Текст книги "Фонарь на бизань-мачте"

Автор книги: Марсель Лажесс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Так, незаметно, Матюрен Пондар добивался успеха в моем сознании. Превратился в средство освобождения, в способ обрести, хотя бы частично, то, о чем я скорбела, – он сможет мне все это дать. Будь он красивый или уродливый, молодой или уже в летах, я решила выйти за него замуж, стать женой колониста. Это решение помогло мне вынести как капризы детей по их пробуждении, так и мигрень госпожи Дюкло.

Дело происходило в пятницу. Нотариус вернулся домой с господином Бельривом, и они закрылись в гостиной. Госпожа Дюкло побежала в спальню и быстренько принарядилась: муслиновое платье и серьги. Меня попросили подать мадеру.

Майор был мужчина лет примерно пятидесяти, приветливый, с серыми глазами, смотревшими прямо в лицо собеседнику. Человек, которому можно было полностью доверять. Увидев меня, он спросил, не на мне ли хочет жениться Матюрен Пондар.

– Она покамест колеблется, – сказал нотариус. – Желает его увидеть прежде, чем дать согласие.

– Это красивый мужчина, – продолжал майор. – Отважный искатель приключений. В отличие от тех, кто, приехав в колонию, надеется как можно больше урвать от Компании, он, напротив, сам вложил свои денежки, чтобы быть уверенным, что получит необходимую рабочую силу, которая придаст цену его концессии. Он будет хорошо обращаться с вами, мадемуазель.

– А зачем он сюда приехал? – спросила я.

– Я вам уже сказал: любовь к приключениям. У него есть все, чтобы преуспеть.

– Но он выбирает жену, даже не посмотрев на нее!

– Ах! боже мой! Матюрен вас, наверное, незаметно где-нибудь высмотрел. Он уже более двух недель пребывает в Порт-Луи. И не поспособствовал ли ему в этом деле нотариус?

Если нотариус и впрямь был его сообщником, то Матюрен Пондар поделился с ним своими намерениями не иначе как сразу по нашем приезде, нотариус же попытался выиграть время. Но вот Матюрен Пондар вновь объявился сегодня утром, и господин Дюкло почти что бегом вернулся домой, спеша передать мне его предложение. Такое его поведение легко объяснимо двумя причинами: либо стремлением как можно дольше сохранить в своем доме служанку, либо желанием, чтобы я оставалась в пределах досягаемости, так, чтобы он мог с удобством расспрашивать меня обо всем, что делалось на корабле. Ну и своей жене доставить приятное развлечение. Бедняга! Мне его стало даже немножко жаль – так он растерялся под взглядом майора. Однако я еще больше утвердилась в своем решении вырваться на свободу. Настала минута поставить его об этом в известность. Я повернулась к нотариусу.

– Сударь, – сказала я, – после длительных размышлений я решила принять предложение господина Матюрена Пондара.

– Неужели, Армель? – живо спросила госпожа Дюкло.

Она казалась разочарованной. И не потому, что лишается помощи, которую я ей оказывала в хозяйстве. Она была разочарована потому, что я так же, как и она, выбрала путь полегче.

Жребий был брошен, я так искренне думала. Поставив поднос, я удалилась.

Играя с детьми, я слышала разговор супругов Дюкло с их гостем. Речь шла о процессе. Снова допрашивали капитана, и губернатор, по-прежнему исполнявший обязанности председателя, спросил у него, почему лица, отсутствовавшие на палубе, когда случилось несчастье, по его просьбе поставили свои подписи под протоколом. Ведь подписав этот документ, они совершили подлог.

Капитан ответил, что он тоже не был свидетелем драмы, а лишь изложил факты, которые стали известны ему, членам его экипажа и пассажирам. Делая так, он строго придерживался инструкции, принятой в морском флоте. Председатель, который, хотя и служил на флоте до своего назначения губернатором, был этим ответом, как показалось майору, поставлен в тупик. К тому же, добавил майор, документ подписал и единственный свидетель, господин Дюмангаро. Прочие лишь подтвердили, что факты были записаны в точности так, как их рассказал третий помощник.

Когда майор откланялся, я подала ужин.

– Завтра к четырем часам пополудни я подготовлю контракт, Армель, – сказал нотариус.

– Я ведь не приношу никакого приданого, сударь.

– Ну да, я это знаю, но смелость, с которой вы пустились в подобную авантюру, заслуживает награды.

Некто сказал мне однажды вечером точно такие или почти такие слова, но было это как бы совсем в другой жизни. И речи теперь не могло быть о том, чтобы я согласилась со второстепенной ролью. Подо мной уже не качалась палуба, над головой не носились длиннокрылые чайки. Лишь в далеких воспоминаниях раздавался скрип снастей да шум валов, с неистовой яростью ударявшихся в корпус судна. Нынешняя реальность – это Иль-де-Франс и то, что он в состоянии мне предложить.

– К четырем часам, – продолжал нотариус, – будет составлен также контракт для Мари Офрей. Майор согласен.

– А Мари? – задала я вопрос.

Никто, однако, не обратил внимания на мое вмешательство. Для Мари, во всяком случае, предназначалась тут второстепенная роль.

– Церковный обряд назначен на следующую неделю, – сказала госпожа Дюкло.

Что ж, мое решение принято, остальное не имеет значения. Стирка, глажение и принятие решения, связавшего меня на всю жизнь, – это более чем достаточно для одного дня. Я заснула.

Ночью объявили тревогу. Беглые спустились с горы и попытались взять приступом стены крепости. Часовые открыли огонь и двоих убили, прочие обратились в бегство, отстреливаясь из ружей, но никого не ранили.

Утром нашли внутри Ложи двух отравленных псов. Эти животные принадлежали майору, поэтому арестовали его рабов, заподозрив их в том, что они отравили собак, чтобы помочь беглым. Главной целью этих последних было добыть оружие, продовольствие и, если возможно, женщин. Им это порой удавалось при набегах на уединенно расположенные жилища. У нотариуса рассказывали про одну проживавшую во Флаке семью, почти полностью истребленную, за исключением младенца, которого спасла кормилица. Говорили также о жене капитана порта, которая, оказавшись одна в имении «Золотая пыльца», забаррикадировалась в доме и сопротивлялась в течение всей ночи. Лишь ранним утром пришли ей на выручку услыхавшие выстрелы солдаты.

– Есть у вас белое платье, Армель? – спросила госпожа Дюкло после ухода нотариуса.

Почему ей хотелось увидеть меня в белом платье при подписании контракта?

– Есть одно, – ответила я, – но оно широко мне в талии, и я уже не успею его ушить. Там хватит работы на целый день. Надену зеленое, оно нравится мне больше всех.

– Ну, как угодно. Но к церемонии в церкви придется все же заняться и белым. Невеста из нашего дома должна быть в свадебном платье!

– Хорошо, сударыня, я об этом подумаю, – ответила я.

Для меня самой цвет никакого значения не имел. Важно было другое: чтобы наряд был к лицу да чтобы я себя чувствовала в нем покойно. Ощущение это трудно определить, но оно влияет на каждый из наших поступков. Не будь я в зеленом платье, которое, я это знала, шло к моей загорелой коже и золотым волосам, бог весть, как бы еще обернулось дело?

Время тянулось медленно. С площади и из самого чрева Ложи по временам доносился чеканный шаг солдатского строя.

В полдень пришел нотариус в сопровождении незнакомца. Лет примерно тридцати пяти, высокий, темноволосый, со светлыми глазами. Майор оказался прав, Матюрен Пондар был красивый мужчина. Меня пригласили в гостиную, и я ему сделала маленький реверанс. Мы и впрямь виделись с ним на мессе, но я никогда не могла бы подумать, что он холостяк. Если бы мы повстречались до моего отъезда из Лориана, я бы, не размышляя, пустилась с ним вместе по жизненному пути. Но после было долгое плавание, а также все то, что значили для меня эти месяцы.

Не помню, что мы сказали друг другу. Возможно, я благодарила его за оказанную мне честь, но с такой тонкой иронией, что он вряд ли ее заметил… Возможно, он тоже благодарил меня за согласие… Мы были главным образом заняты изучением друг друга. Не только внешности, но и, насколько удастся, нравственных качеств. Наружность была приемлемой, а вот душа – это уж как повезет! Матюрен Пондар отклонил приглашение разделить с нами трапезу, и я была ему чрезвычайно за это признательна. Мне было бы неприятно выполнять роль служанки на глазах у будущего супруга. Мы договорились о встрече в канцелярии суда в четыре часа, так как трибунал, если он заседал по субботам в судебной палате, работу заканчивал в три.

И по прошествии стольких лет я удивляюсь, что с такой покорностью плыла по течению, пока не случился взрыв, перевернувший все вверх тормашками. Люди, видимо, часто плывут по течению, прежде чем соберутся с силами действовать. Секрет в том, чтобы не упустить представившегося случая. Но и тут – не вела ли меня судьба?

Нарядив детей, я надела зеленое платье и подобрала волосы кверху. Вступая в новую, странную жизнь, я хотела выглядеть необычно.

– Поторопитесь, Армель, мы опаздываем, – сказала, входя в комнату, госпожа Дюкло. – Повернитесь-ка, дайте вами полюбоваться.

Тон ее был нарочито игривым. Она пыталась создать веселую, непринужденную атмосферу. Очень мило с ее стороны, но было ли это необходимо?

– Я готова, – ответила я, бросив последний взгляд в зеркало.

Я правильно сделала, подобрав волосы. Эта прическа придала мне чинный, соответствующий обстоятельствам вид.

Когда госпожа Дюкло, дети и я пришли в канцелярию, Матюрен Пондар был уже там. «Все будет кончено, когда я вновь переступлю через этот порог», – подумала я. И в душе моей не было никакой радости.

Я заметила в зале Мари Офрей, которая ждала, сидя рядом с женой майора. Госпожа Бельрив была, казалось, полна искреннего сочувствия к Мари. Возле них сидел мужчина в годах – вероятно, Франсуа Видаль. Я вспомнила, что уже видела его у пекарни. Я подошла к Мари и поцеловала ее. Подошла впервые со дня приезда. У нее был такой безответный вид, что мне стало больно. Из-за всех этих людей вокруг нас я не могла ее расспросить. Между нами никогда не существовало особенной близости, но я была уверена, что она несчастна и что она не выбрала бы Франсуа Видаля, будь у нее мужество так поступить. Наше совместное присутствие в этом зале стало естественным завершением авантюры, начало которой было положено в приемной Нантского монастыря восемь месяцев тому назад.

Господин Дюкло из вежливости прежде составил контракт Мари Офрей. Она приносила в приданое только свой жалкий скарб, но Франсуа Видаль великодушно признал за ней довольно большую сумму. Будущие супруги и их свидетели подписали контракт.

Теперь была моя очередь. Нотариус писал, и в тишине отчетливо слышалось, как скрипит по бумаге гусиное перо. Наверное, у нотариуса с Матюреном Пондаром был предварительный разговор, так как этот второй контракт он составлял, не задавая вопросов. Через открытую дверь я видела небольшой уголок площади. По нему разгуливали птицы, которые то взлетали, то снова садились и с наслаждением купались в пыли. Отложив перо, нотариус стал читать контракт громким голосом. Я слушала, не вникая, как будто это меня не касалось. Я словно оцепенела и была отрешена от всего происходящего.

– Подпишите, Армель, – сказал мне нотариус. – Женщинам – первое право, – добавил он, повернувшись к Матюрену Пондару.

Я встала. И в то же мгновение раздался какой-то шум у дверей: в зал вошел человек, за которым следовали два конвоира с ружьями. Капитан! В своем обычном мундире и без шпаги. Застыв, я не спускала с него глаз. Он сделал мне знак головой, означавший «нет», и удалился, чтобы продолжить свою ежедневную прогулку. Не прошло и секунды, как вся тоска моя улетучилась.

– Весьма сожалею, сударь, – сказала я господину Дюкло, – я ничего не имею против господина Пондара, но выйти замуж за него не могу.

– Как? – воскликнул нотариус. – Вы не желаете вступать в брак?

– Нет, сударь.

Он резко отодвинул свой стул и вскочил. Подойдя, Матюрен Пондар опустил руки на мои плечи. То было впервые, что он прикоснулся ко мне.

– Не из-за него ли?..

Он повернулся лицом к площади.

– Да, – ответила я, не опуская глаз.

– Не повезло, – буркнул он.

Однако не стал настаивать, а махнул рукой и направился к двери. Нотариус вновь сел на стул и яростно, жирным крестом, перечеркнул контракт. И захлопнул книгу. В зале воцарилась мертвая тишина.

Я присутствовала при этом как зрительница, совершенно трезвая и ни капельки не взволнованная. Мари Офрей в полной растерянности уставилась на меня, задаваясь, быть может, вопросом, почему же ей не хватило смелости отказать своему Видалю? Для меня-то все было просто, мне ведь довольно и ожидания. Но заберут ли меня обратно нотариус с женой? Я поступила вызывающе, а дом нотариуса для скандалов не создан.

Госпожа Дюкло взяла меня за руку.

– Идемте, Армель, – сказала она.

Это было так неожиданно, что я потеряла дар речи. Она потянула меня за собой, и мы вышли вместе с детьми. Площадь была пустынна. От канцелярии до дома было рукой подать. Проходя мимо пекарни, мы увидели, как подручный Видаля вынимает хлебы из печи. Мирный, живительный запах витал над площадью. Запах, вызывавший в памяти образ семейного очага: накрытый стол и вокруг него – счастливые, неомраченные лица…

– Я не могу выйти замуж за Матюрена Пондара, – сказала я.

– У вас достало отваги осознать это вовремя, – сказала госпожа Дюкло. – Но ответьте, что же такое было, Армель, а может быть, и есть сейчас между вами и капитаном Мерьером?

– Ничего.

– Ничего? Однако его появление в зале изменило весь ход событий. Именно в этот момент было принято ваше решение. Иначе вы бы не допустили составления контракта. Да вы же, наверно, не слышали!.. Матюрен Пондар признал за вами право на половину всего его достояния!

– Очень ему благодарна, но я не могла.

– Значит, все-таки что-то есть?

– Я вам уже сказала, сударыня, ничего. Ничего нет. Возможно, я слишком наивна или страдаю слишком богатым воображением, кто знает… Интересно, что скажет господин Дюкло по поводу устроенного мною спектакля, он мне его не простит.

– Это я беру на себя.

Вернувшись домой, я сняла зеленое платье, переоделась в будничную одежду, более подходящую для моей роли, и отправилась в кухню. Здесь были мои владения. Обычно я ненавидела их, но в тот день они стали моим прибежищем. Поведение капитана в канцелярии суда показалось мне совершенно необъяснимым. Что он угадал? Чего испугался?

Пока я вот так сидела на кухне в полном смятении, на меня снизошло наконец понимание истоков сегодняшнего поступка. И все обиды мои, все чувства, коими я руководствовалась во время нашего путешествия, сделались вдруг для меня такими прозрачно ясными, что я ощутила себя жестоко униженной. Это я-то, кичившаяся своей несгибаемостью, оказалась, в отличие от своих спутниц, бесхитростной дурочкой и поддалась обаянию первого же мужчины, встреченного на пороге свободы! Подобно госпоже Фитаман, госпоже Дюмангаро, а возможно, и кое-кому из моих подруг, я пыталась привлечь внимание капитана к своей драгоценной особе. Я попросту ревновала его и утащила письмо госпожи Фитаман из ее каюты лишь потому, что догадалась, кому оно адресовано. С первой же нашей встречи меня прельстил этот человек силой своего духа, способностями и отвагой. Тридцать лет, настоящий хозяин у себя на борту, возвышающийся над всеми другими, – ну как было мне не прийти в восхищение?

Мои выходки, мои дерзости лишь к тому и клонились, чтобы быть замеченной им. Уловив это, он стал обходиться со мной как с девчонкой. «Сколько вам лет, Армель Какре?» Если однажды вечером он немного растрогался, то, вероятно, из-за беды, в которую сам попал, а может, ласково надо мной посмеялся: «Никогда не встречал пленительнее создания».

Наивная девчонка, тогда как госпожа Фитаман была и осталась его ни с чем не сравнимой болью.

Я не сомневалась, что приняла сегодня правильное решение, но мне хотелось еще хорошенько над ним поразмыслить. Бог с ним, с моим будущим. Я свободна, пока свободна. Я была как будто в угаре, и меня захлестнуло чувство, которое я уже испытала однажды ночью на корабле, когда после гибели госпожи Фитаман внезапно подумала: я живая, живая, и жизнь продолжается!

Пришел наконец и нотариус. Я услышала громкие голоса, однако меня, преступницу, не призвали к ответу в гостиную. Дети, которые ничего не поняли в происшедшем, играли в саду в бабки. Когда наступил час ужина, я понесла кушанья в дом. Подойдя ко мне, нотариус ткнул пальцем в мой лоб.

– Что там у вас внутри? – спросил он не слишком сердито. – Только бы не пришлось вам потом раскаиваться.

Обсуждал ли он со своей женой неожиданное вторжение капитана? За ужином об этом не говорилось, и вообще он прошел скучно, поскольку ни слова не было сказано и о процессе.

Назавтра Матюрен Пондар на мессе не появился. Впоследствии я узнала, что он прямо из канцелярии отправился на свою концессию. Бедный Матюрен! То был сильный удар по его самолюбию. Это не помешало нам, впрочем, стать позднее друзьями, гораздо позднее, так как он поспешил мне на помощь едва ли не первым и без всякой притом задней мысли.

По окончании службы я увидала Мари, уходящую вместе с семьей майора и Франсуа Видалем. В церкви она ни единого раза не посмотрела в мою сторону. То ли она от меня отрекалась, то ли завидовала… В дальнейшем и я проявила к ней безучастие, даже когда после смерти Франсуа Видаля Мари вышла замуж за Никола Тальбо, который был поначалу десятником, а потом колонистом в Красном лесу.

В понедельник судебное слушание началось с допроса госпожи Дюмангаро. После чего трибунал запросил судовые документы, в том числе бортовой журнал.

– В эту минуту, – сказал нотариус, – господин Дюмангаро, который сидел, как обычно, в зале, попросил дать ему слово, но его просьбу решительно отклонили.

– Зачем ему слово-то вдруг понадобилось? – спросила госпожа Дюкло. – Вы что-нибудь тут понимаете?

– Все это поняли позже. Бортовой журнал свел бы на нет его показания насчет времени, в течение которого пришлось, как он утверждал, держать капитана под наблюдением, чтобы он не покончил с собой. Между тем и в ночь драмы, и в следующие дни, вплоть до прихода в Порт-Луи, все записи в бортовом журнале делал только сам капитан. А это доказывает, что офицеры вовсе не приняли на себя командования кораблем. Первого помощника снова вызвали в суд, и завтра его допросят по этому поводу.

– Ну, господин Дюмангаро достаточно ловок, чтобы выпутаться и из этой истории, – заметила госпожа Дюкло.

– Я не настолько в этом уверен, – сказал нотариус. – Бессовестное, злопыхательское обвинение против своего капитана – это может далеко завести. На каторгу, например, или в ссылку на необитаемый остров. Прецеденты известны.

– Но человек ведь женат, и жена его тут же, рядом, – сказала я. – Что в этом случае будет с нею?

– Что ж! – сказала госпожа Дюкло с ноткой враждебности в голосе. – Прекратит щеголять в своих немыслимых шляпках и наберется скромности. А как она вела себя на борту?

– Было ясно, что она недолюбливает госпожу Фитаман.

– Кстати, – снова заговорил нотариус, – была ли госпожа Дюмангаро нездорова в ночь гибели госпожи Фитаман?

– Нездорова? Не знаю. Она присутствовала за ужином, где подавалось шампанское. На ней было вечернее голубое платье.

– Любопытно, – заметил он. – А она заявила в суде, что той ночью, когда случилось несчастье, ей нездоровилось и она находилась в каюте.

– Шампанское, – с иронией сказала я. – Она ведь небось к нему непривычна.

– А поднялась ли она на палубу, как другие?

– Да, – ответила я.

И тут же вспомнила маленькую подробность. Госпожа Дюмангаро появилась на палубе в голубом платье. Значит, она улеглась, не раздевшись? Да и прическа ее нисколько не пострадала.

– Ее расспрашивали о ссоре, которая будто бы произошла между нею и госпожой Фитаман у острова Тенерифе, – продолжал нотариус. – В чем там, собственно, было дело?

Ему, как я поняла, захотелось сличить мой ответ с показаниями госпожи Дюмангаро.

– Какая-то история с юнгой, – сказала я. – Лоран Лестра приходится госпоже Дюмангаро двоюродным братом. Она его выгораживала.

– А госпожа Фитаман, желая отделаться от соглядатая, устроила так, чтобы его вернули на палубу, – вот что заявила на заседании госпожа Дюмангаро. И добавила, что госпожа Фитаман боялась, как бы этот юнга не стал доносить обо всем, что он тут заметит, своей сестре, то есть ей, госпоже Дюмангаро. Она намекала на частые визиты капитана.

– По-видимому, эта женщина его ревновала, – спокойно сказала я. – Понял ли это суд?

– Разумеется, – ответил нотариус, – но женская ревность тут не имеет значения, этой ничтожной величиной можно и пренебречь. Главный упор в этой истории делают вот на чем: достоин ли капитан или нет продолжить свою карьеру, можно ли вновь доверить ему корабль со всей вытекающей отсюда ответственностью? Когда капитан и его пассажирка становятся на борту мишенью для насмешек, есть чего опасаться.

– А капитан с госпожой Фитаман и впрямь превратились в мишень для насмешек? – спросила госпожа Дюкло.

– Так заявила госпожа Дюмангаро. Этим она поддержала утверждение своего мужа. Добавлю, что тот же вопрос был задан и следующему свидетелю.

– И что он ответил? – спросила я.

– Что весь экипаж был полон почтения к этой даме, которая-де всегда была к ним чрезвычайно внимательна.

– Это правда, Армель?

– Сдается, сударыня, что никто на нее не жаловался.

– Чего же они добиваются, эти двое? – спросила госпожа Дюкло.

– Признаться, мы этого не раскусили, – ответил нотариус. – Возможно, они лишь из чистого духа противоречия хотят посеять сомнения… А может быть, только они одни и стремятся вылущить правду…

– Но капитан хорошо защищался, он опроверг все, что выдвинул против него господин Дюмангаро. Да и другие члены экипажа показывали в его пользу.

– Вы считаете, что тут сыграла роль моряцкая солидарность?

– Но ведь и Армель…

– Армель – дитя, – возразил нотариус. – Как могла она подозревать?..

Я слушала их. Они помогали мне навести порядок в моих мыслях. Но у меня перед ними было одно преимущество: они понятия не имели ни о каком письме, а я знала, что оно есть, что оно почему-то было написано.

Почему?

Все возвращает меня к этой отправной точке. Я вспоминаю день, когда у Большой Гавани прошлое вновь вступило в свои права. Вот слышится лошадиный галоп на дороге, и кажется мне, будто некая тень проскальзывает вслед за нами в дом… Впечатление это столь сильно, что я стараюсь его заглушить.

Рассказывай…

Он рассказывает. О своем путешествии, о тревоге, поднявшейся из-за того, что в лесу им почудился чей-то свист. О доставке риса и зернового хлеба на королевский склад, о визите к господину Дюкло, с которым он раньше встретился по делам в канцелярии… Они говорили с нотариусом обо мне.

– Рассказывай…

– Госпожа Дюкло беспокоилась, ей хотелось узнать, не тоскуешь ли ты в одиночестве.

Перебиваю его, смеясь:

– И что же ты ей ответил?

– Что ты не одна. И она отлично все поняла, так как вся зарделась.

Таков его способ любезничать с женщинами, и мне страшно нравится, что этот мужчина вошел в мою жизнь.

Мы еще продолжаем стоять друг перед другом. И опять я вижу это его особое выражение, которое иногда появляется у него на лице, когда он глядит на меня, и которое я научилась читать. Возможно, и у меня бывало в эти минуты точно такое же выражение.

– Что нотариус, дети?

– Нотариус показался мне, как всегда, очень важным. Дети спали.

– Скандал?

– Несколько дней говорили, будто тебя похитили беглые негры.

Он смеется. Там тоже идет своя жизнь.

– А много на рейде стоит кораблей?

Внезапно он делает два-три шага к порогу… нет, к морю.

– Есть несколько… Один – датский, у которого мы закупили груз риса. «Шартрский герцог» и «Стойкий», который уже вернулся из Пондишери. Я побывал на борту.

Настает тишина.

– Там все еще командует Дюбурнёф.

Название корабля возрождает картины, тщательно прикрытые и лежащие в запаснике моей памяти уже много месяцев. Именно в эту минуту я вдруг вспоминаю про свой ларец. Как же я не воспользовалась этой отлучкой, чтобы избавиться от письма? Если его обнаружат, все будет вновь поставлено под сомнение, все, может быть, будет кончено для меня. Любой ценой надо отделаться от него.

Тем временем я изо всех сил борюсь с ощущением чьего-то невидимого присутствия в доме. Я ловлю себя на том, что оглядываюсь кругом, как будто сейчас опять прозвучат слова, смысл которых иногда приводит меня в смущение: «Какая храбрость! Чтобы не сказать – какое тщеславие!»

Сегодня я наконец могу с пристрастием допросить самое себя: не эхо ли этой фразы утвердило меня в моем решении? Нет, не тщеславие одушевляло меня, и я доказала это. Войдя в его дом с одним жалкеньким, составлявшим все мое достояние узелком, я могла бы да и смогу отсюда уйти, оставив все в полном порядке, с пустыми руками. Разве не потеряла я все за какие-то считанные секунды? Ведь бумага, которую при тогдашней моей отрешенности я подписала бы в день наивысшего благоразумия – или, наоборот, безрассудства? – дала бы мне все. Почему, однако же, не назвать его днем, когда наша любовь осознала себя, а взгляд обрел беспощадную ясность? А капитан, не чувствовал ли и он неотступно преследовавших его чар? Сколько общего в этих развязках!

В тот понедельник раскрылось кое-что новенькое. Ален Ланье, подтвердив еще раз, что в ночь несчастья Дюмангаро спускался с полуюта на палубу, добавил к этому на перекрестном допросе, что накануне видел, как третий помощник подошел к стоящей на палубе в одиночестве госпоже Фитаман. Она не желала, казалось, с ним разговаривать, он настаивал, а под конец положил ей руки на плечи, на что госпожа Фитаман реагировала очень сердито. Она сказала тогда лейтенанту несколько слов, которых боцман не разобрал. Но господин Дюмангаро, уже удаляясь, злобно бросил в ответ: «Мы еще с вами поговорим» или «Мы еще с вами встретимся».

Не почувствовала ли госпожа Фитаман какую-то рыскающую совсем уже рядом опасность и не поэтому ли написала письмо перед тем, как подняться назавтра на палубу? Или она испугалась, что по прибытии на Иль-де-Франс слух о ее поведении дойдет до ушей мужа? Не пригрозили ли ей, что все расскажут ее благоверному, из-за чего она и решила покончить с собой? Опять не могла я найти никакой путеводной нити и подумала, что не найду ее никогда.

– К чему сводится вся ситуация? – рассуждал нотариус. – Женщина умерла, а никто не несет за это ответственности, разве что будет доказано, что ее убили. Но ведь этого обвинения ни один человек не высказал вслух. Остается самоубийство либо несчастный случай. Если отбросить несчастный случай, получается самоубийство. Но почему? На это нет ни единого указания. Прочие обвинения, выдвинутые против капитана лишь господином Дюмангаро, у которого были кое-какие поводы питать к нему неприязнь, никем не подтверждены. Кое-кто, возможно, о чем-то и умолчал, но трибунал выносит суждение, опираясь на то, что стало ему известно. А то, что скрыто в тени…

Но существенно именно то, что скрыто в тени, а так поди знай, чем все это кончится. Будучи в самом центре событий, я шла ощупью. Одним-единственным словом я изменила свою судьбу, и мне приходилось двигаться в том направлении, которое предрешил мой отказ в канцелярии. Двигаться не торопясь. И запасшись большим терпением.

– Они должны были ненавидеть одна другую, – сказала госпожа Дюкло. – Каждая претендовала на первое место, делая все, чтобы либо на нем удержаться, либо его занять. Верх взяла та, что осталась в живых.

– Вот уж в этом я не уверена, – сказала я. – Тень обладает куда большей властью. Иные думают, что, уходя из жизни, кто-то ставит на себе крест, но не всегда это так. Тень способна сшибить этот крест, проникнуть в любую щель и всех одолеть. Что ныне и делает госпожа Фитаман. Хотела она того или нет, не кто иной, как она играет первую скрипку на этой сцене.

– Да что это вы! – воскликнул нотариус. – Армель, вы меня удивляете. А вас, мой друг, разве нет?

– Нет, – ответила госпожа Дюкло. – Армель вообще очень скрытная, вы не заметили? Порой даже кажется, что ее главная жизнь протекает где-то в сторонке от нашей… на облаках!

– Уверяю вас, я обеими ногами стою на земле.

Господин Дюкло взглянул на меня, изрядно обеспокоенный.

– Скажите, зачем вы сюда приехали?

– Право, не знаю. Когда-нибудь да узнаю, наверное… Сейчас все как-то запутанно, смутно. Туман меня обволакивает, да, да, это очень удачный образ.

Между тем погода стояла чудесная. Достаточно было выглянуть из окна, чтобы убедиться в этом. Чистое голубое небо, остренький юго-восточный ветер, прокладывавший себе путь от моря до площади. Я представляла себе корабли, стоящие на якорях, «Стойкого» у побережья острова Бондарей, людей, суетящихся вокруг его накрененного корпуса. И на борту, подле нашей каюты…

– Но что он такое, этот ваш капитан? – внезапно спросила госпожа Дюкло. Она не сказала: кто он такой? Она сказала: что он такое? – С тех пор как он здесь, все только вокруг его особы и вертится.

– Все вертится вокруг того, что о нем плетут или стараются наплести, – ответила я.

Я сказала неправду, не полную правду. Он был человек, непохожий на остальных, я это знала. Едва лишь он появлялся, эти другие мстили ему, кто как может. Он словно существовал где-то вне действительности, и все-таки приходилось быть с ним всегда начеку. Он победит на процессе, я в этом не сомневалась. А вот выйдет ли он из суда весь в обидах и ярости или же холодно высокомерный – это мне было пока неизвестно.

Что до меня, то мне ничего иного не оставалось, как возвращаться во Францию. Все-таки я проделала изумительное путешествие! С этой последней мыслью я и заснула.

Да, изумительное путешествие, часто под небом, окутанным мглистыми тучами, среди вони дегтя и пеньковых канатов, перемежаемое восходами и заходами то луны, то солнца, наполненное шумом моря и ветра… Во всем этом были и хорошие стороны.

Процесс подходил к концу. Были заслушаны показания двадцати двух свидетелей. Оставалось лишь допросить одного юнгу, Оливье Назера, и плотника Жюльена Маэ, который лежал в больнице.

Оливье Назер заявил, что, насколько ему известно, капитан ни разу не вышел ни из физического, ни из душевного равновесия, в чем он готов поклясться, поскольку обслуживал его каюту. Однако в ту ночь он застал капитана плачущим.

Во время второго завтрака нотариус стал по своей привычке обсуждать и это свидетельство.

– Когда уже все считали допрос оконченным, королевский прокурор внезапно спросил, не слышал ли юнга чего-нибудь про письмо.

– Про какое письмо? – спросила я.

Я поставила блюдо на стол.

– Точно так спросил и свидетель: какое письмо? Ну, тут прокурор немножко попал впросак. Оставь госпожа Фитаман письмо, самоубийство тем самым было бы установлено да и причина его была бы ясна.