Текст книги "Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 51. Марк Розовский"

Автор книги: Марк Розовский

ОНА. Я так скажу: лишь бы нас при нем не трясло.

ОН. Надо терпеть. Трясти будет обязательно.

ОНА. Я этого не выношу.

ОН. Чепуха. Потрясет-потрясет – и перестанет.

ОНА. Я заметила: по утрам он холодный, а к вечеру – такое впечатление, будто потеплел.

ОН. Но горячим я его никогда не видел.

ОНА. И хорошо. Зачем ему быть горячим? У него предназначение другое.

ОН. И все-таки… хотелось бы… поменьше этого льда. Нельзя все время быть таким закрытым.

ОНА. Но и открытым нельзя. У него работа такая. Иначе – потечет.

ОН. Это верно.

ОНА. Но вообще-то… если честно… Хоть и надоел он мне, а пусть остается.

ОН. Придется потерпеть еще четыре года. Нового еще надо найти. Нового выбрать не так просто.

ОНА. Главное, чтоб он не сломался. Или чтоб мы его не сломали. Тогда чинить придется. Катастрофа.

ОН. Как этого избежать? Необходимо срочно принять поправки к Конституции.

ОНА. К какой Конституции?.. Как в углу стоял, гак и будет стоять. Свято место пусто не бывает. Что ты на меня уставился? Если мы решим его сменить, этого вполне достаточно. И не надо никакой Конституции.

ОН. Надо. Смена должна произойти законным путем. Вот только денег много понадобится.

ОНА. Ты о ком?

ОН. Я о нашем президенте.

ОНА. Да?! А я о нашем холодильнике.

2000

Поэма абсурда

 
Вареньем названа горчица
Спит воронье на проводах
На мотоцикле Гоголь мчится
И ветры дуют в животах
 
 
Слились в одно слова «пир духа».
Трамвай желанья дребезжит
И Моцарт без души и слуха
На Авторадио визжит
 
 
Совсем не тот в портретной раме
А тот, кто нам все время врал
Держа за пазухою камень
Меня мой друг поцеловал
 
 
Пеньки возглавили пехоту
Над нищетою патрули
Девчонки вышли на охоту
А мужики с нее пришли
 
 
С обложки глянца чья-то сиська
Встречает чей-то жирный взгляд
И увеличена подписка
А с нею вместе голый зад
 
 
Распроданы все дырки в сыре
И сам тот сыр позеленел
Все тонкое вдруг стало шире
И беспредельней беспредел
 
 
Прилип окурок к бензобаку
А бензобак беспечно спит
Малыш стрекозке сделал бяку
Она без крылышек лежит
 
 
Растет поганка на асфальте
Ей голубой экран дает
Рекламу и она в азарте
Воняет, пьет и нам поет
 
 
Недоприкончено искусство
Оно валяется в пыли
Истерзанное чьим-то буйством
Но не Кандинским, не Дали
 
 
И вдруг на солнечной полянке
Запел никчемный соловей
Сейчас сидит он в темной банке
И нету надписи на ней!
 

2006

Одесское

В Одессу впервые в жизни приехал на гастроли знаменитый тенор. И сразу с вокзала его привезли в филармонию.

– Где я буду жить?

– В гостинице «Красная».

Этот тенор вышел из филармонии на Пушкинскую улицу со своими чемоданами.

– Такси! Такси!

Подъехало такси.

– Куда едем? – спрашивает таксист.

– В гостиницу «Красная».

Таксист, ничего не говоря, погрузил чемоданы тенора в багажник. Сели. Таксист включил счетчик. Тронулись. А через двадцать метров остановились.

– Гостиница «Красная», – говорит таксист. И выключает счетчик. Тенор смотрит: действительно, на доме шикарная табличка «Гостиница «Красная». Приехали, значит.

– Что же вы не сказали мне, что это рядом?

– Я думал, вы хотели с форсом!.. – ответил таксист.

Вот классный пример одесского юмора. Юмора поведения. Юмора жизни. Другой пример. И тоже связанный с филармонией.

Администратор Козак, про которого ходили легенды, какой он остроумный человек, как-то пошел встречать прибывших в Одессу артистов.

Встретил. Спрашивает:

– А афиша у вас есть?

Те показывают афишу.

На ней крупными буквами:

ДУЭТ КУПЛЕТИСТОВ КУКУЙ И КАКАЛОВ

Козак свернул афишу и крякнул:

– Не знаю, какие вы артисты, но фамилии у вас – кассовые!

Наконец, лично со мной был случай – ничего смешнее в жизни своей я не испытывал.

Знаменитый Театр одесской музкомедии прослышал, что я написал мюзикл «Гамбринус» по А.И. Куприну, и пожелал, чтобы я прочитал его на худсовете. Я думал, будет человек десять. Но когда я вошел в фойе, увидел человек сто. На мое удивление директор театра – тучный приветливый дядя – шепнул мне на ухо:

– У нас открытый худсовет. Интерес к вам огромный.

Я начет читать. И даже петь. Без аккомпанемента, но точно те мелодии, которые должны были, по моему мнению, звучать в будущем спектакле! Все номера до единого шли под аплодисменты. Все репризы и шутки под дружный смех присутствующих. Глаза их сияли. Когда я закончил, мне устроили овацию. Впрочем, овация – это слабое слово. Была буря аплодисментов, потом пять минут «скандирка» – когда все встали и хлопали в ритме, как на партийном съезде. Я понял, что мое (с Куприным!) произведение очень понравилось. Затем началось обсуждение, хотя его, казалось, не надо было проводить – все и так ясно.

Первым взял слово председатель худсовета. Он сказал краткий спич. Вот он слово в слово:

– Я потрясен. Мы ждали такую драматургию десятки лет. Наконец-то это настоящий мюзикл, а не опротивевшая нам оперетка. В основе великая русская литература. И спасибо вам, Марк, за то, что вы есть, и за то, что вы для нас сделали.

Затем взяла слово их прима, на вид народная артистка, на самом деле еще и лауреат Государственной премии. Она бухнулась передо мной на колени и возопила:

– Вы – гений!.. Гений!.. Гений!..

Я вскочил и стал ее поднимать. Не тут-то было, она продолжала свое кликушество. Прежде чем она угомонилась, директор строго зашипел на меня:

– Пусть она договорит. Не трогайте ее, только, ради бога, не трогайте!

Артистка тем временем начала терзать свою грудь – огромную, пышную, такие бывают только в Одессе, и больше нигде в мире.

– Я это хочу! – кричала она. – Хочу! Хочу!

С нею, между прочим, никто не спорил. И я в первую очередь. Но она себя вела, как будто у нее отобрали грудного ребенка и она вышла на баррикады.

– Дайте мне это играть!.. Дайте! Дайте! Дайте!

В общем-то, и в этом вопросе у меня с ней не было противоречий. Хотя было немного странно, что с этой просьбой она обращалась именно ко мне, но я, растерявшись, пробурчал что-то вроде:

– Ну, пожалуйста. Конечно, конечно. Я не против.

Она тотчас подпрыгнула и – я ахнуть не успел! – поцеловала меня в губы! Взасос!.. Этакий короткий, но оглушительный на весь театр чмок. Затем выступил секретарь парторганизации.

– Ну, что тут скажешь, – сказал он. – Тут ничего не скажешь. – И сел.

Я спросил тихонечко у директора, сидевшего рядом:

– Что значит то, что он сказал?

– Хвалит, – твердо сказал директор.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Ему очень понравилось. Иначе…

– Что иначе?

– Иначе он бы вообще не выступал.

Далее было еще три выступления. Или мне показалось, что тридцать три.

Все ораторы говорили примерно одно и то же. Но по-разному. Это был один сплошной панегирик.

Ничего подобного в жизни не приходилось слышать. Мне так натерши уши елеем, что в конце самому подумалось: может, они и правы, может, действительно я создал для их театра что-то бесподобное.

Директор будто прочитал мою мысль, взял последнее слово на этом, простите за неточное слово, обсуждении. Он сказал:

– Вы даже не представляете, Марк, что вы для нас сделали. Это переворот в нашей жизни. Отныне история нашего театра будет делиться на две эры, на две половины – до «Гамбринуса» и после «Гамбринуса». Пожелаем же от всего сердца успеха всем нам в этой сложной, но такой прекрасной будущей работе.

Прямо из театра я поехал на аэродром, чтобы улететь в Москву.

Директор вызвал такси и сам лично помогал грузить мои вещи в багажник. Когда такси отъезжало от служебного входа в театр, я оглянулся и увидел директора и других членов худсовета – радостные одесситы стояли стайкой на крыльце и махали мне руками, стремительно уменьшаясь в размерах. Что было дальше?.. А вот что.

Больше я их НИКОГДА не увидел и не услышал. Мне ни разу никто не позвонил из этого театра, не произнес в мой адрес ни слова, будто НИЧЕГО между нами и не было. Удивительно?.. Тот, кто знает, что такое театр, печально улыбнется и скажет: ничего удивительного на самом деле в этой истории нет.

Смешно другое: «Гамбринус» был мною поставлен в другом театре – Театре у Никитских ворот – и, надо нескромно сказать, идет там с немеркнущим успехом второй десяток лет. Но Одесса…

Одесса, пардон, незабываема.

2000

Догнать и перегнать

С некоторых пор Дима понял, что он отстает в жизни. Читает книги. Думает о боге. Задается вопросом: куда идет Россия? И вообще, зачем человек живет на земле.

Надо было срочно догонять поколение, но Дима не знал, с чего начать. Он спросил соседа:

– Вань, ты бы что на моем месте сделал?

– Чтобы что?

– Чтобы одичать.

Ваня задумался. А потом ответил, не задумываясь:

– Купи компьютер.

Дима так и сделал. Через месяц круглосуточного сидения перед экраном, с которым он играл в карты, Дима вошел в Интернет и почувствовал первый результат: взял с полки Гоголя и через пять минут заснул, лежа на кушетке, с книгой в руках.

Раньше с ним такого никогда не происходило. Гоголь был любимый его писатель, а теперь… ну разве можно сравнить его шутки, скажем, с интернетовскими анекдотами? У Гоголя все растянуто и не смешно – взять хотя бы эту глупую историю про шинель… кстати, а как в детстве звали

Акакия Акакиевича?.. Вот это действительно вызвало бы смех. Настоящий Кака!.. Ну, надо же!.. Кака!.. Вот это очень смешно!..

– Ты бы еще Гёте взял на сон грядущий! – хохотнул Ваня, когда Дима рассказал ему честно, что произошло. – Этого… как его… «Фауста»!

– А что сейчас мои современники читают?

Ваня опять задумался и опять ответил, не задумываясь:

– Пелекина читают. Соровина. Оксану Маликину. И Наталью Душкину.

– А что еще?

– Счета банковские. Квитанции всякие. Деньги.

– Деньги? Как можно читать деньги? – удивился Дима. – Деньги можно считать, а не читать.

– А ты попробуй! – многозначительно произнес сосед. – Вдруг у тебя получится?

Дима попробовал.

В тот же вечер разложил перед собой на столе купюры разных достоинств и начал их читать вслух:

– Десять… Пятьдесят… сто… – Ему это дело понравилось. – Пятьсот! – с восторгом выпалил он.

Однако скоро чтение прекратилось. Дима понял, что прочел все, что только можно было прочесть в его доме.

«Как мало, – подумал он, – я читаю. Надо больше читать, больше… Только в этом случае я догоню своих сверстников, умчавшихся от меня так далеко».

И действительно, не прошло и полугода после этого решения, Дима собрал дома приличную библиотеку из купюр и мог провести за их чтением уже не час, не два, а целый вечер.

– Пятьсот!.. Пятьсот!.. Тысяча! – шептали его губы. – Тысяча!.. Тысяча!.. Пятьсот!

Получилось раз. Получилось два. Три. Победив в тысячный раз, он почувствовал, что надорвался в гонке, но рванул дальше. От долгого чтения денег глаза его стали слезиться. Вдруг он заметил, что читать уже не может, а если может, то только по складам. Особенно трудно ему давались теперь мелкие купюры:

– Сто… это сто?.. Не понимаю, что это? Это сто?… Или это что?.. – брезгливо спрашивал он сам себя. – Ага… пять-де-сят. Понял. Всего пять-де-сят.

Десятку он вообще не мог прочесть. Уж очень какие-то мелкие деньги для его глаз… Можно сказать, и не деньги вовсе. Добил Диму телевизор.

Из-за постоянного нажимания кнопок на пульте пальцы Димы обросли мозолями. А после нескончаемого просмотра новостей по всем каналам он вдруг заметил, что ногти его проросли когтями, а грудь стала волосатой, как у обезьяны.

– От этих передач я зверею! – пожаловался Дима Ивану. Но тот только хмыкнул.

– Чаще в сауну надо ходить. А то ты совсем, я вижу, бескультурный.

В сауне, среди тамошних хищников, Дима чувствовал себя своим. Вскоре он купил себе шикарную загородную клетку с бассейнами и кустами, из которых можно было рычать. Однажды он спрыгнул с ветки и взял в руки камень. Это был прогресс.

«Боюсь, как бы меня не пристрелили этой зимой, – думалось ему. – Охотников много!..»

С Ваней он уже не встречался. Дружить с ним было не к чему, да и само слово «дружба» он уже позабыл. Общался он теперь только со львами да саблезубыми тиграми, сидевшими в своих офисах. А любовью занимался исключительно в «джакузи» с парой-троечкой русалок, так же, как и он, имевших получеловеческий облик. В эти счастливые мгновенья ему казалось, что он не только догнал всех, но и перегнал кое-кого. Русалки смеялись, плескались, били хвостом по воде, а потом Дима жарил их на сковородке или ел сырыми, с кровью, хватая куски. Однажды ему захотелось почитать. Как раньше.

– Штука. Штука. Штука. Штука. Шту…

Он не успел дочитать.

Раздался выстрел. Откуда-то из темноты.

Тотчас в глазах Димы зажегся ослепительный свет, и он подумал… О боге. Куда идет Россия. И вообще – зачем человек живет на земле. А потом все исчезло.

2000

Лёха

Есть у меня старый дружбан, Леха зовут, не виделись мы лет сорок.

Вместе в школе учились, а тут встретились на пляже, оба в плавках, глаза горят, сердце стучит, хочется гору свернуть, да нет ее поблизости, одна река.

– Давай, – Леха говорит, – сейчас эту реку переплывем.

– Давай, – говорю я. – Только зачем?

– В знак нашей дружбы.

Ну прыгнули мы в воду с мостков. Но сначала выпили. У Лехи бутылка была. Да и у меня бутылочка. Так что реку переплыть для нас – плевое дело. Правда, Серебрянка в том месте, где мы прыгнули, была не шире Волги у Самары. Но и не уже.

Вот плывем. Метров пять проплыли, я вижу: Леха тонуть начал. Меня это сразу насторожило.

– Ты че, Леха?

– Да я плавать не умею, – говорит Леха. – Забыл тебе сказать.

– А чего ж поплыл?

– В знак нашей дружбы, я ж тебе объяснил.

Объяснить-то объяснил, а сам уже пузыри пускает.

Я тогда к нему поближе и спрашиваю:

– Может, вернешься?

Он мотает головой и тотчас опускается совсем под воду. Я тогда его за волосы и – себе на плечо. А он, дурак, еще сопротивляется.

– Погоди, – говорит. – Я сам.

Ну сам так сам. Ловлю его, подонка. Он рычит:

– Ты меня до середины только дотащи, до середины, понял?

Я ему:

– Вернись сейчас же, Леха. Я тебя прошу. В знак нашей дружбы.

Он мне в ответ приказным тоном:

– Тащи, я тебе сказал. Или что, у тебя сил больше нет, слабак?

Вот наглец. Сам плавать не умеет, а меня оскорбляет.

Но у меня выхода нет, я его, собаку, еле дотащил до середины реки.

Тут он говорит:

– А теперь брось меня. Брось, я сказал.

Я ему:

– Не брошу.

– Брось.

– Не могу бросить.

– Можешь. Ты все можешь.

– Не могу.

Начинаем, как мальчишки, драться в воде. Смотрю, он хорошо плавает, хорошо, падла, держится на речной поверхности. Я спрашиваю:

– Леха, ты че?

А он с ухмылкой:

– Это я тебя на дружбу проверял. Хотел узнать, что ты за человек. А плаваю я лучше тебя.

– Ах ты гад! – говорю я, а сам чувствую – у меня плыть дальше нет никаких сил. Начинаю хлюпать.

Вдруг под меня подныривает Леха и подставляет плечо.

Тащит. Тащит. И снова тащит.

А как десять метров до берега осталось, спрашивает:

.– Может, вернешься?.. В знак нашей дружбы?..

…Через час, отдохнув, мы плыли обратно, смеясь и совершенно самостоятельно. Вышли на пляж. Расстались. И я подумал: «Наверное, еще не увидимся лет сорок».

Эх, Леха. Друг, называется.

2001

Дискуссия о смертной казни

Началось с того, что жена сказала, не помню, про кого:

– Я б его расстреляла.

Мнения разделились. Я ей:

– Нет, расстреливать, конечно, надо, но гуманно, как в Америке: инъекцию в ногу – и привет.

Тут вмешался дед:

– В какую ногу?.. Я б ему эту ногу сначала оторвал, а потом голову отрубил.

– Голову рубить нехорошо, – отозвалась теща. – Не в Средневековье живем.

– Почему нехорошо?.. Ты ж курице голову рубишь – и ничего. А иной человек хуже курицы.

– Но бывает, и курица хорошая. Ей бы еще жить и жить, а ее раньше времени прихлопнули. Цыпленок тоже хочет жить. А не в бульон.

– Ты еще яйцо сырое пожалей.

– И пожалею. – сказала теща. – Как подумаешь, что это неродившееся живое существо…

– Так сразу его на сковородку или в кипяток – за милую душу!

– С волками жить… – поморщилась теща и пошла на кухню делать рубленые котлетки из мяса молодого ягненка.

Пришел сынок из школы, вступил в разговор:

– Я бы эту училку повесил.

– За что?

– За ноги. Пусть трое суток хотя бы перед школой повисит

– А что она тебе сделала?

– Трояк по химии в четверти вывела. И еще предупредила, чтоб я свойства серной кислоты выучил. А чего учить, я их и так знаю: вот плескану ей в лицо – и она узнает!

– Но она тебе все же трояк поставила. Не пару!..

– А за пару я ей ртути в сумочку налью.

– Дурак ты! – сказал дедушка. – Тебе язык надо вырвать, внучек. Если хочешь отомстить, подойди сзади и дай пустой бутылкой по башке – и готово дело!.. Зачем химию примешивать?!

Пришла тетка в гости и – сразу о политике:

– Министра экономики – четвертовать, министра финансов – утопить, а министра здравоохранения с Останкинской башни сбросить.

Я спрашиваю:

– А может, лучше министра финансов сбросить, а министра здравоохранения четвертовать…

Она говорит:

– Можно и так. Но министра экономики не будем забывать.

Я говорю:

– Да мы не забудем. Если утопить не удастся, давайте его просто с работы снимем и на пенсию нашу нищенскую отправим.

– Хорошо, – говорит тетка. – А потом все же его катком следует переехать. Ради справедливости.

Тут включили телевизор, а из него посыпались новости:

– В Чечне пленному солдату уши отрезали и в конверте прислали командиру части.

– В Сибири шестерых детей поймали и сожгли в канализационном люке.

– А в Германии вообще двое договорились, что один другого съест. И съел.

Последняя новость меня как-то обрадовала: все-таки не только у нас дикие нравы, но и в Европе. Это говорит о том, что у нас общая цивилизация, хотя культура разная.

У нас все же идеалы гуманизма еще живы. У нас народ гораздо добрее.

2001

Заказ

Приходит ко мне сосед. Жалуется.

– Мне вас заказали.

– Кто? – спрашиваю.

– Дед Пихто, – отвечает.

– Сколько?

– Что?

– Сколько я должен тебе заплатить, чтобы ты меня не убивал?

Сосед задумался.

– Триста, – говорит и в глаза не смотрит.

– Тебе не стыдно?.. В прошлом году ты же сто просил.

– Жизнь подорожала, – говорит. – Это раньше считалось: жизнь – копейка. А сейчас за одну в три раза больше берут.

– Это я вздорожал, я… Это моя жизнь кому-то стала больше нужна, а не вообще…

– Да, – сосед чуть не заплакал. – В прошлом годе вы, можно сказать, ничего не стоили. А сейчас у вас, знамо дело, рейтинг повысился.

Ишь, грамотный какой… Слова знает!.. «Рейтинг»!.. Ты б еще про мой интеллект сказал. Про мою вменяемость, адекватность и толерантность.

В общем, заплатил я ему. А на следующее утро поехал на работу в офис. Там у дверей встречает меня мой охранник:

– Андрей Васильевич, вы меня извините, но мне вас взорвать поручили.

– Кто?.. Дед Пихто?

– Он самый.

– Ну, взрывай, голубчик.

– Это как же, Андрей Васильевич?! Мы же с вами сколько лет вместе проработали.

– Сколько? – спрашиваю.

– Пятьсот, – говорит.

– Ну, это ты, брат, загнул. Мне триста – красная цена.

– За триста я не буду. То есть буду, но – взрывать.

– Взрывай, сволочь ты эдакая. Какой же я был идиот, что тебя на работу взял.

– Вот именно. А сейчас дураков нет. Пятьсот – это минимум. Сейчас у нас другая такса.

– Черт с тобой, – говорю. – Бери пятьсот, и чтоб я спокойно хоть недельку жил. Мне с тобой, голубчик, уже противно торговаться, пес поганый.

Он взял деньги и уже не приставал ко мне. Только молча продолжал охранять.

Но недолго я жил спокойно. Ближе к обеду открывается дверь, вламываются ко мне в кабинет четверо в масках.

– Вызывали? – спрашивают и явно хотят убить.

– Руки вверх! – кричу, а сам ложусь под стол и оттуда по ним очередью из автомата. – Ложись, гады!..

Они сразу все полегли.

– Пощади, командир, – кричат. – Не видишь разве – мы в старых бронежилетах.

– И что?

– А то, что они все, что можно, от любого автомата пропускают. Всей командой убедительно просим не стрелять.

– Ну, это уж как у меня получится, – говорю. – На то вы соединение антитеррора, чтобы ничего ни от кого не требовать.

– Вас поняли, – отвечают. – Прием. Но какой прием?.. Сколько?

– Кладите на стол тысячу, – говорю, – и убирайтесь.

– Бери, командир, четыре – по куску за каждого, – только не трогай. У нас еще одна сегодня спецоперация.

– То-то, – говорю. – Быстро ползком к двери – и по одному исчезайте, чтоб я больше вас у себя никогда не видел!..

– Спасибо, командир. А ты кто, командир?

Спрашивают, а сами отползают.

– Дед Пихто, – говорю я и прячу автомат под свой стол, на который, между прочим, ставлю табличку: «Стол заказов».

2002

Звон

Мне надо было войти в самолет, но на моем пути встали проверяющие.

– Вы звените, – сказали мне.

– Извините. – сказал я.

И вынул из карманов мелочь.

– Очки снять. Нож выбросить.

– Какой нож?

– Которым вы можете зарезать пилота.

– Я? Возьмите.

– Бросайте. А молоток?

– Какой молоток?

– Которым вы трахнете стюардессу.

– Не собираюсь никого трахать.

– Тогда что там у вас?

– Это… зажигалка. Немецкая. Подарок.

– Хотите поджечь самолет?

– Господь с вами… Я не хочу…

– Дайте.

– Не дам.

– Тогда мы вас не пропустим.

– Нате.

– Еще что?

– Не знаю.

– Но вы опять звените.

– Звеню.

– Вам надо перестать.

– Стараюсь. Но у меня пока не получается.

– У вас там что-то… с чем-то.

– Это пряжка. Со штанами.

– Снимите.

Я снял.

– Пройдите.

Я прошел.

– Назад!

Две собаки, рыча, бросились ко мне.

– Наркотики! У него наркотики! – услышал я восторженный крик.

– Да нет же! Это семечки. Три штуки. Затерялись на дне кармана.

Собаки лениво отошли от меня.

– Международная аэроконвенция. Провоз русских семечек за границу запрещен.

На глазах у проверяющих я съел семечки, чтобы не сорить в здании аэровокзала. Но продолжал звенеть.

– Какая-то железяка на вас. Медь?

– Обручальное кольцо! – радостно возопил я. – Золото! Снимаю!

– Нефть?.. Напалм?.. Какие другие взрывоопасные вещества пытаетесь провезти?

– Ничего я не пытаюсь.

– Тогда почему в ботинках?.. Снять немедленно. Носки тоже.

– Ка-ак?.. Босиком?.. В самолет?

– Новые правила. Буш договорился с Путиным. Бывает, террористы прикрываются носками.

– Но хорошие носки не звенят! – воскликнул я.

– Это у вас. А опытные террористы сейчас научились делать педикюр. Для конспирации. Это что у вас?

– Авторучка.

– Чтобы воткнуть в горло штурману?!

– Какая чушь!.. Что вы такое говорите?

– А почему вы в парике? – неожиданно спросила меня одна проверяющая красотка с чудесными ножками, торчащими из-под военной мини-юбки.

– Это мои настоящие волосы! – похвастался я своей лысиной.

– Не снимайте. И подойдите к начальнику смены.

Я подошел. Начальник осмотрел мою голову. Я даже испугался: вдруг он тоже скажет «снимите!..». Но он сказал лишь таинственное:

– Норма.

Чем даже немного обидел меня.

Но когда я вернулся к проходу, мне показалось, что я зазвенел еще громче.

– Зуб, – признался я.

Проверяющие стали елозить металлоискателем по моей щеке.

– Да у вас вся челюсть вставная!..

– Что же мне делать? – заскулил я.

– Оставьте дома. Или сдайте в багаж и задекларируйте как ценный груз. И запомните: ваша пустота – гарантия вашей безопасности.

– По-моему, я уже не звеню.

– Но какой-то стук мы все же слышим.

– Это сердце.

– Нет, это радиация.

– Что-о-о?

– Стучит серебряная фольга на вашей визитке в левом кармане пиджака.

Я тотчас порвал эту чертову визитку в клочья.

– Все?

– Нет, не все. Какие-то хрипы.

– Это, наверное, легкие.

– Где-то что-то у вас скрипит.

– Это старость.

– Посторонние звуки – первый признак аварийной ситуации.

– Не радость.

– А теперь выньте руки из карманов!

Я вынул.

– Заложите их за спину!

Я заложил.

– Проходите!

– Ура-аа!

– Шаг влево, шаг вправо – будем стрелять. Ваше место – такое-то. Пристегнуться. Не вставать. Не курить. Предупреждаем: во избежание нарушений режима полета в нашем туалете оборудованы подглядывающие устройства…

«Все мы у бога в компьютере! – подумал я. – И лишь бы не было войны!..»

Через несколько часов я приземлился в свободном мире. Местный секьюрити долго смотрел на мою фотографию в паспорте. И тут я не удержался и неудачно пошутил:

– Здравствуйте. Меня зовут Бен Ладен.

Тотчас сработала автоматическая система национальной безопасности страны – в воздух были подняты истребители, президент прервал свой уик-энд и выступил по телевидению, в Афганистане разбомбили еще одну гору, где, по данным разведки, я прятался до прибытия сюда.

На меня надели наручники, и сейчас я нахожусь в тюрьме в ожидании смертной казни.

К этому надо добавить, что звеню я теперь круглые сутки без перерыва, но почему-то никто в мире не слышит моего звона.

2003

Собеседование

Пошел я тут на преподавательскую работу, не подумав. В смысле не думал я, что за эту работу так много платят. Меньше, чем нищим подают. Но больше, чем нищие просят.

Впрочем, требования немалые – лекции, семинары, экзамены и на студенток не смотреть.

Я не думал, что это так трудно.

Я думал: ну, расскажу им то, что знаю, и все.

Оказалось, надо рассказывать и то, что не знаешь. В этом случае они даже лучше слушают.

Вообще-то они умом дерзкие, можно позавидовать. Но можно и пожалеть. Когда наглость восхитительна, она перестает быть наглостью и становится как бы непосредственностью, граничащей с идиотизмом, без которого жизнь была бы совсем безрадостной.

Я это понял, когда еще на вступительных экзаменах собеседование с абитуриентами проводил. Проверял их на то, чего у них нет. На интеллект то бишь.

Честно говоря, я был тогда потрясен.

Нет, я, конечно, ожидал, что они чего-то не знают. Но я не думал, что до такой степени.

Вот я спрашиваю одного своего будущего студента:

– Кто ваш любимый композитор?

Он тотчас лихо отвечает:

– Бетховен.

Я обрадовался. Какой, думаю, умный, продвинутый мальчик. Задаю на радостях вопрос:

– А какие произведения Бетховена вы слушали?

Молчание. Я даже расстроился.

– Ну, как же, молодой человек, – говорю я расстроенный и оттого несколько витиевато, – вы говорите «Бетховен» и не знаете ни одного его произведения?.. К тому же вы же пришли на собеседование… Следовательно, могли бы про себя догадаться, что после вашего столь твердого и быстрого первого ответа может тут же последовать мой следующий вопрос, на который обязательно нужно будет тоже ответить?

Молчание опять. Абитуриент обмяк, погрузился в какие-то неведомые мне глубины мысли.

Тут я даже немного разозлился.

И, разозленный, но внешне спокойный, сдержанный, как кремень, говорю:

– Ну, хорошо. Не можете назвать ни одного произведения своего любимого композитора – пусть это будет результат вашей забывчивости. Или волнения. Но я тогда вправе задать вам еще один вопрос: а что вообще вы знаете о Бетховене, кроме незнания его произведений?

Вижу, парень оживился. И говорит:

– У него что-то с ушами было.

Я чуть со стула не упал.

– Что же у него, у Бетховена, было с ушами? – спрашиваю, вытаращив глаза.

– Рак, наверное! – отвечает мой собеседник, не моргнув.

А я на этом ответе заканчиваю собеседование и с криком «Вы – приняты!» начинаю свою преподавательскую деятельность. Не подумав.

2003

Насморк

Прихожу к врачу на рынок. Он меня должен осмотреть.

– Идите сначала в кассу, сначала заплатите, а я потом для вас разденусь, – говорю я.

Он пошел, пришел, показал квитанцию, я разделся.

Он меня стал слушать. А бесплатная прослушка у нас запрещена.

Он еще заплатил. Потом говорит:

– Вам рентген нужен.

Ну, нужен так нужен. Только плати. Выкладывай, если ты хороший доктор.

Он мнется. Денег, видно, жалко. Я говорю:

– Кончай жадничать. Здоровье дороже. Ничего нет бесценней моего здоровья.

Он кивнул и дал деньги.

После рентгена меня повели на анализ мочи. Я там немного заработал, потому что мочи было мало. Врач говорит:

– Теперь кровь.

Тоже мне, испугал!.. Да за такие бабки я не то что кровь, я все с тебя спущу, вампир в белом халате. Давай деньги, ирод.

Он долго рылся в кошельке. Наконец, сунул приличную сумму. Затем покраснел весь, напрягся и сообщил самое неприятное:

– К сожалению… Вам нужна срочная операция.

Я ко всему был готов, но не к этому.

– Может, можно обойтись? – спросил я вкрадчиво.

– Нет-нет… У вас все запущено. Требуется хирургическое вмешательство.

– Ну, и как же мы решим этот вопрос?

– Я заплачу. Не беспокойтесь. «Зелеными» вас устроит? – Врач побагровел от нахлынувшего на него стыда.

– Устроит, отчего ж не устроит. Только мне нужна отдельная палата. С телевизором и чтоб окна на солнечную сторону.

– Все за мой счет! – закричал врач. – Все давно уплачено. Вы уж простите.

…Когда меня выписывали, врач бежал за мной до самого выхода. У ворот больницы он схватил меня за локоть:

– Произошла ошибка. Мы вырезали вам не то, за что платили. У вас был простой насморк.

– Сколько же я вам должен за это лечение?

Он назвал цифру, от которой теперь я всю жизнь буду здоров. Пришлось заплатить доктору. И я ушел с его рынка.

2004

Фюрер

В школе я был стабильным двоечником, но закончил с золотой медалью. Купил ее на Старом Арбате, аттестат зрелости подделал, так что образование у меня есть. Гораздо хуже с девчонками. Была, правда, у меня одна драная кошка в подъезде, но она царапалась, когда я ее пытался душить. Даже обвинила меня в попытке изнасилования, а я ее так любил, так любил, что лишь кастрировать хотел. Она сказала, что я изверг. А я не изверг, просто люблю животных больше, чем людей. Люблю их ласкать, а потом мучить. За это меня прозвали юным мучуринцем. В общем, после школы я еще примерно годик проваландался на любовном фронте – голодный солдат в чине секс-генералиссимуса, а как, извините, припрет, как дойдет до этого дела – дезертир!.. К тому же надоело быть у жизни в заднице, что делать – не знал, работать – не хотел, но мать заставила: поди, говорит, рядом с рынком в мясной магазин, там требуются рубщики мяса. Ну, я пошел, мне понравилось – а что? В руках топор, кости трещат, кровь течет – удовольствие. Да еще тебе за это деньги платят!

И вот однажды, ближе к ночи, приходит к нам с заднего двора мужик один с рынка и просит помочь. Я спрашиваю:

– А за сколько? Деньги вперед!

Он выкладывает приличную сумму и подмигивает:

– Надо наш рынок очистить.

– От кого?

– От вегетарианцев.

Я тогда про них где-то что-то слышал, но, честно говоря, никогда живьем не видел. Поэтому спросил: кто такие? А мужик мне подробно объяснил.

– Это, – говорит, – наши злейшие враги. После рахитов.

– А что плохого они нам сделали?

– А от них проходу нет на нашем рынке. Заняли все ряды. Сплошь овощи и фрукты. Ананасы и бананасы.

– Может, бананы?

– Ага, – говорит, – бананы и ананасы. А еще мандарины, арбузоны и всякая другая папайя. Тонны! С грузовиков всякой хурмой торгуют, а говядине нашей места нет. Все киви да киви, а родной свинине тесно. Что ни палатка, то бабка с дедкой торгуют репкой. И вообще надоели они нам своими чесночными запахами. Надо освободиться от их тлетворного воняния.

Я говорю:

– Давно пора. Наконец-то. А то пичкают наш народ этой своей зеленью. А наше мясо за рубль уже не продашь!

– Вот-вот. Ты парень, я смотрю, понимающий. Не возглавишь ли боевой отряд мясников?