Текст книги "Фонарь на бизань-мачте"

Автор книги: Марсель Лажесс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

– Изабелла, расскажите и вы что-нибудь. Вы ведь дадите фору любому опытному рыбаку. Она родилась не здесь, однако никто не сравнится с ней, если надо найти рыбу, запутавшуюся в водорослях. Когда мы рыбачим с факелами, самая большая добыча у нее. А вы слышали, как она рассуждает о приливах или о направлении ветра?

– Это потому, что я новичок и хочу все понять, – засмеявшись, ответила Изабелла.

– Но это еще не все, – продолжала Анна, – никто не сравнится с ней и тогда, когда нужно на лету попасть в птицу и превратить ее во что-то невыносимо грустное и кровавое. Вот чего я никак не могу ей простить.

На ее лице появилась гримаска, проказливая и жесткая одновременно.

– Когда мы в следующий раз устроим охоту на юге, – сказал мэтр Лепере, – мы непременно возьмем с собой госпожу Гаст. Что вы об этом думаете, господин Букар? Однако же подождем, чтобы нам разрешили пользоваться нашими ружьями.

Последний день в столице мои спутники посвятили покупкам и визитам. Я же весь этот день пробродил по городу. У господина Твентимэна, английского коммерсанта, недавно открывшего магазин на Оружейной площади, я купил великолепную индийскую шаль. Купил я ее с превеликим смущением. Точнее, с чувством вины. Первой моей заботой было, придя в гостиницу, сунуть пакет на дно чемодана.

Мы погрузились на судно во вторник утром. Вначале господин Букар собирался продлить свое пребывание в Порт-Луи до среды. В воскресенье вечером в гостиницу Масса принесли проспект новой газеты, задуманной главным образом с целью предостеречь колонистов против резкостей «Сернеана». Первый номер газеты «Морисьен» должен был выйти в среду второго октября. Господин Букар начинал кипятиться при одной мысли, что должен уехать из Порт-Луи накануне этого первого выпуска. Страстный поклонник Адриана д’Эпинея, он сожалел, однако, что в его отсутствие «Сернеан» иной раз выходил за пределы разумного. «От этого будет больше вреда, чем пользы», – часто говаривал он.

Капитан Бюфар, закончив погрузку товаров для некоторых торговцев Большой Гавани, не мог тут больше задерживаться. К уборке сахарного тростника приступили месяца два назад, и тюки сахара, изготовленного в Фернее, лежали на складах по берегам Известковой реки. В воскресенье вечером господин Букар еще полагал возможным отправить нас с «Рыцарем», а самому уехать с субботним дилижансом. Но в понедельник, поговорив с господином Бродле, решил отправиться с нами. Он узнал, что рабы господина Бродле откровенно ликуют, что их хозяина засадили в тюрьму. Мы с каждым днем все сильней и сильней ощущали серьезность минуты, понимали, что Маврикий в который раз подходит к решающему перелому своей истории и что это требует бдительности от всех его сыновей.

Однако, желая утешить себя за то, что придется ждать до субботы, когда дилижанс доставит в Большую Гавань первый листок «Морисьена», господин Букар отправился к господину Эжену Леклезио, основателю новой газеты, чтобы поздравить его с умеренностью и здравым смыслом, которые тот проявил при редактировании проспекта. Из-за этого мы снялись с якоря с опозданием на два часа.

Со злости капитан заявил господину Букару, что все неблагоприятные ветры будут на его совести.

– Никогда нельзя задерживать отправления, – ворчал он, расхаживая по палубе взад и вперед, со своей старой трубкой во рту. – Это значит – нарываться на неприятности.

– Без суеверий, Бюфар, – посмеивался над ним господин Букар. – Раньше на два часа или позже – путь до Большой Гавани останется тем же, и направление ветра…

– Будь вы моряк, я бы вас выкинул за борт, чтобы заставить уважать наши законы. Вот именно, наши законы, а не суеверия, как вы говорите, да!

– Самое плохое, что может с нами случиться, – сказала Анна, – это что мы проведем ночь на палубе. Но в конце концов, капитан, это не так неприятно.

Гнев капитана, скорее наигранный, нежели истинный, мало-помалу утих. Пополудни оба приятеля, сидя друг против друга, затеяли нескончаемую партию в шахматы.

Мы провели ночь в креслах, при свете круглой луны, которая словно бы заблудилась в небе и насылала на нас порчу. Тем не менее эта ночь была теплой и целомудренной и сохранилась в моей памяти как необыкновенно счастливая…

Изабелла лежала в кресле лицом к небу и, поднимая руку, называла звезды по именам.

XX

В свой дом я вернулся с радостью несказанной. Я и не пробовал защищаться против растущего во мне чувства. Да и думал ли я когда-нибудь защищаться? Удовольствие вернуться домой было связано с удовольствием вновь обрести душевную близость с Изабеллой. Эти шесть дней, что мы провели с ней вместе, но в компании с другими людьми, лишили нас наших свиданий среди полей и наших вечерних прогулок. Эти шесть дней принудили нас надеть маску, которая начинала меня тяготить.

В эту среду, совершая обход зажженных свечей перед сном, я впервые подумал о будущем. В спальне, обитой розовым шелком, я задержался перед комодом в античном стиле из крапчатого красного дерева с бронзой, перед зеркалом, поддерживаемым двумя амурами, перед большой, с балдахином, кроватью, огромной под своим розовым шелковым пологом. Каждую неделю, как это было и в прошлом, кровать застилали свежими простынями и сатиновым стеганым одеялом, за чем неусыпно следила Плясунья Розина. В эту среду я подумал, что индийская шаль когда-нибудь ляжет в один из ящиков комода. Сегодня я уже знаю, что эта шаль проплыла по многим морям, но где-то она теперь?

Между тем жизнь шла. Разговор господина Букара с обвиняемыми из Большой Гавани побудил нас серьезно заняться их поместьями и рабами, что сократило наши досуги, хотя в это дело каждый внес свою лепту. В Порт-Луи по решению губернатора был распущен Колониальный комитет, и господин Иеремия, стараясь выиграть время, не щадил ни судей, ни обвиняемых. Он надеялся заменить в Верховном суде трех судей другими, преданными ему людьми. Едва закончилась уборка сахарного тростника, я предпринял распашку некоторых целинных земель и выкорчевал бесполезные деревья индиго.

Проходили недели. В декабре над Большой Гаванью пронесся ветер непослушания. У Букаров рабы воспевали Иеремию, хотя никто его и в глаза не видел. «Господин Иеремия приехал в шляпе набекрень…»^[10] Нередко бывало, что по ночам из одного поместья в другое разносилась барабанная дробь. Странный то был диалог, как будто основанный на звукоподражании, вначале неторопливый, потом все более исступленный. В иные ночи я долго стоял на террасе, облокотившись на кованые перила. Море, невидимое в темноте, но близкое, распространяло терпкий запах йода и сухих водорослей. В перерывах, когда один барабан умолкал, а другой, где-то на склоне горы или же за равниной Голландцев, не начал еще отвечать на послание, я слышал, как падают наземь широкие листья миробаланов. Давящая тишина длилась пять или десять минут, после чего опять раздавались ритмические звуки, и меня охватывала необъяснимая тоска.

Как-то ночью я позвал Рантанплана.

– Что это значит?

Было видно, что он разрывается между верностью людям своей расы и привязанностью к тем, кто покоится за ручьем, да и ко мне тоже. Он колебался, что-то блеснуло в его взгляде.

– Они говорят, что близятся сроки, сударь.

Но тогда как другие хозяева жили в страхе, я благословлял человечность, которую проявляли к своим рабам мои родственники.

Управляющий Изабеллы Гаст совсем обнаглел и не поддавался никаким увещаниям. Однажды ночью, незадолго до Нового года, ко мне пришла бедная Изабелла, одна, без своей постоянной спутницы, и полная решимости незамедлительно что-нибудь предпринять, буде ей посоветуют это.

– Просто не знаю, что делать, я не трусиха, но…

Она не была трусихой, я это знал. В любой час, с Карфагенской царицей или одна, объезжала она свои земли, и так было с первого дня приезда в колонию. Назавтра я рассказал господину Букару про ее затруднения. Мы хладнокровно их разобрали, и нам показалось, что самое мудрое было бы посоветовать Изабелле избавиться от управляющего, спровадив его подобру-поздорову. Что и было сделано, после чего постепенно восстановилось спокойствие.

Второго января я устроил праздник, приурочив к нему раздачу одежды и разных мелких подарков моим людям. Рантанплан обрадовался как ребенок, когда я ему преподнес часы и цепочку, и с этого дня он так и ходил с висящей у него на груди толстой цепью, пропущенной сквозь петлицу его сюртука, и с часами в кармане, бережно вложенными в полотняный мешочек.

Букары и Изабелла приняли мое приглашение и согласились прийти мне на помощь. Накануне я велел отнести Изабелле индийскую шаль. Она явилась ко мне в этой шали, красовавшейся у нее на плечах, и сказала просто: «Это чтоб вас поблагодарить».

После раздачи подарков и пожеланий слуг: «Мы надеемся, что вы всегда будете таким, как сейчас», я попросил моих друзей остаться на ужин, и госпожа Букар-мать села во главе стола. Вечер прошел оживленно. Горели свечи во всех канделябрах и бра, на столе сверкали хрусталь и серебряные приборы. Рантанплан устроил нам настоящий сюрприз, подав на десерт изображающий хижину Поля и Виргинии изумительный торт из нуги, начиненный грейпфрутами и другими засахаренными плодами. Анна отказывалась его резать, дабы не разрушать эту красоту. Маленькие подробности, за которые я продолжаю цепляться по сю пору.

Да, это был оживленный вечер, я надолго его запомню. Не потому, что я в первый раз принимал друзей, и даже не потому, что в первый раз у меня за столом была Изабелла, а из-за удивительно праздничной атмосферы, когда поневоле веришь, что добрые пожелания, которые принимаешь с внешним безразличием, могут, должны сбыться. Я был повязан дивным и молчаливым согласием. Не было произнесено ни единого слова, однако я знал: выбор сделан, и это уже навсегда, хотя пока меня что-то еще удерживает. Я открывал для себя все то, что нам дарует глубокое чувство. Эти ребячества, эти бессмысленные тревоги, эту слепую ревность, эти внезапные вспышки, эти причуды и ощущение полного счастья от одного мимолетного взгляда или улыбки. Мне хотелось как можно дольше продлить эту сладостную эйфорию, в коей я пребывал.

В тот же месяц на остров обрушился тайфун, который порядком попортил наши плантации, но все-таки не привел к такому опустошению, как в Порт-Луи, где тоже произошло наводнение. На Большой Северо-Западной реке снесло два моста. Ручьи вышли из берегов возле сада Вест-Индской компании, и одна женщина там утонула. Оказавшись пленником в своем доме, я видел через окно, как трещат и ломаются распустившиеся деревья. Море было мертвенно-бледным. Казалось, дома упираются изо всех своих сил, чтобы себя отстоять. Шторм свирепствовал двадцать четыре часа. На следующее утро пейзаж выглядел уныло, на аллее лежала подстилка из листьев.

Дни бежали за днями. Я по-прежнему виделся по вечерам с Изабеллой. То у Букаров, куда она приходила с Карфагенской царицей, то на аллее в своих «Гвоздичных деревьях», где она тихо прогуливалась в одиночестве.

Всего только раз она смело вступила в мой дом одна. В тот вечер, когда явилась за помощью и советом по поводу своего управляющего. Всего один, а после еще и другой, о чем я пока не могу вспоминать без великого трепета.

XXI

В феврале, уже после увольнения управляющего Изабеллы, во время одной из наших вечерних встреч она мне сказала, что хочет продать имение.

– Я окончательно поняла, что не в силах больше работать, как раньше. Постоянные страхи этих последних недель, ответственность, необходимость то и дело что-то решать – все это меня угнетает. Вот я и подумала: а не лучше ли мне вернуться к моему прежнему плану? Продать имение, переселиться в другое место, а вырученные деньги вложить в какое-нибудь предприятие или уехать во Францию.

Я не был готов к такой новости. Я не мог примириться с ней. Доводы Изабеллы не представлялись мне убедительными. У меня не укладывалось в голове, что она устала. Устала вставать каждый день на заре, устала продумывать по утрам дневное задание, устала трястись от мысли, что траты превысят доход. Я не желал ее видеть обескураженной, я так любил ее гордость, ее мужество. Я сказал ей это. Она обратила ко мне лицо, казавшееся при бледном свете луны еще более трогательным.

– Поверьте мне, Никола, так будет лучше. Только вот, видите ли, я подумала… Это, наверное, выйдет не так мучительно… Не знаю, возможно ли это, но мне будет легче, если имение купит какой-нибудь друг.

– Изабелла, – воскликнул я, – вы мне подаете чудесную мысль! Я куплю имение, и вы будете у меня экономом.

Она было сделала протестующий жест, но я взял ее руки в свои.

– Послушайте меня, вы будете продолжать заниматься угодьями и управлять рабами. Вы будете выполнять мои приказания и участвовать в барышах.

Она попыталась высвободить руки, но я крепко сжимал их. Они были нежные и прохладные, как будто слегка испуганные, я старался их отогреть.

– Вы по-прежнему будете жить в своем доме. И ходить по полям, а мне не придется напрасно высматривать на дорожках ваш зонтик. А наши свидания, Изабелла? Вы подумали ли о том, что мы можем лишиться радости этих встреч? Ну как вы решились на это?

Она не тотчас ответила. Она словно спрашивала себя, с чем-то в себе боролась. Минута затягивалась. Наконец она вновь подняла на меня глаза.

– Жизнь не всегда бывает легка, Никола.

Я нагнулся. Ее руки пахли цветами. Но прежде, чем Изабелла вырвала их у меня, я ощутил губами их дрожь.

Не торопясь, мы двинулись по тропинке, ведущей к ее усадьбе. Мы шли рядом, и временами руки наши соприкасались. Когда мы подошли к крыльцу, я пожелал ей спокойной ночи. Ее пожатие было длительным, а после, привстав на цыпочки, она поцеловала меня в щеку, по-родственному, как будто в знак благодарности. Оставив меня в смущении, она взбежала вверх по ступенькам.

По возвращении домой я задержался в гостиной. Подойдя к шкафчику, где стояли ликеры, я налил в стакан можжевеловой водки. Я себя чувствовал, как мальчишка, который может себе позволить любую прихоть. Мысль помочь Изабелле, ничего не меняя в наших привычках, воодушевляла меня. Хоть я и отметил ее неуверенность, я не сомневался, что вырву ее согласие. Я упрекал себя в том, что за внешней храбростью не сумел угадать в ней этой усталости, в коей она призналась, и ее денежных затруднений.

Я обещал себе предложить ей большую цену, нежели та, какую она назначит, и еще задумал отремонтировать и подновить ее дом.

Уже назавтра я начал действовать. Чтобы это не походило на тайный сговор и не привлекло тем самым внимания, я решил поставить в известность господина Букара, подумав, что его авторитетное мнение внесет необходимую ясность, если какой-нибудь злопыхатель начнет вкривь и вкось истолковывать эту сделку. Я поехал к нему ранним утром. Я велел оседлать Тальони, маленькую гнедую кобылку, которую я купил в январе. Лето было уже на исходе. Тростник на полях пошел в рост – кроме того, который был высажен в этом году на новых участках, – и вид стал менее привольным. Кое-где имелись, однако, просветы, в которых синело море. Я двинулся вниз по аллее. У шоссе пришлось переждать, пока пройдет Маэбурский гарнизон. Он направлялся в сторону Бо-Валлона. Солдаты пели и, чеканя шаг, выкрикивали незнакомые слова. Я поймал себя на том, что мне хочется вполголоса повторить хотя бы одну фразу, но мой акцент меня рассмешил. Когда они удалились, я пересек шоссе и поехал по второй половине аллеи. С обеих ее сторон, за кокосовыми пальмами, роскошно цвел миндаль. Одурманенный им, я подумал, что вокруг меня слишком много света и ярких красок.

Кобыла шла шагом. Добравшись до дороги к поместью Букаров, я услышал визжание пил, врезавшихся в древесину. Вскоре я выехал на лужайку, где работали лесорубы. Я был приятно удивлен, обнаружив там господина Букара, так как предполагал, что мне придется искать его на полях. Заметив меня, он пошел мне навстречу, а я, спешившись, привязал свою лошадь к ветке молодого эбенового дерева.

Весь вчерашний вечер и в первые утренние часы эта история мне представлялась как нельзя более ясной: Изабелла продавала свое имение, я его покупал. Но, едва очутившись лицом к лицу с моим другом, я оробел. Сам факт, что я не могу без стеснения говорить об этом проекте, точно указывал, что в нашей купле-продаже есть что-то странное: люди будут поражены, узнав, что Изабелла продолжает жить в своем доме и надзирать за рабами. Но другого решения я не видел и не хотел бы, чтобы к другому решению пришла Изабелла. И все же то, что казалось мне столь простым всего час назад, когда мы с Тальони размеренным шагом двигались по аллее, стало непреодолимым препятствием, когда я встретился с проницательным взглядом господина Букара. Мы, как обычно, сели на ствол поваленного дерева, в сторонке от лесорубов. Я не знал, как подойти к предмету, и моя скованность, видимо, обратила на себя внимание моего друга, так как после двух-трех шутливых фраз он спросил:

– Вы чем-то сейчас озабочены, Никола?

Я поспешил схватиться за этот протянутый мне спасительный шест и, старательно подбирая слова, произнес:

– Да, и вот чем: Изабелла, с которой я вчера виделся, сказала, что хочет продать имение, и я думаю, что хорошо сделаю, если его куплю.

Вымолвив это, я почувствовал облегчение, и мне оставалось лишь применить немного дипломатии, чтобы довести свой план до счастливого конца. Я перестал крутить веточку эвкалипта, которую, садясь, подобрал, дабы не потерять самообладания, и посмотрел на Антуана Букара. Он скрестил руки на своей трости и положил на них подбородок. Две горлицы перелетели лужайку.

– Дело выгодное, – наконец сказал он. – Но мне непонятно… Она вам не объяснила мотивы такого решения?

– Мне показалось, что слишком уж велики у нее расходы.

Он повернулся ко мне.

– Слишком уж велики? – повторил он.

Он как будто хотел еще что-то добавить, но передумал, и я продолжал:

– Ну и к тому же, видно, устала…

Я не был склонен подчеркивать этот последний мотив. Первый мне представлялся вполне подходящим. Никто обычно не верит в деловые качества женщины. История с управляющим показала нам, что, несмотря на твердость ее характера, бывают такие трудности, которые без чужой помощи женщина преодолеть не в силах.

– Извините мое удивление, – сказал господин Букар, – но ничто как будто не предвещало, что Изабелла вернется к идее продажи имения. Я не могу себе объяснить…

Он снова умолк. Сегодня я понимаю, о чем он думал, и, учитывая обстоятельства, он проявил большую душевную тонкость. Скажи он мне то, что хотел, я все равно бы ему не поверил и не признал бы его правоты.

– А не сказала ли она вам, что покинет колонию? – спросил он.

Я смутился, но он на меня не смотрел. Я ответил, что Изабелла хотя и туманно, но намекнула на это, и тут же прибавил, что я намерен просить ее присмотреть за посадками в течение нескольких месяцев.

– Если она и впрямь решила продать имение, то для вас это будет очень хорошее дело, может быть, даже более выгодное, чем вы надеетесь, – заключил господин Букар.

Он улыбался. Мне показалось – с иронией. Но если и так, то теперь я знаю, что, уж конечно, не в том смысле, в каком я тогда полагал.

Лесорубы распиливали огромный ствол эвкалипта. При каждом движении пилы с лежащего на козлах дерева сыпалась тонкая пыль, которая горкой скапливалась на земле. Птицы, завсегдатаи этой лужайки, прыгали с ветки на ветку и чистили перышки острым клювом. Тяготясь собой и своими мыслями перед лицом человека, чье осуждение пугало меня, я все еще мешкал уйти. Целые четверть часа я с превеликим трудом заставлял себя рассуждать об ирригации и компостах.

К завтраку я вернулся домой. Большие рыжие листья миробаланов кружились над моей головой. Тихо несомые ветерком, они устилали лужайку и, ярко выделяясь на зеленом газоне, напоминали застывшие языки пламени.

…В имении Изабеллы аллею, ведущую к ее дому, окаймляли растения с петлистыми, узловатыми ветками, концы которых увенчивались цветами, похожими на большие ладони с длинными, тонкими пальцами лепестков. Эти красные и розовые цветы создавали некое подобие свода. Троим мужчинам потребовалось три дня, чтобы с корнем выкопать эти растения, и еще три дня, чтобы высадить молодые пальмы. Весь вид от этого изменился, только не знаю, к лучшему ли…

Пока я мыл руки, Рантанплан отвел Тальони в конюшню. Еще не закончив есть, я вызвал Плясунью Розину, желая ее похвалить за блюдо из рыбы гурами, которое она для меня приготовила.

– Я прямо-таки убежден, – сказал я, – что те гурами, которые Марк Антоний, не жалея затрат, велел доставить из Азии, чтобы попотчевать Клеопатру, не идут ни в какое сравнение с вашими.

Осчастливленная, она поклонилась. А впоследствии говорила, что она куда лучше готовит, чем повар господина Антуана, и что это признал сам господин Никола.

После завтрака я написал моему старому другу Сувилю и мэтру Лепере, приглашая их погостить в «Гвоздичных деревьях». Снова сев на Тальони, я поскакал в Маэбур, чтобы утренний дилижанс захватил мои письма в Порт-Луи. Побродив по улицам Маэбура, я зашел в читальню. А у господина Монвуазена, где я купил эбеновый ларчик, инкрустированный перламутром, повстречался с Этьеном Меле, владельцем Фернея, накануне вернувшимся из Порт-Луи. Он сообщил мне последние столичные новости, а также про то, что слышно о наших соседях. В течение предыдущих недель Джон Иеремия вел себя неосмотрительно. Наконец-то он решился в открытую обвинить судей Верховного суда в должностном преступлении и соучастии в действиях, вмененных в вину колонистам из Большой Гавани. Губернатор понял, что его репутация пострадает, если он станет и дальше поддерживать Иеремию в неуемных его притязаниях. В особенности, когда тот потребовал отвода судей, доказывая, что они не способны быть беспристрастными на этом процессе. Этьен Меле считал, что отныне процесс взял правильный курс и дело затягиваться не будет.

Мы расстались, и я заехал в трактир Лепанье выпить там чашку чая. Я засиделся в трактире, слушая, вероятно, в десятый раз историю битвы в Большой Гавани.

– …Я мог бы видеть все до подробностей, глядя в свое окно. Очевидцы мне говорили, что «Волшебница» была там, когда взлетела на воздух. В точности там, где сейчас эта лодка.

Затянутый в свой сюртук, старый военный тыкал костлявым пальцем в сторону бухты. Я кивал головой, притворяясь чрезвычайно заинтересованным, но на самом деле думая о другом. В итоге я убил уйму времени, мечтая о наступлении ночи.

Ночь наступила, однако напрасными были мои ожидания. Я не увидел с террасы ни тени на диагональной дорожке. И никого не встретил, спустившись по аллее до самого берега. На песок набегали короткие волночки. Время от времени из воды выпрыгивала рыба и слышался легкий всплеск.

В одиннадцать я решил лечь спать. Я был в растерянности. Нерушимая тишина окутала дом. Я лег под простыню, пахнущую индийским нардом, я провел ужасную ночь. Мне снилось, что я блуждаю по неоглядной равнине в поисках человека, о котором мне ничего не известно. Затем пейзаж изменился. Я повис на краю пропасти, цепляясь за обсыпающуюся кромку. Сорвавшись, я закричал и проснулся с каплями пота на лбу, ледяными руками и глухо и сильно бьющимся сердцем. Я зажег свечу и начал читать. Когда на востоке занялась бледная заря, я погасил свет и заснул мертвым сном.

XXII

Напрасно прождал я еще два дня. На третий я решил отрядить к Изабелле нарочного с книгой, о которой мы с ней говорили. Так я узнал, что она здорова: слуга увидел ее на пороге бывшей мастерской по изготовлению индиго, переделанной в зерновой склад. Этот третий день показался мне длинней предыдущих. Выпив после ужина кофе, я спустился с террасы. Я вознамерился этой ночью сам пойти к Изабелле, если она не придет ко мне, но едва я сделал два-три шага по диагональной дорожке, как увидел вдали знакомый силуэт. Она быстро шла в темноте, и, когда мы с ней поравнялись, я потерял самообладание.

– Я пережил три ужасных дня из-за вас, – сказал я, – и это тогда, когда нужно было срочно принять какие-то меры…

– Вы зря выходите из себя, Никола, – смеясь, отвечала она. – Мне хотелось лишь дать вам время все хорошенько обдумать. Я боялась, как бы мое присутствие невольно не повлияло на вас. Но сегодня я встретила в Маэбуре господина Букара. Он мне сказал, что ваше решение принято, и вот я здесь…

– Согласны ли вы с моими условиями?

Мы повернули назад к «Гвоздичным деревьям». Сквозь листву был виден сияющий всеми окнами дом, и, ступив на аллею, мы ненадолго остановились. От ветерка, влетавшего в открытые окна, слабо покачивались гардины. Яркий свет отблескивал в темной мебели.

– Как могут мне не годиться ваши условия? – ответила Изабелла, когда мы двинулись по аллее к морю. – Вы оставляете мне мой дом, где я жила со дня приезда в колонию, где я наблюдала, как исподволь отвоевывались эти земли у лесной чащи. Я вам уже говорила, что крепко привязываюсь к вещам. Бросить все, что до сей поры для меня было смыслом жизни, это как будто лишиться корней, так что я бы уже в другом месте на острове не прижилась, уехала бы во Францию. Я очень вам благодарна за ваше решение, которое избавляет меня от всякого беспокойства, и, дав мне возможность доглядывать за столь дорогими мне землями, чувствовать себя нужной.

Отношения наши, казалось, достигли той степени близости, какой между нами не было даже в последние месяцы, и я понял, что должен быть осторожным и пощадить самолюбие Изабеллы. Надо, чтобы она себя сразу почувствовала полезной и по-настоящему нужной. А после…

– Я начала тут кое-какой ремонт, который, надеюсь, закончится через три недели, самое большое – через месяц.

– Ах, Изабелла, оставим разговор о ремонте. По-моему, мы могли бы поговорить наконец о другом, – с нетерпением сказал я.

Она придержала свой шаг.

– Вы становитесь раздражительным, Никола! – сказала она.

– Я человек не светский, – пробормотал я.

– Лишний довод, чтобы заняться делом. Смета, которую мне представили…

Мы простились на том, что мэтр Лепере подготовит купчую во время своего пребывания в «Гвоздичных деревьях».

Вся следующая неделя ушла на уборку маиса. «Невиданный урожай», – сказал Рантанплан, глядя на вереницу волов, впряженных в тележки с початками. Затем, подняв кверху все листья, початки связывают в пучки и вешают под навесами для просушки. Через несколько недель их обмолачивают, а зерно ссыпают в амбары до того часа, когда из него начинают давить масло.

Но как же я был далек от всех этих дел! Я жил в своем собственном, отделенном от всех мире, в котором я был один, где было мне хорошо. Изабелла все время держалась на некотором расстоянии, и я примирился с этим. Я утешал себя тем, что не без боли она отказалась от своего поместья, что иное поведение меня удивило бы и показалось бы недостойным ее. Я был склонен выказывать снисходительность и терпение. Мне было довольно жить ожиданием.

Сувиль и Лепере письменно известили меня о своем прибытии в субботу первого марта. Я решил предоставить Сувилю спальню Франсуа второго, а Лепере поселить у Франсуа третьего. Шкафы и ящики в комнате моего дяди, второго носителя их фамильного имени, были пусты. Его сын исполнил свой скорбный долг и очистил их, я же не мог заставить себя раздать одежду моего брата. У меня возникло было желание сделать это теперь, но я ему не поддался. Это выглядело бы так, будто я изгоняю память о нем из комнаты, в которой он прожил всю жизнь, лишь для того, чтобы предложить ее постороннему человеку, – мне это претило. Я только велел поставить в нее комод, которым никто не пользовался и куда Лепере мог бы сложить свои вещи.

Вся мебель на втором этаже была заперта, а хранителем связки ключей был у нас Рантанплан. Я у него ее попросил. Он не преминул опять упрекнуть меня в том, что я не занял принадлежащую мне по праву наследования комнату Франсуа второго.

– В том же я упрекал и господина Франсуа, и поначалу он отвечал, что-де займет ее, когда женится, но добавлял при этом, что вряд ли такое будет. А за несколько месяцев до своей смерти он как будто бы свыкся с мыслью о возможной женитьбе, потому что он говорил: «Имей терпение, Рантанплан, дай только срок…»

В субботу я вышел на шоссе и встретил своих друзей. Их путешествие было очень приятным.

– Тем не менее я весьма рад, что прибыл на место, – сказал Сувиль. – Когда мы проезжали Кюрпип, ожили все мои застарелые ревматизмы.

Оба они выражали радость самую искреннюю. Рантанплан и один из его сыновей, Купидон, тоже вышли навстречу гостям. И этот ночной приезд странно вернул меня в прошлое.

– Я так нуждался в отдыхе, что приглашение ваше пришлось удивительно кстати, – сказал Лепере.

– А я так безжалостен, что приготовил вам тут работу.

Он взглянул на меня с любопытством.

– У нас еще будет время об этом поговорить, – сказал я.

– Что до меня, то я могу посвятить вам только неделю, – сказал Сувиль. – Я уеду на дилижансе в следующий четверг или пятницу. Тронш покамест не знает дня отправления из Маэбура.

– Ну, а я никуда не спешу, – сказал Лепере.

Я развел гостей по их комнатам, и Рантанплан приготовил ванны. Я знал по опыту, что после подобного путешествия хочется поскорее смыть с себя дорожную пыль.

Приглашение к ужину застало нас за круглым старинным столиком со стаканами в руках. Кажется, в первый раз со дня моего приезда в библиотеке восстановилась та атмосфера, ради которой она и была создана. Компания веселых друзей, которые, развалившись в креслах и положив ноги на табурет, с удовольствием распивают водочку и беседуют по душам. Мне представлялось, что я попал на один из тех давних, еще самых первых лет вечеров, когда в поместьях насчитывалось каких-нибудь пять или шесть рабов и хозяева сами отлично справлялись с пилой и мотыгой, с лопатой и молотком. С наступлением темноты они непременно должны были так собираться, чтобы порассказать друг другу о городках, откуда они были родом, поделиться новыми впечатлениями, поверить свои надежды и разочарования. У них в ногах, не боясь запачкать толстые шерстяные ковры, конечно, лежали собаки, вытянув морды между передними лапами. И привыкшие к трудностям быта женщины, наверное, разносили кувшинчики и стаканы, отнюдь не смущаясь ни вольными разговорами, ни грубой веселостью этих мужчин.

У второго же поколения, если верить старой госпоже Букар, жизнь пошла полегче и вновь обрела утонченность. А теперь и мы, представители третьего поколения, собрались в той же комнате и вот шутим и пьем винцо, отдаваясь радостям жизни. Я испытывал приятное чувство, что все идет славно, гости ведут себя непринужденно и забывают даже, что я тут хозяин.