Текст книги "На задворках Империи (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

Я могла бы сказать, что следующий день посвящен Боровицкому и Ко, но это не так. Две трети – это хлопоты с документами, деньгами, поход на рынок и в банк, а ближе к вечеру выбираюсь в курортную часть города.

Когда-то на месте водолечебницы и источников было огромное, воняющее сероводородом болото – рассадник малярии. В моем старом мире малярию в Краснодарском крае давно победили, а тут борьба еще идет: осушают болота, уничтожая комаров, ставят противомалярийные станции. Вот и здесь все расчистили, вывели воду, проложили трубы, обустроили скважины. Построили госпиталь, водолечебницу, разбили парк и сделали курортную зону.

Мне очень хочется сходить к скале Петушок, посмотреть, как оттуда мог свалиться святой отец, но сегодня все перекрыто – на Минеральной поляне продолжаются строительные работы. Городские власти реконструируют Иверскую часовню и минеральный источник. Где-то там, за горой, проложены желоба, подающие воду в питьевую галерею. Она сейчас тоже на ремонте, должна открыться через пару недель – поэтому, собственно, воду и вывели прямо на аллею, в бюветы.

В курортной части города к вечеру становится людно. По дорожкам гуляют отдыхающие в полосатых пижамах, отдаленно похожие на зэков из советских фильмов, мамочки с колясками непривычного дизайна, молодые парочки. Город маленький, и мне, конечно же, попадаются едва ли не все недавние знакомые, начиная от Елисея Ивановича с супругой и заканчивая их светлостью, давешним господином Степановым с охраной. Тем, который заместитель министра Дворцового ведомства на лечении.

Пижама на светлости как костюм-тройка – поверх строгой, застегнутой на все пуговицы рубашки. Но все равно болтается, как на вешалке. А вот охранникам явно выдали одежду не того размера: мощные мышцы распирают полосатую ткань. Смотрится это немного комично.

И светлость – конечно же! – сразу обращает внимание на мой свежий фингал после встречи с Прошкой. Пусть я и замазала его косметикой, как могла, но Степанов все равно подходит, качает головой:

– Ольга Николаевна, вас все же побили. Когда только успели?

Ну что сказать? Места надо знать! В Горячем ключе какая-то невероятная концентрация тех, кто хочет меня избить.

На самом деле, так и бывает с теми, кто долго время казался затюканным, тихим и неприметным, а потом вдруг изменил линию поведению. Те, кто раньше обижал Ольгу, бросились проверять ее границы.

– Подобное поведение недостойно наследника графского рода, – серьезно замечает Степанов. – Я бы поговорил с Боровицкими, если вы не будете против. О том, как должен вести себя дворянин.

Светлость смотрит на мой фингал, а спиной у него перешептываются охранники. Что-то про то, что их патрону вечно неймется, а у них от такого увеличивается фронт работ.

– Что? Нет, это не Боровицкий с друзьями, – рассеянно отвечаю я. – Это Прошка, церковный служка. Он не специально, просто дурачок.

– Слабоумие?

Хочется добавить «и отвага», только у Прохора как раз слабоумие в чистом виде. В итоге я в красках рассказываю историю о том, как Прохор прятался от меня в подвале и орал «упыриха», а насчет Боровицкого прошу светлость не вмешиваться.

Вопрос даже не в возможной цене, а в том, что мне нужно отвадить жениха насовсем. А для этого он должен бояться меня, а не возможных угроз со стороны третьих лиц.

Но в целом эта встреча скорее приятная: Степанов мне симпатичен. Мне нравятся люди с четкой гражданской позицией, а не сопливые трусы, как Славик.

Кстати, о Славике – он снова сотрудничает.

***

Эпохальная встреча с Боровицким и Славиком снова случается у фонтана в парке. И тоже ночью.

Я выхожу из дома за час до рассвета, и уже через полчаса замечаю за собой неумелую слежку. Две тени крадутся до самого парка, ругаясь и спотыкаясь.

А стоит мне дойти до нужного фонтана и развернуться, превращаются в ухмыляющегося Славика и Боровицкого в вампирском плаще.

– Что, Ольга, добегалась? – хмыкает брат. – Неудачно ты вышла из дома, ой, неудачно!

А Боровицкий просто зловеще молчит. Многозначительно похрустывая суставами пальцев.

– И вы не боитесь? – притворно удивляюсь я.

Я не актриса. Надеюсь, им от моей «актерской игры» так же плохо, как и мне. Спасибо, сейчас еще не совсем рассвело, так что довольно темно.

– Ну и что ты нам сделаешь? – растягивает слова Боровицкий.

В его руках снова загорается пламя: алое, пугающее. Огонь пылает и в темно-карих глазах, подсвечивая их бордовым.

Но на фонтан Боровицкий поглядывает с легким сомнением. Боится, видно, что я опять решу его там потушить.

Но нет, план другой. Я тоже складываю руки перед собой и усмехаюсь:

– Смотри сюда, женишок.

На моей ладони вспыхивает зеленый огонек. Пляшет, облизывает кожу.

Боровицкий хмыкает, а в глазах Славика вдруг загорается звериная жадность. Он тянет руку к зримому свидетельству моего дара – но отдергивает, боится прикоснуться.

– Назад, идиот!

Быстро наклонившись, опускаю ладонь – и от моей руки поднимается огненная полоса. Пламя бежит прямо по мелкому щебню. Боровицкий и Славик оказываются в огненном контуре.

В глазах Боровицкого пляшет огонь. Его собственный – и отблески моего.

Вот только поджечь щебенку ему пока не под силу. Огромный потенциал, мощный дар, но опыта у него пока хватает только девчонок пугать.

– Хочешь драться магией, Никита? Учи дуэльный кодекс и вызывай меня по всем правилам. Один на один.

Боровицкий облизывает губы. Руки у него уже не горят, а наглости в глазах поубавилось. Но не настолько, чтобы уползти поджав хвост.

– А то что? – дерзко спрашивает он.

– Горящую церковь видел?

Я поднимаю все еще пылающую ладонь на уровень лица и, улыбаясь, шагаю вперед. Глаза Боровицкого расширяются, он пятится, забыв про собственный дар.

Моя ладонь горит зеленым.

– Ты… да ты ненормальная!.. Там же люди погибли!

Какая подозрительная сознательность! Он что, беспокоится о человеческих жертвах?

– Тебе все равно никто не поверит, Никита. Все же считают, что у меня нет дара. А однажды ты проснешься на пепелище. Или не проснешься. Все подумают на сбой дара. Ты же, в сущности, недоучка.

Славик хватает ошарашенного Боровицкого за рукав, тянет из огненного круга, бормоча что-то вроде «пойдем отсюда, она рехнулась, сожжет и не заметит». А женишок все шипит сквозь зубы, что должен был сразу догадаться, что это я. Они же видели меня у церкви в тот день.

– Мы уходим, – бросает наконец Боровицкий. – И не думай, что я забуду про вызов! Хочешь по всем правилам – будет по всем правилам!

– Жду не дождусь.

Боровицкий разворачивается на каблуках, красиво уходит в рассвет в своем вампирском плаще. Славик семенит за ним.

Я сжимаю пальцы, и огонек гаснет. Полыхает только огненный круг на щебенке, и то уже чуть заметно. Скоро сам потухнет, когда керосин выгорит.

Сажусь на бортик фонтана, всматриваюсь в воду… и вздрагиваю, услышав знакомый голос:

– Чудесное представление, Ольга Николаевна. Мы с Герасимом были в восторге. А теперь покажите ладонь.

Глава 12

Бестрепетно протягиваю руку его светлости, поворачиваю ладонью вверх. На коже уже вспухают пузыри ожогов.

– Сверху этиловый эфир борной кислоты, снизу огнеупорный состав, – спокойно объясняю я. – Жаль, что борноэтиловый эфир быстро сгорает. И то, что он не обжигает, это байка. Он еще как жжет, видите, у меня уже ожоги? А там, внизу, на дорожке, керосин. По-моему, получилось эффектнее, чем просто бить.

– О да. А позвольте спросить, с чем связан такой выбор места и времени?

Зачем скрывать? Я подумала, что Боровицкий не такой идиот, чтобы заявиться в мою усадьбу, а бить его у него дома тоже как-то нежелательно. Решила, что удобнее всего заманить его сюда. Тем более, что он едва ли откажется поквитаться именно у того фонтана, куда я макнула его при первой встрече.

А что насчет времени, так, во-первых, в темноте огонь эффектнее, чем при свете дня. А, во-вторых, мне не хотелось, чтобы это небольшое «представление» видели люди. А по ночам тут довольно спокойно, ну разве что Степанов, как выяснилось, из-за бессонницы встречал рассвет в парке. Сначала он заметил Боровицкого со Славиком, потом увидел и меня. Вспомнил про наш разговор, осторожно подошел и любовался бесплатным «фаер-шоу», пока Боровицкий не ушел.

– Ольга Николаевна, позвольте, я отведу вас в водолечебницу, к дежурной медсестре. Вам нужно обработать ожог.

Пожимаю плечами: ничего не имею против. Только сначала закидаю остатки горящего керосина щебнем, чтобы все потухло – и пойдем.

Идти до водолечебницы недолго, минут пятнадцать, но светлость не может быстро ходить, и дорога занимает вдвое дольше. По дороге я развлекаю Степанова байками про то, как уговаривала Славика сотрудничать.

Это было несложно. После того, как в ночь с воскресенья на понедельник он проснулся связанный и с горящими бумажками между пальцев ног, а добрая я начала вдохновляющую беседу с пары пинков по нежным местам – на лице было бы заметно – он быстро согласился, что старшая сестра страшнее, чем дружок Никита, выдал все их педагогические планы, сдал список других «фигурантов» и согласился выманить Боровицкого к фонтану.

Для этого ему пришлось весь день сидеть у телефона и отвечать, что «Ольга еще не вышла из дома, дрыхнет», а потом – что «пошли скорее, она собралась встречать рассвет в парке». Плюс успокаивать паранойю Боровицкого, когда оказалось, что кроме Славика никто из друзей не может шляться с ним по ночам.

О том, что сыночек главы банка не выйдет погулять после моего визита в банк к его папочке, а сына городского главы настоятельно попросил сидеть дома Елисей Иванович, Боровицкий так и не узнал.

Ах да. Днем у меня были дела, и пришлось попросить Марфу каждый час заходить в комнату Славика со словами «бумага отлично горит». Чтобы он не забыл.

– А почему огонь? – улыбается Степанов.

– Во-первых, это эффектно. Во-вторых, легко изобразить, если немного знать химию.

И, в-третьих – но я об этом не говорю – я вспомнила, как приняла Боровицкого за фокусника, и решила, что это может сработать и в обратную сторону. Если дар огня можно легко перепутать с фокусами, то и фокусы получится перепутать с даром.

И еще кое-что. Мне очень хотелось проверить, как отреагирует жених на новость о том, что это я сожгла церковь. Примет вранье за чистую монету или начнет орать, что я присваиваю себе его сомнительные заслуги?

Нет, Боровицкий не стал говорить, что это он сжег церковь. Он пришел в ужас и заявил, что я ненормальная, и там же погибли люди. Значит ли это, что он непричастен к поджогу? Скорее всего.

– Идемте сюда, Ольга Николаевна. Герасим, сходи пока к Васе, спроси про здоровье.

В лечебнице крупная полная медсестра охает, ахает, осматривает ожог, обрабатывает и накладывает свободную сухую асептическую повязку. Потом дополнительно мажет уже подживающий после Прошкиного удара фингал и по доброте душевной поит меня минералкой. Сетуя, что завтрак начнется только через два часа, и меня не получится накормить.

Мне хочется снова попробовать посмотреть на скалу Петушок – я выяснила, там можно пройти в обход – и светлость решает проводить меня до конца парка. Он тоже с удовольствием взглянул бы на скалу, но самочувствие, увы, не позволяет лазать по горным тропинкам.

Вернувшийся Герасим недовольно бухтит, что оно-де прекрасно позволяет шастать по парку туда-сюда. А второй охранник Степанова, Васисуалий, как сидел в туалете, так и сидит. Кричит оттуда, где он видел эту подозрительную сероводородную минералку.

И вот мы снова идем по почти пустынной аллее мимо фонтанчиков и бюветов с питьевой водой. Степанов шагает чуть медленнее, чем когда мы шли сюда, тяжело опирается на трость – устал.

Но разговаривает со мной все в прежнем спокойном и доброжелательном тоне. Только чем дальше от водолечебницы, тем серьезнее становятся вопросы.

– Если вы хотите, чтобы Боровицкий отказался от брака с вами, боюсь, запугать его зеленым пламенем и побить будет недостаточно. Их род страшно нуждается в ваших деньгах.

– Откуда вы это знаете?

– Я же работаю в Министерстве императорского двора. По должности положено разбираться в подобных вещах. Только отвернешься, и внук человека, казненного за государственную измену, уже просит личную и конфиденциальную аудиенцию у Его Императорского Величества. Но, умоляю вас, давайте не будем говорить о работе. Совершенно нет желания ее сейчас обсуждать.

Думаю, Степанов еще и дополнительно изучал местное дворянство. Ну, перед тем, как поехать сюда отдохнуть.

Но, конечно, я не могу позволить себе просто отстать от него.

– Простите, но мне придется задать вам еще один вопрос по работе. Как думаете, кому-нибудь из знатных родов может быть выгодно избавиться от моей матери, княгини Черкасской? Или от всего рода?

Глава 13

– Аристократия постоянно режет друг друга, Ольга Николаевна. Особенно здесь, на юге, – улыбается Степанов. – Но, знаете, я вот так, сходу не могу никого припомнить. У вас были старые конфликты с Суриковыми и Аладьевыми, но не настолько серьезные, чтобы затевать что-то подобное. Разве что Синявские. Но у них, простите, кишка тонка. К тому же глава их рода сейчас капитан на торговом судне, ему не до сведения счетов.

Оглядываюсь. Горячий Ключ постепенно просыпается, и народу в парке становится больше. Люди примерно те же, что вечером: отдыхающие в пижамах, мамы с колясками непривычного дизайна, спортсмены и велосипедисты в коротких шортах.

И Степанов с охраной, тростью и вот этим доброжелательным «аристократия постоянно режет друг друга». Он удивительно хорошо сюда вписывается.

– Синявский?

В моей памяти что-то вспыхивает. Какое-то детское воспоминание – не то о сорванной помолвке, не то о чем-то еще.

«Они нас ненавидят», – княгиня расчесывает волосы у зеркала. – «Не бойся, Ольга, у них кишка тонка лезть».

Забавно, кстати – княгиня никогда не называла старшую дочку никакими уменьшительными именами.

Уж насколько мой родной отец из старого мира, кадровый военный, был строгим, он звал меня и «Оля», и «Оленька». А мать местной Ольги использовала только полное имя – резкое, звучащее лязгом металла.

– Да, это граф Глеб Синявский, – рассказывает тем временем хромая светлость. – Не уверен, что он заслуживает вашего внимания, Ольга Николаевна. Он далеко, и знаете, орать на подчиненных – это его потолок.

Степанов как будто с этим Синявским лично знаком. Хотя не исключено. Мало ли, где и когда они могли пересекаться. Россия большая, но дворянских родов с даром не так уж и много. Каждый на учете.

– А мой отец? Князь Реметов-Черкасский?

– Это уже второй вопрос, но пожалуйста. Ваш отец как раз был из тех, кого я не пустил бы к Его Императорскому Величеству ни в кое случае.

Мы останавливаемся у очередного фонтана. Он меньше, чем тот, куда я скидывала мажоров, зато с интересной статуей: Геракл целится в небо из лука как античное ПВО.

Герасим жестом спрашивает разрешения присесть на скамеечке, и светлость кивает. Сам он остается у фонтана: кладет трость на бортик и смотрит на воду. А я терпеливо жду продолжения. Потому что в воспоминаниях Ольги ничего подобного нет.

– Не знаю, насколько вас посвящали, но Григорий Реметов, ваш дед по отцовской линии, был народовольцем, – осторожно говорит светлость. – Одним из тех, кого схватили у тела Александра Второго. Смертную казнь ему не дали, он утверждал, что его заманили на место преступления обманом, но все равно полжизни провел в ссылках. Императорскую фамилию он ненавидел. А эти вещи, знаете, слишком часто передаются по наследству, чтобы этим пренебрегать.

Вот замечательно-то, у меня еще и народовольцы по линии Реметовых! Отца я помню плохо, но он вроде был адекватным. Так, ворчал иногда про «царское правительство», но с кем не бывает. И дядя тоже вроде не особо замечен в поддержке цареубийц и прочих террористов. Зато теперь ясно, с чего у нас Славик в гербы плюется – от деда, наверно, впитал.

Мда. И я еще мечтала вернуться на военную службу! Пол не тот, дара нет, образования нормального нет, плюс цареубийца в родне!

– Ольга Николаевна, на самом деле это условности, – мягко говорит Степанов. – Поверьте, личная верность важнее, чем репутация предков. Просто доказывать ее становится сложнее, только и всего.

– И что, вы пустили бы меня на императорскую аудиенцию?

– Может быть.

Степанов берет трость с бортика и улыбается. Глаза у него становятся совсем светлыми, прозрачными.

– Знаете, я даже удивился, когда увидел, как вы отчитываете Вячеслава за герб. Не ожидал. А теперь, Ольга Николаевна, спасибо за беседу, вам, наверно, пора идти.

Мы прощаемся у фонтана. Светлость повторяет, что готов вмешаться в историю с Боровицким, если это потребуется, но я отказываюсь. Посмотрим сначала, может, им и сегодняшнего хватило.

– Герасим, идем.

Телохранитель тяжело поднимается со скамейки. Я же подбираю подол платья и сажусь на бортик, в ногах Геркулеса. Щурясь, наблюдаю, как их светлость ковыляет в сторону водолечебницы, опираясь на трость, а Герасим по сложной траектории обходит двух мамочек с колясками, присмотревших его скамейку.

Очередной велосипедист в шлеме мчится по аллее, не снижая скорость. Вот это наглость! В этом парке, кажется, не хватает парочки лежачих полицейских!

Степанов останавливается пропустить его, но велосипедист дергает руль – и снова едет наперерез. Глаз отмечает шлем и платок, закрывающий лицо, и я вскакиваю с криком. Нецензурным, конечно же.

Слишком поздно!

Светлость отшатывается, уклоняясь от столкновения, роняет трость.

Велосипедист бросает ему под ноги что-то маленькое, блестящее металлом – и проезжает мимо, ни на секунду не снизив скорость.

Герасим вопит нецензурно, но он еще слишком далеко, шагах в двадцати. А я уже в трех.

– Бегите, Ольга, – голос светлости, почти шепот.

Степанов смотрит на маленький предмет у ног. Местная самопальная бомба похожа на железный тонометр с проводами. И, кажется, с таймером.

Велосипедист, видимо, ценит свою жизнь. Не ценил бы – бросил гранату.

На таймере шесть секунд.

Молнией мелькает мысль: эпицентр взрыва не будет большим, иначе эта сволочь сама не успела бы убраться подальше. И вокруг люди. Мамочки с детьми.

Пять секунд.

– Бегите!

Степанов знает, что не успеет – слишком близко, да еще и больная нога. Просто смотрит. Глаза прозрачные, как горная вода. Ослепляющая ясность последней секунды.

А я бегу.

Три шага, я подлетаю к бомбе, хватаю ее и швыряю в фонтан. Столб воды поднимается в дальней части. Вспышка огня и света, взрыв звучит как далекий гром. Секунда до страшного удара взрывной волны.

Падаю на Степанова, увлекая его за собой. Господи, помоги спасти хотя бы его.

Помо…

Глава 14

– Восемнадцать.

Хриплый смешок Степанова вырывает меня из забытья. Вздрагиваю, пытаясь понять, что случилось. Все тело болит, а кончики пальцев зудят, словно я рвала крапиву. Нет сил даже открыть глаза.

– Ольга Николаевна… Оленька…

Ощущаю прикосновение чужих пальцев к волосам – легкое, бережное. И понимаю, что лежу головой на плече у светлости. Кажется, это почти объятие. Полоски на его пижаме у меня перед носом, и пахнет кровью.

В тихом голосе Степанова – горечь.

– Все… в порядке… – кое-как выговариваю я.

Так, вроде боль схлынула, слабость постепенно отступает, я понимаю, что могу подняться. Только надо сначала слезть со светлости, а то он сам не встанет. И надеюсь, ему не сильно досталось. А то эти кровавые пятна на пижаме не дают мне покоя.

– Спасибо вам, – тепло и облегчение в его голосе.

Степанов на секунду обнимает меня, прижимая к себе, и отпускает.

Так, все, надо подняться и осмотреться. Сколько прошло со взрыва, пару минут? Кто-то – кажется, Герасим – подхватывает меня, поднимает и ставит на ноги. Удивительно, но я могу стоять и не падать, мешает только текущая из носа кровь. Кажется, она как раз на пижаме у светлости: об этом говорит расположение пятен.

Герасим тем временем склоняется над лежащим Степановым, проверяет, как он. Понимаю, что все в порядке, когда проштрафившийся телохранитель помогает светлости подняться и сует в руки трость.

Вот и ладно, мне так даже спокойнее. Надо только заткнуть нос чем-нибудь. И, наверно, умыться.

Так, а фонтана-то нет! Ни лука, ни Геракла, только разбитая чаша и груда мрамора. Вода бежит по щебенке.

Без долгих раздумий отрываю край подола от платья. Плевать, мне это платье все равно не нравилось. А там, где я надорвала, была зашитая Марфой дыра.

Вокруг тем временем становится людно. Появляются какие-то любопытствующие, приезжает толпа полицейских. За фонтаном в луже крови лежит чье-то тело, и я понимаю, что это труп велосипедиста. Подхожу ближе, чтобы взглянуть: застрелен. Я, конечно, не специалист по баллистике, но очевидно, что стреляли в спину. Вспоминаю, что слышала какой-то похожий звук почти одновременно со взрывом.

Тело лежит почти на прямой линии с лавочкой, где сидел невезучий охранник Герасим. Или везучий, тут как посмотреть: преступник мертв, а Степанов жив. Слышу, как он ковыляет ко мне – эти шаги сложно с чем-то перепутать. И еще трость.

– Ольга Николаевна, я видел, как вы поставили защиту из воды, – быстро говорит Степанов. – Вокруг фонтана. Если бы не это, не знаю, что было бы с нами.

Странно, я действительно вспоминаю что-то подобное. Я ведь успела подумать, что взрывная волна и осколки здесь разнесут. И за секунду до того, как прогремел взрыв, и мы упали на землю, фонтан словно накрыло прозрачной зелено-голубой полусферой.

Но это, наверно, был кто-то другой. Ольга же лишена дара.

– Каким образом, ваша светлость? У меня нет дара, и я не владею магией.

– Теперь, очевидно, владеете.

Глаза светлости прозрачные, как хрусталь, на губах улыбка. Это чуть скрадывает впечатление «маньяк из психушки» от его пыльной окровавленной пижамы, взлохмаченных волос, бледного до синевы лица. Приехал, бедняга, лечиться!

Мелькает мысль, что нужно спросить, что светлость имел в виду, когда сказал «восемнадцать», но он уже отходит – поговорить с кем-то из полицейских. Дать показания. Написать заявление о теракте.

Я залезаю в остатки фонтана в поисках воды. Как же там проверяется дар? С Ольгой чего только не делали, когда пытались обнаружить у нее дар, так что я помню минимум восемь способов разной степени унизительности.

Но бомбу, конечно, рядом с княжной никто не взрывал.

Итак, вода.

Я протягиваю руку и мрачно думаю, что так не бывает. Струя воды не может вот так взять и повернуться по моей воле. Нет, это физически невозможно. И звать бесполезно, это все чушь собачья.

Ну, вода. Идем-ка сюда.

Движение легкое, как выдох, как крылья за спиной. Не объяснить, если не знать. Ближе всего, как ни странно, фантомные ощущения от утраченных конечностей – такие, о которых рассказывают товарищи. Руки нет, а мышечная память осталась.

Только теперь я помню то, чего никогда не делала раньше.

Я взываю к дару, и вода тянется ко мне, собираясь струей. Складываюсь в танцующую на мраморе фигурку. Девушка в платье, с заплетенными в косу волосами и с автоматом Калашникова на плече. Хотя нет, автомат лучше убрать, тут его еще не изобрели. По крайней мере, тот самый АК-47.

Все, теперь это просто вода. Набираю ее в горсть, смываю корочку засохшей крови под носом и на подбородке. Ну все, теперь хорошо.

Едва успеваю умыться, как ко мне тоже подходят местные полицейские с предложением дать объяснения и показать документы, удостоверяющие личность – как будто я беру их на прогулку! А у Герасима и вовсе изымают табельное оружие – это теперь вещественное доказательство.

Следующие полчаса мы все капитально заняты. Потом до меня и до светлости добираются врачи, и я окончательно теряю нить событий. Степанов ясно, но вокруг меня тоже толпа желающих позаботиться о моем здоровье – вперемешку с полицией.

Герасим мелькает то здесь, то там с самым мрачным выражением лица. Ему что, светит не только выволочка от патрона, но и свеженькое уголовное дело за убийство? Да нет, вроде не должно – может и обойдется. Он же занимался этим по работе.

Во всяком случае, когда я в следующий раз оказываюсь рядом со Степановым, он ободряюще улыбается:

– Ну все, Ольга Николаевна, осталась самая скучная часть. Называется «лишить моих охранников премии».

В ответ на вопрос про увольнение Степанов вполголоса говорит, что с его образом жизни это чересчур расточительно. Не напасешься каждый раз нанимать. Да он за три года к этим привык.

– Ясно. Ваша светлость, а можно спросить? Мне показалось, вы сказали «восемнадцать»?

– А, вы слышали? В общем, сегодня у меня поставлен новый рекорд покушений. Восемнадцать за девять лет.

Да, и еще он над этим смеялся. Прекрасно помню. Это, кажется, было нервное, из-за стресса.

– Михаил Александрович, миленький, ну что же в нашем городе-то! На следующий год я лично куплю вам путевку в Пятигорск!

Прекрасно: к нам еще и направляется Елисей Иванович. Огромный, бородатый и недовольный, как медведь после спячки.

Степанов перекладывает трость в левую руку, а правую протягивает начальнику полицейского участка. Смотрит с улыбкой:

– Ну разве я смогу променять Горячий Ключ на Пятигорск?

Старательно делаю вид, что меня тут нет. Только способности становиться невидимой у меня, конечно же, не открылось. Так что не помогает.

Вскоре Елисей Иванович подходит ко мне и тяжело вздыхает:

– Ольга Николаевна, один вопрос, пока вы не ушли. Мы поняли, что у вас открылся дар воды. Но почему тогда молодой граф Боровицкого пришел ко мне с заявлением, что вы сожгли церковь и пытались убить его с помощью дара огня?