногда запираться в своей комнате, пока в стельку пьяный супруг заснет на полу в гостиной. Впрочем, его раскаяние, как я слышал, бывало трогательным. Он обещал, что больше не будет, точно ребенок.

Я впервые присутствовал при разговоре о Шарле Гасте. Молчание, окружавшее его имя, наводило меня на мысль, что он был не из тех, кого с удовольствием приглашают, но я не был в этом вполне уверен. Я начинал понимать спокойствие Изабеллы, она его обрела, пройдя суровую школу.

– А особенно он поразил меня в самый последний вечер, – сказала Жанна Букар. – Не знаю уж почему, но именно на него я обратила тогда внимание. Может быть, из-за того, что Изабелла была там самой красивой из всех женщин и вокруг нее увивались поклонники. Это было в Бо-Валлоне, ты ведь, конечно, помнишь, Антуан? А он стоял у окна, опираясь на подоконник. И казалось, все время был начеку. Когда я увидела, что он направляется к Изабелле, которая вместе с Франсуа Керюбеком возвращалась из сада, куда они между танцами выходили немного пройтись, я подумала: вот будет ужас для этой женщины, если он вдруг начнет ее ревновать! Но он подошел к ним с улыбкой. Назавтра мы все узнали, что он скончался во сне.

– Между тем он был скроен так, чтобы жить сто лет, – сказала старая госпожа Букар, поигрывая своими кольцами. – Я так и вижу его с повязанной красным платком головой и бердышом в руке.

– Не то разрыв аневризмы, не то эмболия, я уж не помню, что говорил врач, но от этих болезней не жди ни предупреждения, ни пощады, – сказал Лепере.

– Он даже на помощь позвать не успел, – продолжал господин Букар, – однако его словно било в судорогах. Изабелла проснулась от звука разбившегося стакана, но, войдя в его комнату, увидала, что это с ночного столика свалился на пол графин. Весь паркет был залит водой.

– И когда Изабелла пришла?.. – спросил я.

– Уже ничего нельзя было сделать, – ответил Антуан Букар. – Она вышла, чтобы кого-то позвать, и одного раба послала ко мне, другой помчался к Франсуа… А вы замечали, насколько некоторые вещи вас иногда поражают именно потому, что они ну никак не вяжутся с остальными? Только что в этом доме случилось нечто ужасное, и меня до крайности удивил странно праздничный вид гостиной. Во всех четырех углах комнаты из ваз, точно пламя, выметывались большие красные и розовые цветы. Из них получаются изумительные букеты.

– Изабелла вела себя очень мужественно, – сказала Жанна Букар. – Я ей предложила пожить у нас, хотя бы недолго, пока не придет в себя, но она отклонила мое приглашение, заявив, что лучше она уж сразу начнет себя приучать к одиночеству.

– Почему она не пришла к нам сегодня на вечер? – спросила госпожа Букар-мать. – Вы что же, девочки, разве не пригласили ее?

– Ах, я и забыла, – быстро ответила Анна.

Мне показалось, что на лице Мари-Луизы мелькнула улыбка.

Вышколенный слуга, не менее вышколенный, чем Рантанплан, принес стаканы, лимонную настойку с лакрицей и сливянку.

XXIII

Лепере отправился к Изабелле в четыре часа. Утром она прислала ему коротенькую записку. Он у нее засиделся и еле поспел к ужину – лицо у него было хмурое и озабоченное. Когда мы все трое сошлись после ужина в библиотеке, я начал его расспрашивать.

– Что меня беспокоит, – сказал он, – так это то, что я не могу понять мотивов госпожи Гаст.

– Но она говорит достаточно ясно, что ее одолели денежные заботы, – ответил я.

Лепере посмотрел на меня со слабой улыбкой.

– Вы искренне верите, что она не в силах покрыть затраты, и все-таки покупаете? – спросил он.

Я смутился, словно меня поймали на лжи.

– Моя цель – расширить свои владения, – сказал я. – Я даже готов предложить цену, которую вы сочтете, может быть, неразумной.

– Вы меня ставите в сложное положение, – продолжал Лепере. – Я должен блюсти интересы как одного, так и другого. Я назначил свидание госпоже Гаст на среду. Мы с вами вместе осмотрим ее имение, склады, поселок рабов, усадьбу и все строения. Договоримся о цене, и на следующий же день я составлю купчую.

Так мы и сделали. Изабелла встретила нас спокойная и далекая, словно чужая. Я просил меня извинить: вовсе я не настаивал на осмотре, мне довольно и описи. Она меня перебила:

– Мэтр Лепере абсолютно прав. Начнем со служб, складов, поселка рабов и закончим домом. Я иду вперед.

Она взяла белый шелковый зонтик и спустилась с крыльца. Аллея под сводом красных и розовых цветов упиралась другим концом в шоссе. Направо шла диагональная дорожка. Мы повернули налево.

– Сейчас посмотрим конюшни, – сказала Изабелла. – Три рабочие лошади, занятые на пахоте, две верховые, кабриолет и еще две, которые ходят в упряжке.

– Но даже и речи не может быть ни о каком экипаже, упряжке… – запротестовал было я.

– Все, Никола. Я ничего не желаю себе оставлять. Если я вдруг решу отсюда уехать, надо, чтобы я могла это сделать в любую минуту.

Внезапный страх заставил меня посмотреть на нее.

– Что за странная усталость у вас, госпожа Гаст, – сказал Лепере. – Позвольте же мне, как вашему другу, задать вам этот вопрос: что происходит?

Остановившись, она повернулась к нам. Она улыбалась. И с этой минуты веселое оживление более не покидало ее, и для меня все стало легко и просто.

– Да ничего, уверяю вас, мэтр. Но вы же знаете, до чего мы капризны, женщины. Вот взбрело мне на ум доказать, что я могу управлять имением, и я это сделала. А теперь я устала и захотелось чего-то другого. Что вы мне скажете насчет разведения шелковичных червей?

– Утопия, – отвечал Лепере, – вот что я думаю. Маэ де ла Бурдонне попробовал этим заняться столетие назад в Монплезире. Это был полный провал. Не берите себе это в голову.

Мы подошли к конюшням, Изабелла по-прежнему улыбалась. Мне казалось, она поздравляет себя, что так ловко отвела внимание Лепере.

Я рассердился. «Отчего они все хотят уяснить для себя мотивы чужих поступков? – думал я. – Почему им мало принять эти вещи как факт? Сделка касается только нас с Изабеллой, а мы все не можем отделаться от объяснений с другими и, честное слово, вынуждены следить за собой, чтобы не выглядеть виноватыми».

Лошади тянули к нам шеи, и, узнав Изабеллу, один жеребенок заржал. От подстилки пахло сухой соломой. С ведром воды мимо нас прошел раб.

– Славные лошадки, – сказала Изабелла. – Да, впрочем, вы знаете их, Никола.

В поселке рабы смотрели на нас с большим любопытством. Возможно, они уже слышали что-то о наших планах. Как и всюду, они жили в хижинах, крытых связками тростниковых листьев. Полуголые ребятишки бегали между хижинами. На веревках развевалось выстиранное белье, вокруг царила полнейшая безмятежность. Мужчины еще были в поле, но жены, готовясь к их возвращению, хлопотали у очагов. Старуха, сидя на глинобитном полу некоего подобия веранды, чистила корешки маниоки. Рядом с ней на старом мешке копошился голый младенец.

– Здесь о пеленках даже понятия не имеют, – заметила Изабелла.

Мы заглянули в несколько хижин, она шепотком расспрашивала стариков о здоровье детей. Те с причитаниями отвечали.

Мы вернулись к усадьбе. Я ни разу не переступил порога ее дома. Придя сюда утром, мы с Лепере ожидали ее на веранде. Сейчас Изабелла приподняла занавеску, которая закрывала вход в комнату.

– Продолжим, – сказала она. – Потом мы получим право выпить что-нибудь прохладительное.

Мы вошли в гостиную. В ней была собрана разностильная мебель, однако все вместе не оскорбляло взгляда. То же самое было в столовой, ничего из ряда вон выходящего. Жилище холостяка, которое женщина попыталась сделать уютным, использовав лучшее из того, что имелось, и добавив кое-какие мелочи, выделявшиеся из всего остального. Ковер, зеркало, маленький секретер…

– А вот кабинет. Там спальни…

– Уверяю вас, Изабелла, не обязательно все осматривать. Особенно вашу комнату…

Ее устремленный на меня взгляд выразил удивление.

– Почему же, – сказала она.

Она выглянула в столовую, где Лепере задержался перед картиной, писанной маслом. Мы были одни в кабинете. Она снова заговорила тихим, чуть хрипловатым голосом, и странное выражение осветило ее лицо.

– Я настаиваю, Никола. Не спрашивайте меня ни о чем. Какой вы, однако, еще ребенок.

Я пошел за ней в спальню. Там все было синим, всех оттенков синего цвета. Занавеси, покрывало на кровати, перина, стены. Большое тюлевое полотнище обрамляло зеркало мягкими складками. На туалетном столике были расставлены все эти штучки, без коих не может обойтись ни одна женщина. Флаконы с духами, с туалетной водой, какие-то чашечки, щетки разнообразной формы. Я подошел, дотронулся до одного флакона. На нем была монограмма Изабеллы, и я заметил, что и на прочих стоящих передо мной предметах был тот же серебряный вензель «И. Г.».

– Не смейтесь надо мной, Никола. Я лишь тогда всерьез начинаю любить и считать вещь своей, когда на ней есть моя монограмма. Мания это или тщеславие – называйте, как вам угодно. Я уже не исправлюсь, – добавила она, когда к нам подошел Лепере.

Мы вернулись назад на веранду, побывав и в комнате Шарля Гаста. От комнаты Изабеллы ее отделял будуар. Мы приступили к обсуждению сделки. Это была, наверное, самая странная купля-продажа, в которой когда-либо приходилось участвовать Лепере.

По просьбе Изабеллы было решено, что она сама рассчитается со своими долгами. В объяснение этого она мне сказала:

– Я всегда относилась небрежно к отчетности, не вела ее изо дня в день, так что я не могу представить вам свои приходо-расходные книги.

Я твердил, что в этом нет надобности и что я все равно начну дело на новой основе. Так как мне показалось, что Лепере не совсем меня одобряет, то я постарался не дать ему времени возразить. Я заявил, что так мне подходит больше и продолжать обсуждение бессмысленно. Чтобы выпутаться окончательно, я привел свой последний довод.

– Я ведь тоже нотариус, – сказал я.

– Дорогой друг, – начал он, – бывают такие обстоятельства…

Он запнулся, поочередно взглянул на обоих, скроил улыбочку и поклонился. В какой-то миг я чуть было не закатил ему звонкую оплеуху. Изабелла сидела, отвернувшись лицом к аллее.

Купчая была составлена у Изабеллы утром в четверг и подписана в присутствии Антуана Букара и Сувиля. Ни тот, ни другой не выказали ни малейшего любопытства. Вечером я дал обед для нескольких землевладельцев Большой Гавани.

В пятницу на рассвете оба моих друга уехали с дилижансом в Порт-Луи: Лепере решил вернуться в столицу к открытию суда над колонистами.

XXIV

Во второй половине того же дня я встретился с Изабеллой на диагональной дорожке. В маэбурской часовне звонили колокола. До нас долетали их ясные в сумерках звуки, а на шоссе раздавался скрип проезжавшего экипажа.

Быть может, я придаю событиям слишком большое значение, но не беру на себя роль судьи. Так ли важны мотивы, которые я мог выдумать, угадать или принять как возможные? Уснувшие за последние месяцы воспоминания еще иногда выходят из тени. Распускаются пышным цветом, и я на миг замираю, немею в ожидании, что они проторят себе путь, займут подобающее им место. Не откладываю я в сторонку и воспоминание о нашей первой встрече после подписания купчей. Где-то невдалеке колыхался от ветра цветущий кустарник, и временами нас обволакивал одуряющий запах. Над нами с криком летали морские птицы. Лицо Изабеллы было серьезным, она двигалась медленно, погруженная в свои мысли. Мы обменялись обычными фразами.

– Прекрасный вечер.

– Жара как будто чуточку спала.

– Слегка изменился ветер.

– Скоро задует юго-восточный муссон.

Мы шли, и я вновь подумал, что в эти первые дни мне потребуется большая душевная тонкость и понимание. Заржала лошадь вдали, и Изабелла внезапно решилась.

– Я пришла сюда потому, что знала – мы непременно встретимся с вами… Хочу вас предупредить, чтобы вы меня здесь не ждали по вечерам… Хотя бы несколько недель, – добавила она, заметив мое огорчение. – Мы обязаны все предвидеть, Никола. Поразмыслите хорошенько, прежде чем спорить. Я еще не знаю, как отнесутся рабы к этой сделке, не будет ли среди них недовольства. Мне хочется понаблюдать немного за их реакцией.

– Но послушайте, Изабелла, это же глупо! Люди знают, что вы продолжаете управлять имением, знают и то, что я хорошо обращаюсь с рабами…

Я не мог слишком резко настаивать на своем, так как во время переговоров главным моим мотивом было как раз сохранение нашей душевной близости. Я это сказал ей в первый же вечер, она не могла забыть.

Она подошла к простой деревенской скамье, стоявшей у края дорожки, и села. Опустив веки, она теребила свои кружевные манжеты, и вдруг, бог весть почему, у меня в голове возникло воспоминание о нашем совместном путешествии в дилижансе. Сидя в углу экипажа, она задремала, и я тогда ничего про нее не знал. Кроме того, что любуюсь ею. Теперь, когда она подняла на меня глаза, ее зрачки показались мне темнее обычного.

– Можете ли вы мне довериться, Никола?

Я склонил голову; я не знал, что ответить. Я мечтал приблизиться к ней, а чувствовал, что она никогда не была столь далекой. Она поднялась.

– Не провожайте меня, прошу вас.

Сделав два-три шага, она обернулась; я стоял недвижимо, не в силах вымолвить слово.

– Я должна побыть в тишине, чтобы восстановить душевное равновесие.

И ушла. В последующие дни ее настроение не изменилось.

Мы ежедневно виделись в поле то утром, то к пополудни, иной раз на диагональной дорожке. Я не мог понять того, что между нами сейчас происходит, и Изабелла ничем мне не помогала. Порой мне казалось, будто она желает и ждет чего-то, да только не знал чего. Я пытался себя уговаривать, что ее поведение и не может быть никаким другим после такого, подобного жертве, решения и что нужно время, чтобы она с ним освоилась.

Все между тем шло по-прежнему. Я обещал Изабелле помочь ей в надзоре за полевыми работами до назначения нового управляющего. Через неделю после подписания купчей я выбрал одного из своих негров по кличке Подсолнух и поручил ему взять на себя заботу о поселке рабов Изабеллы. Чуть позже, когда я увидел, что человек он опытный и достаточно предприимчивый, стало возможным назначить его управляющим.

Так миновало недели три. Я почти никуда не выезжал из поместья. Появление на свет жеребенка, сбор ананасов, их сортировка и упаковка, затем отправка на паруснике в Порт-Луи – все это заняло несколько дней. Еще один день был всецело заполнен заботами об одном из рабов. Симптомы его внезапной болезни наводили на мысль об отравлении. Я даже подумал, что трудно было бы выбрать более неудачный момент, чтобы привлечь к «Гвоздичным деревьям» внимание Защитника рабов. Пока мы ожидали приезда из Маэбура доктора Жилле, Рантанплан рассказал мне кое-какие неутешительные подробности об отравлениях, коих он был свидетелем. Случалось, то было развязкой какой-нибудь ссоры, а иногда результатом простого неведения. Когда расспросили жену больного, она заявила, что ее муж ел ту же самую пищу, какую она приготовила для семьи. Она сама отнесла ему котелок на поле. А через час его притащили в хижину. Он испытывал нестерпимые боли, не мог открыть глаз, с величайшим усилием извергал из себя съеденное и беспрерывно стонал.

– Я вспоминаю случай с одной девчушкой у Гастов, – говорил тихим голосом Рантанплан. – Вот был кошмар смотреть на ребенка, как она билась в судорогах! Едва она заболела, госпожа Гаст прислала за помощью к нам. Она осталась в имении одна. Господин Шарль накануне уехал в Порт-Луи. Господин Франсуа попросил, чтобы я пошел с ним, потому что я знаю кое-какие секреты целебных трав. Девочку точно так же, как вы сейчас видите, рвало, она корчилась на своем тюфяке. Господин Франсуа поехал на лошади в Маэбур, чтобы попробовать разыскать доктора и привезти сюда. Да только когда он вернулся, все было кончено.

– Но что она съела такого? – спросил я отнюдь не из любопытства, а из желания заглушить свой страх.

– Потом-то, припоминая все по порядку, установили, что мать подметала аллею у Гастов, когда ребенок вдруг стал кататься в судорогах по земле. Думают, может, она сорвала или просто подобрала с дорожки один из тех красных цветков, что растут в аллее, и разжевала какой-нибудь лепесточек. Доктор сказал, что это смертельный яд. С той самой поры госпожа Гаст запретила пускать детишек в свой двор. Я присутствовал и при мучениях Канапе, когда он подмешал в свой рис какую-то, видимо, ядовитую травку…

Его перебил шум подъехавшего экипажа, и я поспешил навстречу доктору. Больной да и мы отделались, к счастью, легким испугом. Доктор определил, что это солнечный удар, и прописал успокоительное.

Так проходили дни.

XXV

В Порт-Луи ежедневно слушалось дело Большой Гавани в суде присяжных. Ничего мы предугадать не могли. Мы ожидали приговора, пребывая порой в состоянии какого-то отупения, от которого приходили в себя лишь назавтра. Господин Букар передумал ехать в Порт-Луи.

– Если они будут осуждены, я вряд ли смогу с собой совладать, – говорил он.

Газеты неистовствовали по-прежнему. В последнюю неделю марта они объявили, что приговор будет вынесен 29-го. Было отмечено также, что проведено восемнадцать судебных заседаний.

29-го утром, в субботу, жизнь во всех поместьях протекала, по видимости, спокойно. На заре провели перекличку и разослали людей по участкам. В полдень начали раздавать, как обычно, дневной рацион. Но к вечеру по дорогам разъездились экипажи, всадники мчались галопом. Если встречались два верховых, один поворачивал ненадолго назад, ехал рядом с другим, потом продолжал свой путь. Казалось, что все живут ожиданием какого-то чуда.

Едва закончив присматривать за работой в амбарах, я поспешил домой. Переоделся и поскакал к господину Букару. Он расхаживал по террасе взад и вперед.

– Смешно, – крикнул он, как только меня увидел, – не могу усидеть на месте!

– Не вы один, – сказал я.

Я рассказал ему о метаниях жителей по шоссе.

– Люди тщатся умерить свое нетерпение, воображают, что так скорее узнают новости, – сказал он. – Ничего-то мы не узнаем до завтрашнего вечера. Будем же благоразумными. Не хотите ли прогуляться до пляжа? – спросил он, беря свою трость.

Мы с ним попытались было реально оценить свидетельские показания и разгадать их последствия, но натыкались на бесчисленные трудности. Один из рабов господина де Робийара свидетельствовал против хозяина, на свой лад истолковывая разговор, который он слышал, прислуживая за столом. Со своей стороны, губернатор упрекал обвиняемых в том, что они к нему обращались, используя неучтивые выражения. Его превосходительство неодобрительно отозвался и о газетах, предавших гласности письма, коими он обменялся с арестованными. Взвесив все это, мы не могли подавить в себе беспокойство.

День подходил к концу. Рыбацкие лодки подплывали к берегу. Потом до нас донеслись звонкие голоса Мари-Луизы, Анны и Изабеллы, спускавшихся по аллее к морю. Когда они к нам подошли, мне вдруг показалось, что великая тишина окутала все вокруг – людей и предметы. Бесследно изгладилась лихорадочность Изабеллы. Лицо ее обрело свою прежнюю безмятежность, и мне ни с того ни с сего припомнилось наше совместное пребывание в Порт-Луи. Мне все представлялось тогда легче легкого. Пять месяцев истекло с тех пор, но для меня это время прошло как одна минута.

Изабелла и обе ее приятельницы уселись около нас на пригорке, поросшем зеленой травой. Я не спускал с Изабеллы глаз. Лицо ее будто светилось, светился и взгляд. Кошмар последних недель рассеивался. Это снова была та хрупкая, предоставленная всем ударам судьбы, улыбающаяся женщина, которая так мне нравилась. Это ее я однажды возьму за руку и переступлю с ней вместе порог «Гвоздичных деревьев».

Опомнившись, я услышал, что говорят о свадьбе одной из соучениц Анны по пансиону. Анна согласилась быть подругой невесты.

– Вы понимаете, что это значит? – сказал господни Букар. – Пятьдесят метров индийского муслина, шляпа, перчатки, новые башмачки, портниха, какая-нибудь наставница по жеманству и черт его знает, кто там еще!

Мари-Луиза сказала, что скоро заявится госпожа Роза, модистка. Разговор какое-то время вращался вокруг этой темы, потом Анна повернулась ко мне.

– Ах да, Никола, я и забыла сказать вам, что бабушка выразила желание с вами потолковать, как только представится случай. Если не возражаете, я вас провожу.

Я попросил компанию меня извинить и пошел за Анной. Мы шагали с ней в ногу. Мне мила была ее юность, я был полон нежности к ней. Однако, едва мы оказывались наедине, меня будто что-то сковывало. На мой взгляд, она была еще девочкой, но не мог же я с ней обращаться как с таковой! Я сделал попытку слегка ее подразнить.

– Подружки одних с вами лет вон уже замуж выходят, Анна, – сказал я ей, – скоро настанет и ваша очередь. Очень возможно, что вас увезут далеко-далеко в чужой дом.

– Я совсем не уверена, что выйду замуж, Никола, – серьезно сказала она. – Это такой сложный вопрос. Подумайте, это ведь на всю жизнь!

Ее серьезность меня позабавила.

– Коли тебя охватывает любовь, то уж не знаешь, сложный это вопрос или нет. Живешь, как живется, и целиком отдаешься счастью.

Она живо повернулась ко мне.

– Откуда вам это известно? – спросила она.

– Анна, скоро мне стукнет тридцать, и, по-моему, я могу опереться на кое-какой опыт, – со смехом ответил я, желая и дальше придерживаться шутливого тона.

– А как вы считаете, можно ли полюбить человека, которого… которого презираешь? Такого, который… ну скажем, погряз во лжи?